Страна Гонгури

Влад Савин

Страна Гонгури

– Если бы Сталин проиграл! Не было бы сталинского террора!

– Был бы троцкистский террор! Все то же самое, плюс спалить страну и народ, расходным материалом мировой революции. А при неудаче – повторить еще, уже в другой стране. Найдя страну – которую не жалко.

В. Итин "Страна Гонгури" – роман, написанный в 1919 г. В НАШЕМ МИРЕ.

Гелий – имя героя.

Содержание примерно соответствует "Алой звезде" – у нас отсутствующей.

Четвертый год страну разрывала на части гражданская война. Сначала была революция, вдохновленная самыми лучшими целями и самыми высокими идеями. Затем брат поднялся на брата, сын – на отца, мирные поля превратились в плацдармы, по городам прокатился фронт. И никто уже не видел иного выхода, кроме победы, последнего и решительного боя – после которого одна из сторон просто перестанет быть. Пощады никто не просил, да пленных и не брали. Так было – и будет, пока людям одной крови достанет безрассудства убивать друг друга.

И некому стало сеять хлеб – потому что все воевали. И незачем – потому что завтра его могли отнять. Тогда пришел голод. Рабочие падали без сил прямо в цехах у машин, женщины и дети – в бесконечных очередях возле закрытых хлебных магазинов. Голод не щадил никого и не различал фронта и тыла, от него умирали больше, чем от пуль врага. И самые слабые – первыми.

Тогда Вождь революции, Любимый и Родной, призвал к войне с голодом. Наводить порядок взялись железной рукой чрезвычайных комиссий, установив жесткое распределение и твердые цены. Чтобы добыть и доставить хлеб, были посланы особые отряды из преданных революции добровольцев. Хлебородные губернии теперь были ничьей землей, где всякая власть кончалась в десятке верст от железной дороги, там можно было встретить и банды, и дезертиров, и войска врага. Хлебные отряды уходили туда, как в неведомую страну, и везли назад не просто зерно – жизнь для голодающих городов, для рабочих и их семей. Иногда отряды не возвращались – и никто не мог узнать, что с ними стало.

Один такой отряд уже две недели шел по южной степи. Сто и еще два человека – все верные, надежные товарищи, готовые отдать жизнь за народную власть. Старшим в отряде был товарищ Итин – из числа тех железных героев революции, кто начинал с Вождем еще в прежние времена, пройдя огонь и суровую школу революционного подполья, каторги и ссылки. А самым юным из бойцов был Гелий – но это не было его настоящим именем: прибавив себе лишний год, чтобы записали в добровольцы, он заодно взял себе имя героя знаменитого романа Николая Гонгури "Алая Звезда" – о светлом и прекрасном будущем, где все живущие станут свободны и счастливы. Этой весной Гелий ушел из дома в революцию – взяв лишь гитару, что висела сейчас за его плечом вместе с винтовкой, узелок с полотенцем, мылом и сменой белья, карандаши и толстую тетрадь в красной клеенчатой обложке. По вечерам он пел своим товарищам, на привалах у походного костра.

Люди, проснитесь – хватит спать! Близок уже рассвет В наши ряды спешите встать – Чтобы увидеть свет. Старая жизнь – это тьма. Голод, нужда и грязь. Ночь – не закончится сама, За наше рабство держась. Хватит – покорности тюрьмы! За нашу правду – в бой! Мы – не рабы. Рабы – не мы. Все – в наш железный строй. Годы смирения – для святых. Счастья хотим – сейчас. Хватит – красивых слов пустых. Лишь справедливость – указ! Пусть пропадают семья и дом – Нам не о том жалеть! Весь старый мир – обречен на слом, В нашем пожаре сгореть! Или победа, или смерть. Третьего – не дано. И если многим придется пасть, Значит – так суждено. Или ты с нами, или ты – враг. Сейчас – не время любви! Нас били так – что стал наш флаг Цвета пролитой крови! Пусть нас простят погибшие зря, Убитые без вины. Когда повсюду всходит заря – Жизни одной нет цены. В крови и муках строит народ Мир самой светлой мечты. Ради него – мы рвемся вперед, Сзади сжигая мосты. Кто-то упав, не дойдет – и пусть! Слабые нам не нужны. Кто с нами вместе, в новую жизнь – Сильными все быть должны. Пусть уйдут все, кто не готов В светлом будущем жить. Кто не сумел снять с души оков, Через себя преступить. Наш первый шаг – из грязи и тьмы К миру новых людей. Чтобы они жили лучше, чем мы, Лучше и веселей. Наш первый шаг – к торжеству мечты, Через истории хлам. Чтобы потомки, спустя века Стали завидовать нам.

– Как война кончится, учиться пойдешь – говорил Гелию товарищ Итин – наш будешь, по таланту, народный артист, или поэт.

Еще в походном мешке Гелия, лежала та самая книга, заботливо завернутая в полотенце, но уже затертая и зачитанная до дыр. Про то, как молодой революционер, заснув в тюремном каземате, проснулся вдруг в далеком и прекрасном будущем, где все были друг другу как братья и сестры, давно забыв о голоде, нищете, несправедливости, с тех пор как прогнали эксплуататоров и паразитов. Там были светлые города из стекла и алюминия, электрические заводы и фермы, чудесные ученые лаборатории, быстрые воздушные корабли. Все жили в белых домах в пять этажей, вместо трущоб, занимались творчеством и наукой; люди летали уже к другим звездам и планетам, чтобы поднять там алый флаг объединенного Братства Людей; все тайны природы, и даже само время покорялись уже их разуму и воле. Гелий прочел всю книгу не раз, до самой последней страницы – но при каждой свободной минуте открывал снова, чтобы еще раз оказаться в том чудесном мире хотя бы мечтой.

– Это правда, что Гонгури в тюрьме все написал – спрашивал он – как же ему позволили?

– Он не писал – ответил товарищ Итин – жандармы не давали ему бумаги, и он запоминал все наизусть, шагая по камере из угла в угол двадцать шесть лет. А как революция его освободила, тут же все и записали, и напечатали.

– И очень правильно – сказал оказавшийся рядом боец в матросском бушлате, обмотанном пулеметной лентой – не поймет никак враг, что нам силы дает, как трудно ни было: какая тайна военная у нас есть, что мы не отступаем и не сдаемся никогда! А ответ простой – жили мы в такой тьме, что хуже чем в преисподней, и вдруг свет вдали блеснул, к другой совсем жизни, лучшей и справедливой! И потому любой из нас скорее умрет, чем покорится – зная, что этим свет тот приближает! Как на Шадре-реке те сто героев, что встали у моста против прорвавшейся броневой дивизии, погибли все – но врага не пропустили! Революция прикажет – я в огонь за нее шагну!

Три года назад Любимый и Родной решил вернуться в страну – хотя все знали, что его тотчас же арестуют, а может быть, и сразу убьют. Тогда сто тысяч рабочих старой столицы среди дня бросили свои фабрики и пришли к вокзалу, чтобы спасти Вождя – не сомневаясь, что их встретят там пули и штыки солдат. Но в тот день, первый из Десяти, перевернувших весь старый мир, солдаты сами присоединились к народу – и Вождь, выйдя на вокзальную площадь, вместо пролитой крови увидел счастливые и грозные лица, блеск штыков и алый кумач знамен. Он поднялся на танк, приведенный восставшими вместо трибуны, у белой стены вокзала, вскинул руку к синему августовскому небу – и сказал народу свое великое и правдивое слово.

И нельзя уже было вернуться в цеха и казармы. Будто в затхлой комнате распахнули окно. Старая власть вдруг сразу утратила весь авторитет и даже страх к себе – а полицейские и жандармы прятались, срывая ненавистные всем мундиры. Днем и ночью на улицах горели костры из наскоро разломанных заборов и сараев, а рядом собирались в восторге люди, чтобы говорить, спорить – и брататься навеки, расходясь товарищами. Из трактирных погребов выливали вино в канавы, ради трезвой и честной жизни – и в те дни на улицах пьяными были не люди, а псы. Видя пример столицы и бессилие власти, народное восстание прокатилось по огромной стране, как пожар по степи в засушье – отовсюду к Вождю ехали делегаты, и очень скоро было объявлено о выборах в новую, народную Думу; все сразу заговорили о новых, справедливых законах, которые будут приняты.

– Поначалу без злобы все было – рассказывал товарищ Итин – верили все, что будет сейчас равенство и братство. Что соберемся, закон по правде примем – и начнется совсем другая жизнь…

Товарищ Итин был одним из тех ста тысяч, что встречали Вождя в тот самый первый день. На привале он не раз уже рассказывал о тех великих днях – но бойцы просили повторить: наверное, каждый втайне представляя, что когда-нибудь он сам будет рассказывать детям и внукам о том, как сидел у костра с одним из ТЕХ САМЫХ, легендарных, и слушал историю, рассказанную им самим.

– Не научились тогда еще беспощадности! – говорил Итин – не знали, что гадов надо добивать: бывало, явных врагов с миром отпускали! Если б сразу – сколько бы товарищей наших живыми остались! Ничего – теперь мы уже без ошибки!

За революцию и народ Трудовой пролетарий идет. Сто миллионов в шеренге. Проверка линии – залп. Выстрел вдоль – Снарядополет, В десяти миллиметрах от лбов. Двадцать долой – Списаны в брак, Кто не выровняли шаг. Где тут враг? Не уползешь! Смерть свою под ногами найдешь! Мы идем – шар земной дрожит. Весь старый мир – в пожаре горит. Нас – не собьешь с прямого пути! Дружно идем. Коммунизм впереди!!!

– Хорошая песня! – говорили бойцы отряда – только конец суматошный какой-то. Будто – тикайте, хлопцы, пожар!

– Пожар мировой и есть! – отвечал товарищ Итин – весь шар земной запалим, чтобы жизнь прежняя проклятая в огне сгорела, без остатка. Чтобы – без всякого возврата!

В десятый день правительство и генералы решились на ответный удар – собрав верные им войска, юнкеров и гвардию. Танки расстреливали и давили наспех сооруженные баррикады, а следом шла озверевшая пехота, щедро напоенная водкой, добивая уцелевших. Наскоро собранные и вооруженные кто чем рабочие дружины стояли насмерть – но силы были неравны; был час, когда казалось уже, что все кончено. Центральный Комитет собрался в последний раз – ясно слыша уже шум боя: выстрелы, лязг гусениц и рев моторов. Даже верные дрогнули духом, и кто-то уже предложил – уходить в новое подполье, чтобы собраться с силами, и начать снова. Все готовы были согласиться – но встал тогда Любимый и Родной, и сказал:

– Вы слышите – идет бой. Там умирают за нас товарищи рабочие: что скажут они, если мы скроемся в этот час? Бесспорно, что каждый из нас ценен для будущей борьбы – но гораздо большая ценность и главная сила партии, это вера в нее народа. Разбитую организацию можно воссоздать – но потерянную веру уже не вернуть. Потому, ради будущего успеха, мы должны разделить судьбу восставшего народа – какая бы она ни была.

И никто не мог возразить Вождю, хотя каждый понимал, какая будет расправа – лишь немногие, выбранные по жребию, должны были скрыться, чтобы снова затем возглавить борьбу. Вождь был наравне со всеми – и ему выпало остаться. Сразу несколько из уходящих товарищей поспешили предложить свое место – но Вождь велел уже нести оружие, чтобы всем идти на баррикады, когда пришло известие, что враг отступает. К вечеру все было кончено – сам генерал-фельдмаршал, светлейший князь и брат государя, командующий гвардией и столичным военным округом, успел застрелиться, всех же прочих высоких чинов подняли на штыки и выбросили из окон обозленные революционные матросы и солдаты, взявшие штурмом Главный Штаб; лишенное воинской силы правительство во главе с государем было арестовано в собственном дворце.

– Но не захотел враг мира! – заканчивал рассказ товарищ Итин – не признали паразиты за народом трудовым его свободы. Надеясь порядок старый вернуть, призвали в помощь себе всех буржуев заграничных, эксплуататоров заморских, и даже тех из народа, кто темен еще правду нашу увидеть. Три года уже война идет страшная – но сломили наконец мы вражью силу в долгой битве на Шадре-реке, и совсем разгромили на Июль-Корани. Близко уже победа – и скоро настанет новая жизнь. Новая и прекрасная – потому что ничто не может быть лучше для трудового народа, чем коммунизм на всей земле!

Лишь один боец в отряде шел не в строю. Он плелся позади, вскинув на плечо винтовку; на привалах он последним молча протягивал миску кашевару и, получив свою порцию, ел в стороне от всех, не подходя к общему кругу, освещенному костром.

– Он в плен врагу сдавался, шкуру спасая – говорили бойцы – кто же в бой с ним пойдет, после такого? Шкура – он шкура презренная и есть!

Гелий еще не видел живых врагов. Они представлялись ему, как на плакате "Допрос красных партизан": мерзкие, сивые, хмельные и гнилозубые хари с сигарами, в белых погонах и золотых аксельбантах – или вообще даже не люди, а что-то вроде грязных животных, отчего-то мохнатых и пятнистых. Сдаться таким в плен было много хуже, чем погибнуть в бою – и Гелий, хотя единственный из отряда, кто не был на фронте, хорошо знал, как надлежит поступать бойцу революции даже в самом последнем случае:

Враги подступают все ближе. Команды доносятся, крик. Три пули последних в обойме, И жизни осталось – на миг. И кто-то кричит: сдаюсь я! И – вверх с белой тряпкой рука. Предателю – первая пуля! Предатель – гаже врага. Видны уж чужие погоны. И острые жала штыков. Без промаха – второй патрон свой В орущие морды врагов. Вы память о нас сохраните – Мы пали в неравной борьбе. Прощайте! За нас отомстите! Последняя пуля – себе.

Отряд шел по полям и дорогам, заходя в деревни и села; если первые дни больше занимались пропагандой, организовывали беднейших в комитеты и артели, учили крестьян грамоте, лечили, даже помогали в полевых работах – то когда урожай созрел, главным и самым важным делом стала заготовка хлеба для городов. Однажды пришлось отбиваться от налетевшей из леса банды; встретив дружный отпор и оставив несколько мертвых тел, нападающие так же быстро исчезли. В отряде один из бойцов был ранен пулей в живот и в тот же день умер – его похоронили тут же, в поле у перекрестка дорог, поставив столбик со звездой, над которым комиссар произнес короткую речь. Еще двое были ранены легко – перевязавшись, они шли дальше в одном строю со всеми.

Когда-то здесь были хорошо обжитые края, но теперь всюду можно было видеть запустение: поля заросли травой и сорняком, никто не ездил через провалившиеся мосты и не чинил размытый ливнями тракт. Только что закончился август, жаркий и грозовой; настали первые дни осени – теплые и сухие. И это было хорошо – будет хуже, когда начнутся дожди, и ноги станут утопать в грязи, липнущей комьями к сапогам. В небе летели птицы, тянувшиеся стаями на юг.

– Скоро на месте будем – сказал товарищ Итин, достав из полевой сумки карту – шире шаг!

Это было обычное село, какие раньше много раз встречались на пути. Дорога переходила в единственную улицу, по сторонам которой были разбросаны дома, отгороженные заборами; с открытой тыльной стороны виднелись огороды; посреди возвышалась церковь с покосившимся крестом. Улица была пуста, однако из-за оград на подходивший отряд настороженно смотрели множество глаз; женщин и детей на виду не было.

– Что баб и малых прячете? – весело выкрикнул товарищ Итин, шагая впереди отряда – не бойся, мы свои, не белопогонники, не обидим. Айда все наружу – разговор есть!

Отряд остановился. На пустом месте возле церкви – потому что там единственно был простор. Стали собираться крестьяне. Заросшие бородами, все они казались Гелию на одно лицо. Иные были одеты в потрепанные солдатские шинели со старательно споротыми погонами. Женщины в низко повязанных платках держались позади, прижимая к себе детей. Когда все собрались, Итин начал говорить речь, которую Гелий слышал уже не раз – в деревнях, где они были раньше; однако он слушал с восторгом и вниманием – потому что слова эти были столь пламенны и правильны, что не могли оставить равнодушным любого, кто только сам не принадлежал к врагам, эксплуататорам и паразитам. А крестьяне молчали – на лицах их нельзя было прочесть никакого ответа.

– Всем сейчас трудно – завершил речь Итин – но надо делиться. Чтобы все по справедливости было – и горе, и радость чтобы были одни на всех. Не для себя прошу хлеб – для народа трудового. Для тех, кто на фронте за вас бьется, чтобы прежние порядки не вернулись – и для тех, кто оружие делает, по четырнадцать часов в холодных цехах, фунт хлеба лишь в паек получая, а иждивенцы – по полфунта, и то, если хватает муки в пекарнях. Было зимой: клепальщик один, с бронемашинного, на час домой отпущенный, нашел жену свою с двумя детишками три дня уже не евших ничего – свой паек хотел отдать, так жена не взяла, и детям не позволила, чтобы у мужа силы были на революцию работать, чтобы белопогонники проклятые не вернулись. Так и ушел клепальщик с хлебом в кармане, через неделю лишь сумел снова домой – а семью его уже схоронили! И не у него одного – у многих так было: по весне крапиву и лебеду ели, вместо хлеба, но знали, что лучше умереть, чем позволить господам проклятым вернуться и снова на шею нам сесть!

Крестьяне слушали молча. Топорщилась солома на крышах изб. Крестьяне молчали – словно надеясь, что если они не согласятся, то отряд уйдет, оставив их в покое.

– Что молчите, сволочь! – не выдержал матрос – время сейчас такое, что кто не с нами, тот за врага: никому нельзя в стороне! Добром не хотите сдать излишек положенный – так будет по-нашему: сами все возьмем, что найдем! За мной, ребята!

Все было, как в других деревнях. Бойцы осматривали дома, сараи, погреба; зная, где обычно делались тайники, они находили мешки с зерном и мукой, картошкой и репой, несли на свет крынки с молоком, маслом и сметаной, яйца и кур, даже копченые окорока и колбасы. Крестьяне смотрели молча и угрюмо, но никто не смел сопротивляться хорошо вооруженному отряду. Одни лишь дворовые псы пытались вступиться за хозяйское добро – их откидывали в сторону прикладами и сапогами. А самых злобных – пристреливали, или докалывали штыками. По всей деревне слышались одиночные выстрелы и собачий вой.

– Ты прости, комиссар, что я вперед тебя – сказал матрос – я в прошлом еще году за хлебом ходил, и знаю: пока мы им речь, кто-то тишком да тайком по домам, успеть что спрятать получше. Скорее надо, а лучше сразу, с налета – и по амбарам, чтобы опомниться не успели. А кто несогласный – выходи! Сразу того в расход и спишем, как элемент безусловно враждебный!

И матрос удобнее перехватил винтовку.

– Может, так и легче – согласился товарищ Итин – да только не один хлеб нам здесь нужен. Если мы не просто власть, а еще и народная – надо, чтобы мужики эти хлеб давали не силе, а правде нашей подчиняясь. Чтобы – душой всей за нас встали. Силой любой может – и правый, и враг. А правда на свете одна – наша.

Дело было почти закончено; оставалось лишь мобилизовать достаточное число подвод с возчиками и лошадьми, чтобы под охраной доставить собранное на ближнюю станцию железной дороги. Однако уже было время думать о ночлеге. Собранные продукты были тщательно сосчитаны, переписаны и заперты в крепкий амбар, выставлены часовые, которым товарищ Итин сказал:

– За провиант – головой отвечаете. Чтобы ни крошки не пропало. Я захочу если себе что взять – стреляй в меня.

Отряд привычно располагался на постой – часть бойцов разместилась в домах побогаче, прочие же заняли стоящий на отшибе большой сарай с сеном, сложив там же отрядное имущество; рядом разожгли костер из разломанного на дрова ближнего забора и сели вокруг. Настало лучшее время в походе – свободное от устава, когда можно заняться личным: поговорить о чем хочется, и просто отдохнуть после маршем прошедшего дня; лишь водка не была дозволена, потому что сознательные бойцы революции – это не трактирная пьянь. Внизу журчала речка, за ней до горизонта уходила степь, с редкими кустами и невысокими холмами вдали. Позади, за домами деревни, огородами и лоскутами пашни, виднелся лес. Солнце стояло уже совсем низко; в небе зажглась первая вечерняя звезда.

– Места здесь красивые – сказал боец с перевязанной рукой – как война кончится, может быть приеду рыбки половить. С обрыва того, среди цветочков сидя. Скоро уже победа – и по домам. Первым делом, по улице героем пройдусь – звезда на фуражке горит, ремни скрипят, сапоги сверкают. Затем хозяйство поправлю, корову куплю, хату обновлю. Хороши конечно электрические фермы и трактора, как у Гонгури – но покамест и корова в хозяйстве очень полезна.

– О чем мечтаешь, деревня! – презрительно отозвался матрос – как война кончится, так будет вместо фронта трудфронт: строить, себя не жалея, и за планов выполнение биться, за тонны металла и угля, за урожай, за науку всякую передовую. Сказал Вождь: чтобы коммунизм победил, каждый должен способствовать, любым делом своим, словом и мыслью – каждую минуту. А ты – цветочки, корова, еще смородину у плетня вспомни! О своем мечтаешь, не об общем – значит, не в полную силу тянешь, и объективно, трудовому народу ты враг! А знаешь, что с врагом народа трудового делать положено?

– А ты не пугай, флотский! – сказал перевязанный, пытаясь свернуть цигарку – уж я в такую силу тянул, что врагу не пожелаешь, с мое пережить! За революцию я с самого первого дня, потому как происхождения самого бедняцкого: сперва батрачил, после солдатчина, раз-два в морду, как стоишь перед их благородием, скотина. А тут война – и шесть лет в окопах, где холодная вода по колено, а вшей с себя горстями собираешь – три года на фронте за народ трудовой, как до того еще три за отечество. На войне о завтрашнем вовсе не думаешь – там каждый день живым тебе, как подарок от бога, то ли будет, то ли нет, так что первый раз сегодня, помечтать право имею. А если сам ты такой сознательный, и за народ – так баб тех сегодня зачем прикладом?

– А нечего хлеб прятать! – зло бросил матрос – чтоб на базаре продать с прибылью, когда нам в паек одни сухари несвежие! Знаешь, что с клепальщиком тем стало – это ж я товарищу Итину про него рассказал? Через неделю, пришел он домой второй раз – жена с малыми в могиле, а в комнате пусто: все на рынок снесли, за еду. Умерли от голода – когда там мешочники поганые хлебом торговали, взял тогда клепальщик гранату – и на базаре том прямо в ряды! Патруль тут же – и в чрезвычайку его, ко мне. Законов мудреных я не знал, и судил по справедливости: наш провинился – на фронт, контра – сразу к стенке. А что тут судить – потому как сам так же бы сделал, отпустить хотел, и говорю – иди, но если еще раз, то на фронт тебя, без жалости. А он в ответ: сам желаю, чтобы на фронт, потому как жить мне теперь незачем! Уважил – а после пошел сам с хлопцами на тот базар, и всех, кого с хлебом поймали – в расход на месте! Гадье спекулянтское – всегда давил и давить их буду, как клопов! Ты не о них думай – о наших, кто сейчас без хлеба! Или забыл, как в городах весной – суп из крапивы ели?

– Зимой и крапивы не было! – сказал кто-то из бойцов – пайки лишь тем, кто в цехах, заставляли под надзором есть, чтобы семьям отдавать не смели – чтобы силы были у станка стоять! А иждивенцы – как могут! Приходила соседка к соседке, с дворовым комитетом: у тебя, Матрена, трое детей, и все живы еще, значит запасы какие-то втайне имеешь, показывай давай! На смену идешь – а навстречу тела мертвые на саночках везут. Не приведи господь – еще раз пережить такое!

– Нам все ж паек казенный положен – миролюбиво сказал перевязанный – хоть и сухари, а все еда. А этим как теперь быть, с их детьми малыми? Мир завтра будет, придешь ты домой – а там другой такой как ты постарался, и что тогда? В кого тогда – гранату? Если твою семью сейчас – тоже вот так?

– Верно! – сказал еще один боец – у меня вот тоже, жена с малыми в деревне. Земля у нас не пахотная, все леса, урожай чуть, самим едва хватает, а лишку и вовсе нет. А закон о хлебосборе – для всех один. И думаю вот – а вдруг, вернусь, а там – как здесь?

Все смотрели на матроса – а тот не знал, что сказать. Тогда заговорил сам товарищ Итин – и все обернулись к нему, в полной тишине. Потому как был товарищ Итин первым сподвижником самого Вождя – а значит и всей революции. И голос его был – как окончательный вердикт, спорить с которым могла лишь явная контра. А с контрой спорить не положено – ее следует уничтожать без всяких слов, как последнюю ядовитую гадину.

– Война идет – сказал он – как на войне, когда страшно в атаку подняться, под пули – а встаешь, чтобы победа была. Так и здесь – классовая война, она через каждого проходит, и никому нельзя в стороне. Отсидеться, о себе, семье своей заботясь – или хлеб свой долей в победу общую отдать? Не для себя забираем – ради дела великого и праведного. Потому что мы, Партия – авангард: лучше знаем, как всем распорядиться. Пусть даже против воли несознательных, кому свое дороже, это как – из окопа подняться страшно, и тебе взводный стволом в зубы. Убьют – так убьют. Голод – что делать! Потому ты, товарищ, думай – может, хлеб, семьей твоей сданный, хоть на шаг малый победу нашу приблизил. Ради счастья будущего – кто сам не доживет, так дети их счастливы будут. И потому, как трудно ни было – одна у нас всех дорога, скорее вперед. Зубы стиснув, кровь свою на камнях оставляя. Мы себя не жалеем – а прочие пусть хоть тыл нам обеспечат. Трудно им – а кому сейчас легко?

Все молчали. Лишь трещал костер, выбрасывая снопы искр. Кто-то рядом подбросил дров, стало светлее.

– Может, так оно и есть – наконец произнес перевязанный – у нас в батальоне конь был, Орлик. Просто чудо, а не конь. Геройский – однажды командира раненого спас: лег рядом, чтобы взобраться легче, и сам в тыл отвез. Умный – сразу соображал, откуда стреляют, где враг, где свои, и мины на дороге – как собака чуял. Год целый с нами был. Когда из окружения выходили, в лесах вяземских – других лошадей съели, на него рука не поднималась. Но день последний настал – кругом болота, чащоба непроходимая, и ни крошки нет. Мы уж терпели все, как могли – но сил нет, пришлось и его. Он сразу понял все – как человек плакал, кричал. Тошно всем было. А в ночь следующую – на прорыв пошли. Сначала молча, а как обнаружили нас, так не за свободу, за пролетариат, даже не "ура" обычное, а "за Орлика!" – и с такой злостью вперед, что в траншее вражьей никого живого не осталось! Так вот и вышло – победа наша, за жизнь невиноватого животного. Может, коммунизм оттого чуть ближе стал. Коммунизм – где все по правде будет, по справедливости.

– Скорее бы.. – ответил другой боец – устали уж все. Увидеть хочется – ради чего. Какая она – жизнь, за которую боролись. На Июль-Корани, когда мы под огнем залегли, головы не поднять – подбегает к нам партийный, знамя в руке, и орет – вперед, в самый раз последний, и войне конец, по домам! Жить всем хочется, и дома шестой год уж не были – но еще больше увидеть охота, какой он, коммунизм, строй обещанный, самый справедливый. Встали мы дружно и пошли. А партийного того сразу убило.

– Партийных уважаем: за спины наши не прятались – сказал третий – помню, впереди всех шли, со знаменами алыми, в черных кожанках. Зная, что враг их – в первую очередь на прицел. Говорят, из полутысячи их двадцать только осталось. Зато всем им Вождь, как вернулись – самолично ордена краснознаменные вручил.

– Из нашего батальона тоже после семнадцать было живых! – мрачно ответил еще один боец – возле "трехсотой", сам видел, ров в котором танк бы уместился, и телами мертвыми доверху: так ребят и схоронили – не было сил уж разгребать. Измена, не иначе – говорят, в расход за это вывели кого-то из спецов штабных. И комдив наш – под руку горячую попал.. А может – враги-изменники убили: ведь парень-то наш, рабочий, никакая не контра! Ну, разберутся – те, кому надо!

– А ну, отставить нытье! – рявкнул матрос – я вот тоже на Июль-Корани был, однако больше всего там другое помню! Как стоим мы после на самом гребне, среди окопов и блиндажей разбитых, солнце внизу на рельсах играет, и кажись, даже море вдали видать. И такая радость огромная, что победа наша – душа поет! А в память наших, кто там остался – после победы памятник поставим гранитный, в сто сажен высотой, чтобы за сотню верст было видно. Боец каменный со штыком склоненным – а на постаменте золотом имена всех, кто там погиб. И поезда мимо – гудок будут давать. Так Вождь сказал – значит, будет…

Июль-Корань брали весной – всего лишь пять месяцев назад. Гелий с восторгом слушал рассказы товарищей – как на неприступные высоты, залитые бетоном укрепрайонов, шли в атаку краснознаменные дивизии и полки – как на параде, в полный рост, с песнями, под музыку оркестров, через бешеный огонь врага, минные поля и колючую проволоку в десять рядов. Он жалел, что не был там, не успел – слушая о деле, которым через столетия будут гордиться свободные граждане Республики Труда:

– Пуль не замечали – как на параде шли. Раненые строй не покидали – пока могли шагать.

– Заранее приказ был – только вперед. Чтобы, если командиров всех убьют, все знали – вперед, и никак не иначе.

– Танки наши горели – а экипажи не выскакивали, стреляли. Чтобы – еще хоть один выстрел по врагу. И сами уже спастись не успевали – боезапас взрывался.

Штурм продолжался день, ночь, и еще день – пока враг не бежал. Отступил, разорвав фронт надвое – на востоке, все дальше откатываясь в степи, за Каменный Пояс, его воинство быстро превратилось в скопище разномастных банд, а на юге белопогонники бежали до самого Зурбагана. Это была победа, полная и окончательная; дальше врагу оставалось лишь то, что в ультиматумах именуется "бессмысленное сопротивление".

– А все ж на Шадре тяжелее было – заметил перевязанный, свернув наконец самокрутку – у Июль-Корани мы все-таки уже наступали, а там – неясно еще было, кто кого.

– Это кому ж неясно? – сразу подскочил матрос – ты что, сомневался, что коммунизм победит?

– Я на плацдарме был – сказал перевязанный – на том самом, за рекой. Такого пекла – за все шесть лет не видел: утром переправляют свежий полк нам в помощь, три тысячи штыков – к вечеру и на роту из него живых нет! "Градом" накроет – кто под залп попадет, ни тел не находят, ни самих окопов: лишь земля как сквозь сито сеяная, и в ней то подметки клочок, то осколок затвора! В дивизии Крючкова я был – в бою том самом, где он погиб..

– Помним Кузьму нашего – вставил кто-то – боевой был комдив! Просто воевал, и понятно – где враг? Вперед, и за мной! И в самом деле – в Шадре утоп, пораненый, как нам рассказывали?

– Не видел: врать не буду – ответил перевязанный – может, и в самом деле, утоп. Хотя говорили, сам слышал, что Кузьма наш все ж доплыл, но от ран уже на нашей стороне помер. А другие – что в бою его убило, еще до того. От всей дивизии после того боя едва батальон остался – а я даже не ранен был! Будто бог меня берег – и вот сегодня, в пустячном деле пулю поймал! Ничего – недолго уже до конца: как-нибудь доживу.

– Перекрестись – сказал второй боец – я, когда последний раз ранен был, выздоравливающим в команде при чрезвычайке состоял, до того как снова на фронт…

– В которой? – с интересом спросил матрос – давил я безжалостно контру, поскольку она, проклятая, сама подыхать не хотела, и даже временами наступала, искоренял я ее в двух ревтрибуналах, двух особых отделах и шести чрезвычайных комиссиях. И в той самой, по борьбе с контрреволюцией, еще – по борьбе с голодом, с сыпным тифом, с неграмотностью, с бесквартирностью, с бюрократизмом. Пальцев на руке уже не хватает, а сколько вражин в расход я лично вывел – и вовсе не счесть. Потому, как по науке арифметике трудового народа больше, чем паразитов – то если каждый убьет хоть одного врага, коммунизм уже и настанет! Дело нужное – а ты в которой был?

– А бог ее знает – ответил боец – все они одинаково виноватым билеты в один конец дают. Было это, когда декрет о ценностях церковных вышел. Приходим мы в лавру, длиннорясых всех в подвал согнали, а старший наш – к их главному, архиерею или патриарху, у входа двоих на часах поставил: меня и еще одного. Двери толстые, слов не разобрать, лишь голоса. Понять можно, что наш будто того уговаривает о чем-то, то грозит, то по-хорошему просит – а тот отвечает тихо, но упрямо. Долго так прошло – старший нас зовет. Мы входим, хотим уже того вести, и тут наш старший говорит – может еще подумаете, ваше святейшество? А тот – твердо так: не могу согласиться на богопротивное дело, потому как с богом там встречусь – и что ему скажу? Ну, отправили мы его к богу – как всех. Но сколько раз я видел, как за минуту до того даже мужики здоровые хуже баб воют, а тех поставили мы у стенки прямо там во дворе, так они на нас смотрели, будто сейчас не им умирать, а нам. Кому лучше знать – может, и впрямь там есть кто-то? Ведь верят же отчего-то – уж сколько лет!

Солнце заходило – небо горело желтым, оранжевым, багровым; на востоке же оно стало уже темно-синим, цвета густых чернил. Ветер стих, от нагретой за день земли исходило тепло; пахло лугом, сеном, травой. Горел костер, и в небе как искры загорались звездочки – одна, другая, третья.

– Нет бога! – заявил матрос – все лишь выдумки поповские, чтобы легче народ грабить. А на небе там никакой не рай – такие же солнца, как наше, только далеко. И живут возле них такие же люди, как мы. Верно, товарищ комиссар?

– Верно – сказал Итин – как есть другие континенты за океаном, так есть и другие планеты у далеких звезд. И живут там люди – может, кожа у них зеленая, или рост вполовину нашего – так ведь и в Африке народ на нас непохожий, а уж возле другой звезды… И правильно написал Гонгури – как у себя мы обустроимся, туда полетим, справедливость нашу нести. Может, помочь кому надо, своих эксплуататоров скинуть.

– Поможем – подтвердил матрос – пусть партия только укажет. Как у себя последних паразитов выведем, к звездам полетим, может быть и подсобить кому надо.

– Страсть как взглянуть на будущее то хочется – сказал кто-то из бойцов – так ли будет, как у Гонгури написано. Корабли летающие, города под стеклянными куполами. Выйдешь, глянешь – а небо цвета другого, и солнц на нем не одно, а три!

– Деревня! – насмешливо сказал матрос – куда выйдешь: ведь купол над городом оттого, что воздуха нет! Или – ядовитый он. Не сможешь ты там – под открытым небом.

– Зачем тогда туда лететь? – спросил боец – зачем город строить, ведь это ж сколько труда? Если все равно там – жить нельзя?

– А если там минерал ценный есть? – ответил матрос – как на Каре. Сам я там не был, но кто каторгу ту прошел, говорят: там даже крысы и вороны не живут. А люди – копают, в землю зарывшись, потому что рудники богатейшие; говорят, тот самый Гонгури их открыл, еще прежде чем в революцию пойти..

– Ад ледяной – сказал вдруг тихо Итин – вот, попы ад изображают: пекло, огонь, черти с вилами. Или же – холод. Лед, камни – и серое небо. Всегда серое – солнца не видно. Жизни – никакой нет. Лишь сто верст по реке, к югу – тайга. А мы бежали оттуда, вдевятером. Дошли – трое.

Все помолчали немного. Матрос сплюнул в костер, и продолжил:

– Таков-то был – зверский царизм. Ничего – это раньше нас туда гнали. Теперь мы – всякий контрреволюционный элемент.

– Нет уже там элемента, весь вымер – заметил кто-то – буржуи, к труду непривычные, и интеллегенты слабосильные, что с них взять. Друг мой в охране там был, рассказывал. Слухи ходят, трудармию туда пошлют, одну из новосформированных. Вот радость кому-то будет – войне конец, а вместо дома тебя на заполярные шахты! Или все ж брешут? Понятно, металл республике нужен – так ведь можно еще контры наловить?

– Не в том дело! – твердо заявил Итин – все построим: города, заводы, корабли. Но не это главное – а то, чтобы люди все изменились. Чтобы каждый себя спросил: ты сейчас делом своим, словом и даже мечтой помогаешь приблизить, или наоборот? Чтобы каждый сперва за общее дело – и лишь после за себя. Впервые сейчас мы историей командуем, как машинист паровозом: куда мы захотим, туда она и двинется. -Паровоз без рельс не пойдет – заметил перевязанный боец – ему тоже путь надобен.

Солнце наконец ушло за горизонт – хотя закат еще горел багровым. Ветер совершенно стих, было тепло. Звенела река. А в небесной вышине одна за другой проступали звезды – крест Лебедя, клубок Стожар, ковш Кассиопеи, змея Дракона, линия Орла и лоскут Лиры – похожие на искры костра, взлетающие к небу. Сидя у этого костра на голой земле, среди верных товарищей, Гелий слушал их разговор и думал, как прекрасна жизнь в переломные эпохи истории – когда каждый день проходит не просто так, а приближая к великой цели – и как хорошо при этом быть молодым, знать, что лучшее – впереди, и верить в самую передовую идею, освещающую путь негаснущей красной звездой – быть воедино со всеми при самом передовом и великом свершении в истории человечества.

Неба утреннего флаг Каждый день – к победе шаг. Или смерть, или победа. Сдайся враг, замри и ляг!

– Как взглянуть хочется, своими глазами – решился вставить он и свое слово – я бы всю жизнь отдал за один день там. И зачем Гонгури героя своего в конце назад вернул? Стал бы он там профессором истории, как предлагали. Зачем вернулся – из того мира в наш, обратно в тюрьму?

Все, вслед за товарищем Итиным и матросом, взглянули на него строго и осуждающе. И Гелий со страхом понял, что сказал что-то не то.

– А на тебя бы здесь рассчитывали? – сурово спросил Итин – Партия, Вождь, товарищи твои. А ты бы дезертировал – пусть даже и в коммунизм? Все захотят, куда легко – кто же тогда там встанет, где трудно? Революции – не по найму служат, а по долгу: там быть, куда дело пошлет!

– Правильно! – поддержал матрос – один раз себя пожалеешь, как сам не заметишь, что стал уже не наш, а "почти наш": в расход пока не за что, а довериться уже нельзя. По мне, такой хуже явного врага – с тем хоть все ясно: пулю сразу! Что говорить – прочь из отряда: завтра с обозом до станции, и домой!

Матрос взглянул на товарища Итина, ожидая его поддержки. Гелий испугался, что комиссар скажет "да" – окончательно и бесповоротно. Но Итин, чуть промедлив, покачал головой – нет.

– Балуете вы парня! – буркнул матрос – я для его же пользы, чтобы гниль малейшую без жалости выжигать! Как к зубодеру идти – если вовремя, так чуть только, а промедлишь – и весь зуб рвать надо! Урок ему будет – как коммунизму правильно учиться!

– На первый раз – простим! – ответил Итин – по первости и молодости.

Матрос хотел что-то сказать – но промолчал. Другие тоже молчали. Раз товарищ Итин сказал – так и будет.

– У нас тоже в полку, в команде музыкантской был такой же малый, даже еще младше – сказал наконец перевязанный – из гимназистов был, и потешались мы над ним, и шпыняли почем зря, и не по вине, как прежде старослужащие молодого. А сейчас бы встретил – место бы свое у костра этого уступил, и паек последний отдал. Потому что спас он нас всех – оказался тем самым барабанщиком, о котором песню сложили:

Заковали барабанщика в цепи Посадили в каменную башню Самой страшной мучили пыткой Но не выдал он военную тайну.

– Не барабанщик был, о ком песня, а трубач – сказал второй боец – у Июль-Корани было, когда полк у "трехсотой" залег, огнем прижатый, и начали по нам уже их минометы пристреливаться. Надо вперед, броском – хоть половина добежит, и в штыковую – иначе все там останемся, и без пользы! А не решиться никак, потому что пулеметы – головы не поднять! И встал тогда первым трубач наш шестнадцатилетний, во весь рост, трубу вскинул – и сигнал к атаке, а вокруг него пули и осколки дождем. Если уж он – нам лежать стыдно стало: поднялись мы все дружно, штыки вперед, и пошли. А что после с ним случилось – так никто и не видел, из живых. И тела нигде не нашли.

– С кем спорить будешь: на моих глазах все было! – отмахнулся перевязанный боец – когда мы, с марша уставшие, все уснули, и тут "лешаки" подкрались, и часовых успели уже без выстрела снять.