Закаспий; Каспий; Ашхабад; Фунтиков; Красноводск; 26 бакинских комиссаров

- Ничего... Ровным счетом ничего, - снова твердо выговорила она. - И чем раньше поймешь, что не любовь тебя влечет ко мне, тем будет лучше для нас обоих.

- Ну ты позволишь хотя бы иногда бывать у тебя?

- Нет, Николай Иваныч, нет. Чем скорее мы забудем друг друга, тем быстрее изгладится из моей памяти прошлое.

Он молча оделся, все еще надеясь, что Лариса остановит его. Однако ее губы были плотно сжаты и лицо сосредоточено. В глазах у нее не было ни тени сомнения.

- Прощай, - произнес он, взявшись за дверную ручку.

- Прощай, Николай Иваныч, видно, на роду мне написано быть одной. - Лариса поцеловала его в щеку и осенила на дорогу крестом.

Для него это был удар. Больше того - удар неожиданный. Только отойдя от дома, он начал догадываться, что все его колебания очень чутко улавливались Ларисой и наконец вылились в резкое и решительное «нет". Деньги, которыми он намеревался окончательно снять с ее души тяготы и сомнения, сыграли обратную роль. Они унизили ее.

Утром Игнат поднял его задолго до рассвета. Лесовский пришел на станцию, залез в тамбур. Поезд был «бочковой» - сплошные цистерны. Двинулся, загремел на стыках рельс и на стрелках, словно гром разразился над вселенной. Инженер смотрел в темноту на красные квадраты окон, сонно думал: «Рано встает рабочий люд... А Лариса Евгеньевна, наверное, спит и горестей не знает...» Больно опять стало за нее и за себя. С отвращением смотрел Лесовский на Бахар, когда поезд проносился мимо, не останавливаясь. Где-то совсем рядом, кажется, вон за теми высокими деревьями пряталось приземистое, с крылечком, здание приставства...

XV

На склонах гор и в ущельях все также горела в ямах арча. Наемные батраки-персы рубили деревья, сжигали их и везли уголь на станцию. Все также близ лесных массивов, на землях Теке-хана и гапланцев, несмотря на определение кяризного суда «прекратить работы на обоих кяризах», копались новые галереи. Первым нарушил судебное постановление сам Теке-хан, которому казалось, что арчин Мамедяр нечестно выиграл дело в суде. Мамедяру же и его людям показалось, что это их напугал Хазар-хан - если бы не он, они бы никогда не согласились сворачивать работы на своем кяризе. Страсти постепенно раскалялись. И вот удобный случай. Едва сменился в Асхабаде командующий, Мамедяр тотчас отправился к генерал-лейтенанту Лешу, высказал свои жалобы, сдобрив их богатыми подарками. Леш вызвал Юнкевича, распорядился послать на кяриз специалистов, а решение кяризного суда отменил. Теке-хан запоздало тоже бросился к генералу Лешу. Тот развел руками: «Ничего поделать не могу, милейший». Тогда Теке-хан пошел к графу Дорреру: «Выручай, не знаю, как быть». Граф настрочил петицию на имя генерал-губернатора Туркестана. Жалоба эта пролежала в Ташкенте не рассмотренной (не до нее было - началась война) больше года. Видя, что пособничество его не возымело действия, Доррер, находясь по делам службы в Ташкенте, пробился к самому командующему Туркестанским краем, 'генералу Мартсону. Тот пообещал в самом скором времени разобраться и переправил жалобу Теке-хана военному министру России. Наконец, когда на пост начальника Закаспийской области заступил генерал-майор Калмаков, из Петербурга пришло решение. «Начальник области генерал-лейтенант Леш не имел права отменять решение кяризного суда, а новый командующий генерал-майор Калмаков - поддерживает Леша». Военный министр, генерал от инфантерии Михневич предписал решение суда, окончившегося когда-то мировой сделкой, оставить в силе. Тотчас судебный исполнитель с полицейскими, а с ними несколько ирригаторов отправились к Теке-хану, замерили дебит его кяриза и ахнули - всего двадцать литров... Поехали к гапланцам, произвели замер у них: оказалось, сто тридцать два с половиной литра в секунду.

Прошло еще несколько дней, и вот в аул Гаплан приехал со своими нукерами пристав Султанов, привез техника по ирригации Кондратьева и плотников. Следом прикатила арба с лесом. Гапланцы сбежались к своему кяризу. Пристав оттеснил их в сторону, сказал повелительным тоном:

- Арчин Мамедяр и вы, уважаемые бедняки! Командующий Закаспийским краем генерал-майор Калмаков приказал мне восстановить на вашей земле справедливость, определенную мировыми судьями три года назад. Надеюсь, Мамедяр, память у тебя за это время не ослабла, и ты помнишь, что при генерале Шостаке в твоем кяризе было всего шестьдесят литров, а у Теке-хана - восемьдесят. Теперь же - все перевернулось вверх ногами, поэтому все надо поставить на неги. Сейчас этот господин, техник Кондратьев, и рабочие установят два деревянных водослива. По одному вода пойдет на поля гапланцев, по другому часть воды отдадим Теке-хану. Советую тебе, Мамедяр, быть благоразумным и не мешать справедливому делу.

- Ладно, Султан-бек, слишком много ты говоришь. - Мамедяр пальцы сжал в кулаки. - Делай свое черное дело, раз приехал.

Плотники тут же сгрузили доски, установили временный верстак, взялись за пилы и рубанки. Работа закипела. Гапланцы постояли, наблюдая за ними, затем, отошли и сели в сторонке.

Кондратьев хлопотал над чертежами, давая плотникам точные расчеты, чтобы, не приведи бог, ошибиться. Надо соорудить водораздел так, чтобы вода шла по двум желобам точно в том количестве, какое было определено когда-то кяризным судом. Тут бы и грамотный человек поломал голову, чтобы сделать правильный расчет, а Кондратьев в математике смыслил слабо. Почесывая затылок, никак не мог сообразить - как разделить поровну воду на два кяриза, если в одном двадцать литров, в другом сто тридцать с половиной, а надо по шестьдесят семь с половиной, как это определено судом? Долго соображал ирриггтор и наконец дал расчеты. Гапланцы же оказались куда смышленнее техника из земства. Как только плотники начали сбивать желоба, Мамедяр подошел к ним:

- Почему делаете одинаковые водосливы? Нет, так не пойдет!

- Все правильно, - возразил Кондратьев и оттолкнул Мамедяра. - Будешь ты еще меня учить! Можно подумать, у меня своих умных голов не хватает!

Султанов тоже подскочил к арчину, замахнулся камчой:

- Эй, дурак! - крикнул он со злобой. - Если сейчас же не уйдешь и не уведешь своих людей от кяриза, я арестую тебя и отправлю в тюрьму, как самого злостного саботажника!

- Ладно, пусть будет по-твоему. - Мамедяр, с трудом сдерживая себя, отошел и увел к кибиткам остальных.

Плотники продолжали работу до позднего вечера, но водосливы пока еще не были готовы. «Пора бы и отдохнуть, - сказали они Кондратьеву. - Мы ведь не десятижильные...»

Техник с рабочими, опасаясь оставаться в ауле после ссоры с Мамедяром, отправились в аул Теке-хяна, - там и заночевали. Пристав, настороженный грубым поведением гапланцев, выставил на место постройки водосливов Двух нукеров, и тоже уехал в Бахар.

На кяризе наступила тишина, но не надолго. В ауле Мамедяра в эту ночь никто не спал. Каждый понимал, что с ним случится, если власти вдвое урежут воду! Да и вообще - где справедливость? Как можно делить воду с Теке-ханом поровну, если в его ауле имеют на нее право всего двадцать четыре человека, а в ауле Гаплан - сто двадцать! Под утро сошлись наиболее решительные дехкане, подкрались к сторожившим кяриз нукерам, обезоружили их, связали, и деревянные желоба сломали и искрошили лопатами в щепки. Зная наперед, что не обойдется без дальнейшего скандала, все вооружились в ожидании Султан-бека. И он приехал, вновь с нукерами, едва поднялось над пустыней солнце. Одновременно прибыла толпа из аула Теке-хана, пристроилась к нукерам пристава. Среди людей текинского хана был Бяшим-пальван, поскольку жил он в его ауле, выполняя все требования Теке-хана и, как говорится, зерно на лепешку получал у него.

- Вах-хов! Что же это тут наделали?! - воскликнул он с присущей ему наивностью, увидев разбитые желоба и вырытые новые арыки.

- Поистине правда высказывается языком самого бескорыстного! - подхватил слова Бяшима стоявший впереди толпы Теке-хан. - Наш пальван, всему миру известно, водит дружбу с арчином Мамедяром, но и он до глубины души возмущен его необдуманным поступком.

- Харам-зада! - злобно проворчал Поллад. - Если уж Бяшим обвиняет своего верного приятеля, то что остается делать нам!

- Люди, вы слышали, что говорят ваши добрые соседи?! - прокричал, обращаясь к гапланцам, Султанов. - Давайте не будем заводить распрю! Я приказываю вам, как пристав, как представитель власти, бросить оружие и выдать мне Мамедяра и всех других зачинщиков бунта. Вы знаете, кто сломал водосливы!

- Ишачий хвост тебе в глотку! - выкрикнул кто-то из толпы. - Проглоти его и подавись.

По толпе прокатился сдержанный смех. И едва наступила тишина, послышался голос Мамедяра:

- Я сам отдамся в твои руки, Султан-бек, но сначала ты верни мне и моим людям все те деньги и добро, которое мы истратили на рытье кяриза. Садись, давай подсчитаем, сколько на кирпичи ушло, сколько на лес и цемент, сколько на содержание рабочих-кяризников и инженера, сколько на подарки господам генералам Шостаку, Лешу и Калмакову. Когда ты вернешь все, что мы истратили, тогда и отдадим воду, а я сам заложу руки за спину и отправлюсь в тюрьму! - Мамедяр замолчал, поискал глазами кого-то в толпе сторонников Теке-хана и, найдя, разразился угрозой. - А тебе, Бяшим, злые духи в аду будут кланяться, когда на тот свет отправишься. Они очень любят тех, кто предает своих друзей, и особенно бедняков!

- Хов, Мамедяр, да ты что! - испуганно прокричал Бяшим. - Какой я предатель? Я всегда за тебя был, Мамедяр, и сейчас моя душа и мысли с тобой. Я не знал, что это ты со своими разломал корыта у кяриза. Если бы знал - сам бы на помощь пришел!

- Дурак безмозглый! Заткните ему глотку! - приказал Теке-хан.

Поллад, казалось, только и ждал этих слов. Он схватил за шиворог Бяшима и потащил его к Теке-хану, да, видно, не на того напал. Пальван отшвырнул его плечом, затем ударил наотмашь по шее, Поллад зарылся в грязь носом. Понимая, что сейчас на него накинутся другие нукеры, Бяшим отбежал в сторону. Теке-хан властно приказал:

- Пальван, если ты считаешь себя человеком из рода Теке-хана, то иди и помоги Султан-беку арестовать этого ублюдка - гапланского арчина.

- Хан-ага, этого я сделать не могу, - Бяшим развел руками и, не зная куда их деть, спрятал за спину.

Толпа бедняков разразилась смехом, и тут терпению Султанова наступил конец. Выхватив револьвер, он выстрелил над головой.

- Вы, ушибленные богом ублюдки! - рычал он сквозь зубы. - Или вы немедленно выдадите своего арчина и всех виновных, или я сожгу ваши вонючие кибитки.

Толпа не отступала, и кто-то даже посмел дернуть лошадь пристава за узду, затем ударили ее тельпеком по морде. Нукеров тоже принялись стаскивать с коней, стыдя и ругая самыми скверными словами. Султанов выстрелил снова, и на этот раз не вверх, а в кого-то из дехкан. Раненый завопил во весь голос. Принялись стрелять из ружей и нукеры. Толпа гапланцев дрогнула и побежала к аулу. Этого только и надо было приставу.

- Хватайте арчина! - закричал он, стегая убегавших людей камчой. - Арчина, сволочи, берите. Он один за всех ответит!

Мамедяра сбили с ног, скрутили ему руки, связали и бросили в арык. Схватили еще несколько дехкан, остальные бежали - кто в поле, кто спрятался за могильными плитами старого кладбища. Бяшим-пальван, ошарашенный случившимся, не зная, что ему делать, долго топтался на одном месте и только взмахивал руками. Разгневанный Теке-хан, видя, что победа на его стороне, подошел к пальвану и плюнул ему в лицо.

- Проклятый безумец, да я тебя голодом уморю! Это ты виноват во всем!

- Хан-ага, за что ругаете?

- Разве не ты помогал во всем Мамедяру, когда Лесов-хан воду искал на кяризе? Ты все знал, сучий сын, но ты не сказал мне ни слова... Провались под землю, прочь с моих глаз... Нет тебе места в моем ауле!

Бяшим, пятясь, отступал от хана, а тот все больше и больше разражался гневом. Рука «благородного» Теке-хана, однако, не могла подняться на простого бедняка, это своевременно понял Поллад и пришел на помощь. Видя пальвана поверженным, Поллад зашел сзади и ударил его кулаком по голове. Бяшим лишь пошатнулся, но тут налетели на него другие нукеры и принялись избивать. Свалив наземь, они топтали его ногами, били сапогами, стараясь попасть по лицу. Затем кто-то испуганно крикнул: «Вах-хов, жив ли он?!», и нукеры оставили свою жертву.

Очнулся Бяшим не сразу. Когда он открыл глаза, то увидел над собой нукеров пристава. Один из них поливал на окровавленную голову пальвана из фляги, а остальные, в том числе и сам Султанов, ждали, когда он очнется.

- Ну, что! - захохотал пристав. - Доболтался своим глупым языком?! Вставай, скотина! Ты у меня еще не так поваляешься. Ползать в ногах будешь, молить о пощаде. Вставай, тебя давно ждет тюремная камера!

- Султан-бек, не тронь его, - тихо, но властно попросил Теке-хан. - Он свое получил. Этого ему на всю жизнь хватит. Иди в аул, батрак, и чтобы я никогда не слышал твоего подлого голоса! - Теке-хан толкнул его в спину, и Бяшим, пошатываясь, пошел, не видя ничего перед глазами.

Ночью он уехал в Асхабад, к Лесовскому, рассказал ему обо всем, что произошло на кяризах, и через два дня, вернувшись, заболел.

Через несколько дней, когда волнения поутихли, инженер Кондратьев и его плотники вновь построили водосливное сооружение и пустили воду из кяриза на поля Теке-хана. Султанов, взяв слово с бунтовщиков, что впредь они не посягнут на закон и определение суда, приказал, чтобы сельчане выбрали себе другого арчина.

Все это время Бяшим-пальван лежал в своей кибитке и скрежетал от обиды и ненависти зубами. Старуха-мать ухаживала за ним и молилась аллаху, чтобы исцелил его боль и отогнал болезнь.

Наконец, Бяшим поднялся на ноги, стал собираться в дорогу. Снял с терима старенький хурджун, бросил в него несколько кукурузных початков, кусок соли, лепешку, надел пиджак, шапку и, торопливо обняв мать, вышел из кибитки. Отойдя от аула, Бяшим свернул в первую же ложбину и зашагал в сторону гор, не зная пока, куда он идет. Главное для него было уйти подальше, чтобы не нашли ханские нукеры.

Ложбина постепенно становилась все шире и шире и перешла в ущелье, над которым с обеих сторон нависали громады гор. Конца этому ущелью не было видно. Он сел на камень, передохнул немного и стал карабкаться в гору, цепляясь за выступы скал. Выбравшись наверх, долго не мог отдышаться - сидел и смотрел На островки красных маков, словно кровью заливших склон. Солнце уже опускалось за хребет, согревая цветы теплыми вечерними лучами, и они вытягивали свои тоненькие шейки, словно провожали уходящее светило. В горных деревцах, разбросанных по откосам и на склонах, щебетали птицы, готовясь к ночлегу. Бяшим подумал: «Скоро наступит ночь, надо найти подходящее место для ночлега». Огляделся и пошел в сторону заходящего солнца, где виднелись заросли арчи. Взобравшись на самую вершину, Бяшим посмотрел на предгорную равнину и увидел в сумерках движущиеся огоньки. Огни были так далеко, что беглец не сразу догадался что это такое. Лишь далекий паровозный гудок разъяснил загадку. Бяшим вошел а арчовый лес - в нем было гораздо прохладнее, и это испугало его: «Не замерзнуть бы ночью!» Но тут он увидел в горе, заслоненной деревьями, большое круглое отверстие, что-то в виде пещеры, и уходить раздумал. Несколько минут он приглядывался и прислушивался: нет ли в пещере зверя, затем поднял камень и, немного приблизившись, бросил внутрь. Тотчас оттуда взлетела какая-то небольшая птица. Поняв, что в пещере никого нет, Бяшим осторожно вошел в нее. Сунув руку в хурджун, он нащупал спичечный коробок, чиркнул спичкой и осветил каменный грот. Пахло в нем козьим или овечьим пометом. Бяшим догадался: «Чабаны сюда загоняют скот, и сами отдыхают в жару». Тут же Бяшим усомнился, ибо никогда не слышал, чтобы текинские чабаны гоняли пасти овец в лес, да еще к самым вершинам Копетдага. «Скорее всего здесь пасут своих коз нухурцы или курды!» Утвердившись в этой мысли и успокоившись, Бяшим сел, привалился спиной к стенке и сразу почувствовал, как устал. Стал думать, что ему делать завтра? Не сидеть же все время в этой пещере. Кончится вода во фляге, лепешка и кукуруза, а потом как быть? Не умирать же с голоду! Бяшим решил, что завтра, как проснется, отправится в сторону Нухура. Горные туркмены никогда не выдадут его Теке-хану, поскольку сами враждуют с ним...

Проснулся Бяшим на рассвете от жалобного блеянья овец. Сообразил мгновенно: «Раз овцы, значит и люди!» Сунул руку в хурджун, вытащил нож. У входа в пещеру послышались голоса - разговаривали персы - Бяшим понимал их язык, да и сам умел говорить по-персидски. «До обеда поспим, - сказал один, - потом поедем дальше». Другой отозвался: «Лошадей тоже поставим в пещеру?» Первый небрежно ответил: «Ай, привяжем к дереву!» Бяшим, прижимаясь спиной к стене, крадучись, пошел к выходу. Он хотел незаметно выскочить из нее и спрятаться. Но только он высунулся, как сразу же был замечен. Оба перса испуганно вскрикнули и выхватили пистолеты. Грянул выстрел. Бяшим присел - пуля взвизгнула возле уха. Наверное вторым выстрелом его пристрелили бы, но один из них узнал Бяшима.

- Погоди, Фирюз, кажется, я его знаю. Ты, пальван, из того текинского аула, где я строил кяриз?

- Дженг! - испуганно и удивленно вскрикнул Бяшим, вставая на ноги.

- Ты один? - спросил Али Дженг, подойдя ближе.

- Один. - Бяшим радостно улыбнулся. - Я ушел от Теке-хана. Нет мне места в его ауле.

- A v н?с мясо кончилось, ходили за овцами в Каракумы. Твой Теке-хан, по моим подсчетам, не доплатил мне за работу в кяризе целую отару овец. - Али Дженг зло засмеялся и пригрозил: - Он мне дорого заплатит за все мученья в сыром подземелье. Я все думаю, как бы у него младшую жену украсть. Говорят, она персиянка, купленная им у курдов, а те украли ее в Ширване. Скажи-ка, пальван, а если послать бумагу Теке-хану, мол, не отдашь молодую гелин, то я буду таскать у тебя баранов, пока ни одного в отаре не останется, - что он ответит?

Бяшим молчал, лихорадочно думая: «Как хорошо, что я встретился с ним! Он не даст пропасть мне в этих краях».

Али Дженг отошел к стоявшей у дерева лошади, покопался в хурджуне, принес лепешку и в банке жареное мясо. Усевшись у входа в пещеру, пригласил Фирюза и Бяшима.

- А разве вы не в этой каменной кибитке живете? - спросил, жуя лепешку, Бяшим.

- Ты чудак, туркмен, - Дженг засмеялся. - Разве заставишь перса жить в пещере! Здесь мы останавливаемся на отдых, когда надо.

Пообедав, персы сели на лошадей и тихонько поехали, подгоняя овец. Бяшим поплелся пешком. Когда выехали из арчового леса, взору открылся вид на долину и небольшое селение, - в нем и жил Дженг у своего друга с тех самых пор, как бежал из кяриза.

XVI

В штабе командующего Закаспийским краем экстренное, чрезвычайной важности совещание. Съехались начальники уездов, приставы, ханы - владельцы селений, арчины и другие господа, кому вменено участвовать в совещаниях такого рода. Скобелевская площадь до самых ворот военного собора заставлена легкими повозками. У входа в штаб стоит усиленная охрана.

Ровно в десять генерал-майор Калмаков, тяжело переставляя ноги, словно на ходулях, вышел с папкой из кабинета и направился в заседательный зал. Невысокий рост генерала, седенькая стандартная бородка, характерная для большинства русских генералов, страдальческое от болезни выражение на лице вызывали у собравшихся настороженность и плохо скрытое недовольство.

- Господа, не стану ублажать вас фронтовыми сводками, вы и без меня о них прекрасно осведомлены. Одно могу сказать, - не для печати, разумеется... Господин Чайкин, это вас касается. - Калмаков кивнул склонившемуся над блокнотом корреспонденту газеты «Асхабад» и вновь обратился к собравшимся: - Могу сказать, что коли дело дошло до призыва туземцев на тыловые работы, - конца войны, следовательно, не предвидится. Итак, господа, получен правительственный указ о мобилизации населения окраин России на тыловые работы. Полный текст сего указа получите у действительного статского советника. - Генерал посмотрел на Дуплицкого, сидящего слева, за приставным столом. - А я пока высвечу самые главные пункты, на которые следует обратить особое внимание. Прежде всего, необходимо учесть, что указ следует исполнить с наименьшей затратой времени, в кратчайший срок, а по сему во всем должна быть четкая согласованность между уездным начальством и арчинами аулов. Призыву на тыловые работы в ближайшую очередь подлежат инородцы от девятнадцати до тридцати одного года... Рекомендуется с подлежащими к мобилизации провести соответствующую разъяснительную работу - известить и растолковать, что инородцы, доныне не несущие тягостей настоящей войны, теперь государем-императором призываются на остальное время войны на тыловые работы за плату и с продовольствием от казны... Все, так сказать, для них условия.

- Да уж куда еще лучше! - поддержал начальника области граф Доррер. - Солдат на войне, как мух, бьют, а эти за их спинами будут в обозах службу нести. Поистине, милостив наш государь-император!

- Деликатность его величества неподражаема!

- У царя на всех добра хватает, - послышались угодливые реплики господ заседающих.

- Если бы еще добро добром оплачивалось! - скептически усмехнулся Калмаков. - Нынче, пользуясь военной обстановкой и отсутствием надлежащих сил в крае, на Хиву опять иомуды напали. Генерал-губернатор края Мартсон мечется - не знает, как справиться с разбойником Джунаидом. С самого февраля сей главарь властвует в Хиве, объявил себя хивинским ханом, казнил нескольких сановников хана Исфендиара, открыл пальбу по русскому отряду, порвал провода телеграфные между Ургенчем и Петро-Александровском... Правда, на сегодняшний день отряд генерала Галкина отогнал Джунаида от Хивы, но надолго ли? Не исключено, господа, что мобилизация иноземцев на тыловые работы вновь приведет к активности силы главаря иомудов. От всех нас требуется недюжинная способность в обращении с иноземным населением, согласованность с ханами, баями, духовенством.

- Да уж договоримся, ваше превосходительство!- вновь вставил словцо кто-то.

- Если судить по нынешнему положению в уездах, то трудности будут еще значительнее, - не согласился Калмаков. - Я не успел еще толком осмотреться в Асхабаде, а меня уже засыпали сведениями о происшествиях. К слову сказать, большинство из них связано с волнением иомудов. Не будь столь наглым этот Джунаид, разве бы посмел некий житель Джебела, Берды Гельды, отказаться от работы по пескоукреплению на железной дороге? Или кровавая распря близ кяриза Теке-хана! - Калмаков бросил взгляд на Доррера. - Граф, не поступили ли какие-либо дополнительные сведения об убийстве пристава Султанова?

- Пока нет-с, ваше превосходительство... Но у меня есть свои соображения по этому делу. Сегодня мной приглашен на беседу господин, некоторым образом связанный с этими событиями.

Теке-хан, важно сидевший в углу кабинета, в кресле, услышав о гапланцах, мгновенно оживился:

- Господин генерал, Султан-бека зарезали люди Мамедяра. Не надо было отпускать Мамедяра. Тюрьма для него - самое удобное место.

- Не все так просто, хан. - Доррер с сожалением улыбнулся. - Вся беда в том, что у твоего соседа Мамедяра есть свои заступники. - Граф Доррер вновь повернулся к начальнику области, - Я не думаю, ваше превосходительство, чтобы дело, связанное с убийством Султанова, хоть как-то касалось волнений в Хивинском ханстве.

- Дай бог, - разуверился в своих предположениях Калмаков. - Но как бы то ни было, господа, ваши прямые обязанности - проявлять самые решительные действия. Ведь до чего дошло! Какие-то голодные солдатки из Романовского поселка врываются в волостное управление и набрасываются на старшину! То же самое в кизыларватских главных мастерских. Тут еще дальше дело пошло. Рабочие составили депутацию, ходоков избрали, чтобы ехали ко мне. И это происходит в военное время. Капитан Блинов, встаньте!

Из-за стола поднялся недавно вернувшийся с фронта по ранению офицер, - после смерти Султанова он занял его должность.

- Господин Блинов, - наставительно заговорил Калмаков. - Вы - человек сугубо военный, и, вероятно, не имеете того опыта, каким обладал подполковник Султанов, но это не значит, что вы должны слепо выполнять требования рабочей черни. Пожестче надо с ней, пожестче...

Заседание продолжалось. Говорили об одном, перекидывались на другое - выясняли, не соглашались, спорили, ища истину. Только к четырем часам дня обалдевшая от словопрений, крупная и мелкая администрация Закаспийского края вывалилась из канцелярии на Скобелевскую площадь и заспешила к своим каретам. Зашевелились кучера, защелкали кнутами, заскрежетали стальные обода колес о брусчатку. В несколько минут площадь очистилась, и дворники с ведрами, метлами бросились к местам, где только что стояли повозки, поскорее убрать навоз. Доррер подождал Дуплицкого и отправился с ним обедать в «Гранд-Отель». Ровно через час он появился в полицейском управлении и вызвал на беседу приглашенного повесткой инженера Лесовского, - он уже дожидался в коридоре и тотчас вошел в кабинет.

- Добрый день, ваше сиятельство. Признаться, не ожидал, что встречусь по вызову с вами. - Лесовский был одет по-летнему: в чесучовых брюках, в белой рубашке-апаш, с широким открытым воротом, в легких сандалиях, и ему, слова ради, а может быть, и в самом деле, позавидовал граф.

- Вы, вероятно, прекрасно себя чувствуете, господин инженер, в вашем легком одеянии, - сказал он, улыбнувшись. - А нам, служащим канцелярии, генерал Калмаков не позволяет такой раскованности. Он считает, что с упрощением внешности - теряется и дисциплина.

- Свобода в одежде ведет к свободе мыслей! - подметил Лесовский, все еще стоя перед графом.

- Да вы садитесь, Николай Иваныч. Будьте свободны... И пусть будут мысли ваши свободны, если удается таковыми их содержать. Кстати сказать, мы с вами уже некоторым образом знакомы. Я встречал вас у господина управляющего земством.

- Я тоже не забыл вас, ваше сиятельство. - Лесовский, расположившись в кресле, легонько поклонился графу.

- Путаное дело завязалось с этими двумя кяризами, - пожаловался Доррер. - Тянулась, тянулась тяжба - год, два, три, четыре и вот завершилась неслыханным скандалом. Да боюсь, что и не завершилась еще, хотя и получено постановление военного министра России на этот счет. Формально процесс выиграл Теке-хан, но что будет завтра, послезавтра с его кяризом, одному аллаху ведомо. Налетели на Теке-хана общинники, водосливы разорили, самого чуть было головой в яму не сунули.

- Я слышал другое, - усомнился Лесовский. - Говорят, пристав Султанов применил огнестрельное оружие, ранил нескольких дехкан.

- Не секрет, надеюсь, от кого слышали? - Доррер острыми серыми глазками впился в Лесовского.

- Да чего ж тут секретного, - доверчиво принялся выкладывать инженер. - Приезжал ко мне один туркмен из аула Теке-хана - избитый весь, синяк на синяке. Да вы его должны помнить - он и тогда, когда мы виделись с вами у Юнкевича, со мной был. Бяшимом зовут.

- Да-да, что-то такое припоминаю, - вспомнил Доррер. - Он вам пожаловался, ну, а что же вы? Вы помогли ему?

- Да ну, какая от меня помощь! Разве что сочувствие высказал.

- Ой ли, господин инженер. - Доррер заулыбался н дернул за шнурок под столом. Где-то в коридоре, за дверью, раздался звонок колокольчика, и тотчас вошел жандарм в чине капитана. - Здравствуйте, барон Фиркс. Будьте любезны, покажите нам дело Султанова.

- Сию минуту. - Ротмистр загремел ключами, извлек из сейфа папку и положил на стол перед графом. Тот распахнул корки, покопался в бумагах и положил перед Лесовским окровавленную и проткнутую, судя по всему ножом, записку.

Лесовский, пока еще не понимая, что это такое, но догадываясь - окровавленная бумажка каким-то образом связана с Султановым, - прочел ее: «Немедленно верните воду общине! Каждого, кто покусится на трудный хлеб бедняков-дехкан, ждет такая же, участь! Партия социал-революционеров».

Доррер, внимательно наблюдая за поведением инженера, видел, что он не на шутку растерян, и, самодовольно улыбнувшись, выложил на стол финку.

- А вот этой красавицей был зарезан пристав. Жаль беднягу.

- Граф, - после некоторого молчания, справившись с волнением, заговорил инженер. - Я не понимаю, почему вы решили посвящать в это дело меня?

- Полноте, Николай Иваныч. - Доррер встал из-за стола и подал дело барону Фирксу. - Положите, ротмистр, все это пока в сейф. Я думаю, нет нужды вести письменное дознание. С господином Лесовским мы, как на духу, доверяем друг другу. Он - человек из порядочной семьи, к тому же москвич. И если уж говорить совершенно откровенно, я вызвал вас поговорить по весьма деликатному вопросу, а с этим делом ознакомил так, по случаю. Ротмистр, вы можете оставить нас одних. У нас будет беседа, как говорится, без свидетелей...

Барон Фиркс неторопливо удалился.