Семь песков Хорезма

— Как тебя понимать? — насторожился царь. Перовский коротко рассказал о случае на усадьбе казака Зайчикова, попросил озабоченно:

— Пора, государь, ей-богу, пора собираться на Хиву, да вот граф Чернышов никак решиться не может.

Царь поинтересовался у военного министра о причинах отказа. Чернышов заговорил о больших расходах, об англичанах, и вновь, как у себя в кабинете, возбудил горячую натуру Перовского.

— Ваше величество, — прервал речь военного министра Перовский — Я принимаю эту экспедицию на свой страх и на свою личную ответственность.

— Когда так, то с Богом.— Царь улыбнулся и, приподняв высоко подбородок, пошел дальше.

Слово государя немедля обрело форму приказа: уже через несколько дней по хивинскому вопросу был создан особый комитет, в который вошли Нессельроде, Чернышов и Перовский. На заседании комитета 12 марта 1839 года, в обстановке строжайшей секретности, было решено под предлогом посылки ученой экспедиции к Аральскому морю отправить на Хиву пятитысячный отряд. В случае удачного похода и взятия Хивы — хана сместить, заменить его надежным султаном из киргизов-кайсаков, упрочить порядок сношений с Хивой, освободить всех пленных и предоставить полную свободу русской торговле...

Вернувшись в Оренбург, Перовский занялся формированием отряда. Полетели во все полки и казацкие сотни депеши о вызове офицеров в штаб командующего, о формировании отдельных батальонов. Все лето проходили военные учения. На Эмбу и Ак-Булак отправились съемочные отряды под командованием полковника генштаба Гекке. Ранее созданные там укрепления были обустроены по всем правилам фортификации, хотя по возвращении в Оренбург Гекке доложил на военном совете, что места, рекомендованные под форты полковником Федором Федоровичем Бергом, крайне неудобны для размещения войск. Местность сплошь солончаковая, лишена растительности, а главное, мало воды. Присутствовавший на этом совете генерал-майор Станислав Циолковский со знанием дела отметил:

— Оттого, господа, полковник Берг и советует нам отправляться в поход зимой, когда в воде нужды вовсе нет. Летом в степи пятитысячному войску делать нечего. Летом двинешься в степь — от жажды погибнешь.

— Зимой тоже не слаще, — возражал начальник штаба Оренбургского отдельного корпуса барон Рокосовский.— Если зима будет снежная и суровая, то весь отряд неминуемо погибнет. Где взять топливо для варки пищи? Чем кормить лошадей и верблюдов? Не смогут они добывать корм из-под глубокого снега... А корма на двенадцать тысяч верблюдов с собой не возьмешь. Никаких сил не хватит, чтобы поднять его на тысячу пятьсот верст пути.

Правы были оба. Выступай хоть зимой, хоть летом — легкого пути не будет. Перовский долго раздумывал, как быть, и решился: «Полковник Берг с отрядом не погиб — выживу и я со своими орлами-уральцами!»

Отправил генералу на Эмбу и Ак-Булак несколько верблюжьих караванов с овсом, сухарями и прочим продовольствием. Сопровождать караваны выехали вооруженные отряды казаков — они и остались гарнизонами на укреплениях. До зимы занимались заготовкой сена, собирали хворост на топливо. Тем временем астраханские купцы готовили в дорогу десять расшив с провиан том, чтобы спуститься по Каспию к Мангышлаку и оттуда, по необходимости, перебросить провиант на Ак-Булак, который стоял от моря на сто верст.

Лето прошло не только в учениях, но и в заготовке перевозочных средств. Солдаты и казаки мастерили сани и бударки, закупали лошадей и верблюдов, Сам Перовский был занят формированием личной гвардии, основой которой стал Уфимский конно-регулярный полк, В гвардию подбирал рослых в красивых казаков, опытных офицеров.

II

На площади возле дворца какой уже день толпились съехавшиеся со всех сторон Хорезма люди, требуя от хана возвратить из Астрахани хивинских купцов. Алла-кули-хан, не зная, как успокоить родственников задержанных в России торгашей, собрал всех сановников и амалдаров-старшин, чтобы «разорвать затянувшуюся на шее Хорезма петлю». Восседая на троне, он выслушивал соображения то одного, то другого сановника и, не находя в пустых речах проку, тяжко вздыхал или отчаянно морщился. Всякий раз, когда сановники уклонялись от главного вопроса, Аллакули-хан распрямлялся и напоминал:

— Уважаемые, я отправил русскому государю своих рабов. В моем поместье не осталось ни одного русского невольника, но губернатор Перов-паша говорит: этого мало. Я обращаюсь к вам, мои амалдары, поступить так же, как поступил я — вернуть рабов в Россию, и тогда петля, сдавившая нашу шею, ослабнет.

— Маградит, это не спасет, — прошелестел хриплый голос Кутбеддина-ходжи, стоявшего сбоку и перебиравшего четки.

— Ваше величество, это разорение страны, — поддержал шейх-уль-ислама Юсуф-мехтер.

— Отец, если мы покажем свою слабость урусам, они еще больше обнаглеют, и тогда не будет спасения от них! — горячился Рахимкули-торе.

Но были среди сановников и единомышленники хана — Худояр-бий, Ниязбаши-бий, Атанияз-баши. Они предлагали рабовладельцам пригнать к ханскому дворцу по нескольку рабов и, когда их соберется четыреста, отправить в Оренбург.

Речи эти, однако, не только не улаживали дело, но еще больше обостряли разногласия. Высшие сановники, а они-то и были главными рабовладельцами, ядовито острили, открыто бранились и поносили сторонников хана скверными словами. Аллакули-хан трижды останавливал совещание и просил биев и амалдаров подумать, как быть. Те оставались при своих прежних мыслях. На четвертый день, отчаявшись разубедить хана в его ненужной осторожности, Кутбеддин-ходжа разразился длинной речью, и начал ее с мудрого изречения, много лет тому назад родившегося в какой-то знаменитой мечети.

— Ваше величество, не нами сказано, а потому мы должны умом и сердцем уверовать на все времена, что Бухара будет занесена песком, а Хива затопится водой. А если так, то и бояться нам русских не надо. Слова, сказанные святым, — вещие слова, история великого Хорезма подтверждает это!

— Да, это так, — согласился Аллакули-хан. — Ко верно и то, что если мы вступим в войну с урусами, то все наши купцы, задержанные в Астрахани, лишатся своих голов. Будет лучше, уважаемые, собрать еще четыреста русских невольников и вернуть их Перов-паше. С нашего повеления, сегодня же мы отправим наших юз-баши собирать русских рабов.

— Не дадим! — с истерической злобой выкрикнул Юсуф-мехтер.

— И не помышляй, хан, даже об этом! — с раздражением поддержал главного визиря Кутбеддин-ходжа. — Ты не можешь найти выхода и взваливаешь эту заботу на наши головы. Подумай, хан, получше. Почему мы должны отдать русских рабов, если мы уплатили за каждого из них по пятьдесят золотых тилля?

Аллакули-хан встал, заложил руки за спину и реши тельно прошел через всю залу к выходу. Сановники догнали его во дворе и торопливо пошли следом, не понимая, что он задумал. Аллакули-хан вывел сановников на площадь, где толпился народ. При виде повелителя многие повалились на колени, другие словно застыли от удивления. Хан, не мешкая, громко сказал:

— Чтобы вернуть наших купцов из России, надо собрать четыреста русских рабов. Сто невольников я уже отправил, теперь это должны сделать Кути-ходжа, Юсуф-мехтер и другие наши бии, у кого есть русские рабы... Требуйте исполнения ваших желаний с них!

Хан повернулся и ушел во дворец. Толпа бросилась к ханским царедворцам. Гомон на ллощади стоял необыкновенный. Рабовладельцы кинулись было назад, к ичанкале, но ворота перед ними закрылись, — хан велел не пускать никого Прижатые к дворцовой стене, они вразумляли толпу, приводя свои доводы, но когда на Юсуф-мехтере затрещал его богатый, из тонкого английского сукна, чекмень, а каракулевая шапка слетела с головы и исчезла бесследно, он завопил, прося пощады, и пообещал, что исполнит все желания. Это возымело свои действия. Мехтера поволокли к его карете, усадили в нее, велели кучеру ехать в поместье и несметной толпой побежали следом за коляской, поднимая тучи пыли. Кутбеддин-ходжа и другие бии, воспользовавшись слабостью главного визиря, сумели вырваться из рук не в меру разволновавшейся черни, сели в свои коляски в скрылись, хотя и за ними увязались толпы бегущего следом люда.

Когда карета Юсуф-мехтера остановилась у ворот его поместья, он, ошарашенный случившимся, но уже пришедший в себя, велел подождать его у ворот, пообещав вывести двадцать русских невольников. Но как только вырвался мехтер из цепких рук этих «сумасшедших», тотчас приказал нукерам разогнать толпу. Слуги, вооруженные пиками и саблями, принялись теснить народ, но не тут-то было. Люди, отступив под натиском нукеров к противоположной стене поместья, сели и заявили: «Или Юсуф-мехтер отдаст урусов, или мы не уйдем от двора до пришествия Мессии!» Люди сидели у стены, закладывая под язык жевательный табак, кашляя и сморкаясь, в нукеры, тоже опустившись на корточки, следили за ними, не спуская глаз. Так прошло несколько часов. Солнце торопилось спрятаться в Семи песках Хорезма, но толпа терпеливо ждала исполнения своих требований. Когда же задрожали на небосводе черными зернышками мака сумерки, народ вновь поднялся и стал напирать на ворота. В это время с южной стороны города появился небольшой отряд всадников. Кто-то из толпы узнал в ехавшем впереди русского пушкаря Сергея. И разозленные люди схватили лошадь пушкаря под уздцы, а самого начали стаскивать с седла.

— Эй вы, кость бы вам в горло! — заорал не своим голосом Сергей. — Да вы что — сдурели что ль! Или на плаху кому-то захотелось, что лезете на ханского топчи-бия!

С Сергеем был юз-баши Кара-кель. Не мешкая, он вскинул камчу и саданул первого попавшегося по голове. Но видя, что это не помогло, прокричал властно:

— Вы, божьи твари, лишившиеся рассудка! Разве не знаете, что русский топчи-бий неприкосновенен? Да и зачем он вам! Не один, а четыреста русских рабов нужны, чтобы освободить ваших братьев и сыновей, застрявших на астраханском базаре. Волей нашего маградита, я и Сергей-ага сегодня же отправляемся в кишлаки, чтобы собрать всех урусов. Дайте нам дорогу, мы должны выпить по чашке чая перед дорогой!

Толпа поохладела, расступилась. Сергей и Кара-кель въехали во двор, а их всадники остались на улице. Слезая с коня, Сергей увидел во дворе столпившихся слуг, вооруженных кто чем. Юсуф-мехтер, успокоясь, сидел на айване с сыном Якубом. Перед ним чадило несколько свеч в большом канделябре. Языки пламени виляли из стороны в сторону, то высвечивая, то затемняя часть айвана с перилами и кривыми деревянными колоннами. Узнав пушкаря и его ближайшего друга, Юсуф-мехтер расхрабрился.

— О, Аллах, что делается на белом свете! —воскликнул он, пожимая руки обоим. — Эти бесхвостые бараны потеряли всякий стыд и честь. Завтра же двух-трех самых горластых повешу на базарной площади, чтобы больше никто не слышал их ишачьих глоток. Проходите, друзья, выпейте по пиалке чая.

Пушкарь и сотник сели на ковер, налили в пиалы из большого фарфорового чайника. Кара-кель, прислушиваясь к доносящемуся из-за ворот ропоту, недоуменно спросил?

— Юсуф-ака, почему ты не соглашаешься с Аллакули-ханом? Отдай ему урусов, возьми с него за каждого по сотне золотых, и живи спокойно.

— Ах, дорогой Кара-кель, сразу видно, что ты — не хозяин. Твое дело съездить на аламан, привезти невольников, и делу конец. Но ты подумай, что я стану делать без урусов? Если я их отдам, то некому будет сделать к весне сто омачей, исправить триста кетменей, столько же кирок. Кто будет шить хомуты, нарезать вожжи и обтягивать кожей седла? Я мог бы отдать русских баб, но разве мужики могут прожить без них?! Да и баб отдать, — это значит забросить огороды... Юз-баши, я бы мог назвать еще тысячу разных дел, которые выполняют урусы.

— Юсуф-ака, отпусти хотя бы двух стариков — Парамона и Кузьму. От них ведь вовсе проку нет. Пусть хоть умрут на своей земле, — попросил Сергей.

— Да ты с ума сошел, Сергей-ага! — подал голос Якуб. — Если мы их отдадим, то кто же будет исправ лять ткацкие станки?! Лучше их никому эту работу не сделать.

— Дивлюсь вашему упрямству, — опечалился Сергей. — Аллакули-хан всех своих русских невольников отдал, наполовину убавил число мастеров в Чарбаге, а вы за полумертвых старцев держитесь. Я думаю, Юсуф-ака, вы зря гневите хана своим несогласием. Он терпелив, если же обозлится — всем тошно будет.

— Ничего, если с ума сойдет — свяжем, а другого на трон посадим! — дурашливо посмеиваясь, высказался сын визиря.

Мехтер вздрогнул, выругался и пнул сына в живот ногой:

— Глупец, проглоти свой длинный язык!

Якуб умолк, а гости лишь покачали головами. Оба поняли, что против Аллакули-хана назрело недовольство, и мутят хивинцев шейх-уль-ислам и Юсуф-мехтер. Что сталось бы с ханством без Аллакули-хана, Сергей представить не мог, понимал: ему и всем пушкарям стало бы худо. Закипая злобой, Сергей сощурил глаза, сказал язвительно:

— Юсуф-ака, ты доведешь хана, и он вступит в союз с русским царем и руками русских палачей удавит тебя в шейха. Жаль мне будет вас обоих. Ты подумай над моими словами. Не дразни хана в не перечь ему. По совести и по добру тебе советую!

Юсуф-мехтер вытаращил глаза, икнул, потом еще, и уже не мог остановиться. Якуб, не зная, что делать, принялся колотить отца кулаком по спине, чтобы снять наваждение, при этом он бросал уничтожающие взгляды на пушкаря.

— Дайте ему воды, — усмехаясь, сказал Сергей, я, видя, что подают пиалу с чаем, строже распорядился:

— Да не чай нужен, а вода холодная! Холодная вода его враз отрезвит!

Напившись холодной воды, мехтер немного покашлял и, возблагодарив Аллаха за то, что не дал ему задохнуться от напавшей икоты, заявил:

— Якуб, десятерых, самых никудышных, отдадим хану... Можно Кузьму со старухой и дочерями. И еще кого-то надо...

— Ну вот, как говорится, с миру по нитке — голому рубаха! — воскликнул Сергей. — Главное, подать пример хороший, а уж тогда дело пойдет. Узнает шейх, что ты раздобрился, гоже человек двадцать отбракует. Ну-да ладно, мы, однако, пойдем. Пора в дорогу собирать ся.

Сергей с Кара-келем перешли через мехтеровский двор и поднялись в пушкарский дом. Сергей окликнул Татьяну — она открыла дверь. Он зажег свечу, осветив комнату, в которой стоял дощатый стол с табуретками, а на деревянных полках чернели чугунки и керамические корчаги. Сунув руку за занавеску, Сергей достал бутыль с самогонкой, налил в пиалы. Жена, стоя у двери, прислонилась плечом к косяку, удивленно протянула:

— Чегой-то на ночь глядя за самогон взялся?

— Едем сейчас в Кунград, в Куня-Ургенч — по кишлакам, по аулам русских собирать. Аллакули решил отдать Перовскому еще четыреста человек, чтобы вызволить торгашей.

— Сереженька, радость-то! — вскрикнула Татьяна и, шагнув к нему, обняла за плечи. — Отпусти меня с Кирилкой домой! Не могу я больше тут жить... Не могу, душу всю вывернула эта чужбина!..

— Цыц, дурочка, не срами меня перед гостем! — с досадой отмахнулся Сергей. — Заладила одно и то же — отпусти да отпусти. А обо мне ты подумала?! Ты подумала, как я тут без тебя останусь!

— Ладно уж, Сереженька! — тише и печальнее заговорила Татьяна. — А то я не знаю, один ты останешься или не один. У тебя еще сыночек растет в соседском дворе, вся Хива об этом говорит. Да и имячко твоей прежней зазнобы у всех мехтеровских жен на языке. Только и слышишь от детворы: «Юлдуз — якши, Таня — яман!»

— Замолчи, Татьяна, не рви душу мне. Лепешку лучше подай да луку порежь, закусить нечем На, пей, Кара-кель. Да пей, не бойся, кость бы тебе в горло!

Кара-кель бывал в доме Сергея не раз и самогонкой давно уже не брезговал, только морщился от горечи. И сейчас покривился, ругнулся про себя и опрокинул содержимое пиалы в рот, бороду отер, а закусить и не подумал.

— Кирилка-то где? — спросил Сергей, наливал в пиалы еще. — Позови, попрощаюсь.

Татьяна ушла в спальню и вернулась с заспанным четырехлетним ребенком. Был он в одних бязевых, до колен, широких шароварах. Тер спросонок глаза и хныкал, кривя рот.

— Ну чо ты разбудила...

Сергей взял сына на руки, подбросил к потолку, опустил на пол и погладил по голове.

— А ну, подай дяде руку, чего ж ты не здороваешься?

Кирилка протянул ладошку. Кара-кель пожал ее, затараторил с удовольствием:

— Ай, малаца тибе, ай, малаца, Кырыл... Хороша джигита тибе будет.

— Да уж выпестуем, — пообещал Сергей. — И саблей будет рубать, и из пушек станет палить без промаха.

— Сереженька, да ты подумай о нас... Извелась я вся, — вновь заныла Татьяна. Он отмахнулся от нее, отвел сына в спальню, и, вернувшись, стал прощаться:

— Выкинь из своей пустой башки эту дурь. Что ты себя равняешь с Юлдузкой? Нашла себе соперницу... Да люблю я тебя, Таня. Пуще жизни люблю. Если уедешь, мне тут делать нечего. Образумься, не накликай на свою голову беду. Узнают мехтеровские бабы о твоих намерениях — несдобровать нам. Держи язык за зубами. Сына береги, корми получше, а то дюже худой он.

Сергей поцеловал Татьяну и спустился вниз. Тотчас они с Кара-келем сели на лошадей и выехали на улицу. Толпа хивинцев все также сидела у стен, ожидая милос ти от Юсуф-мехтера.

III

Неизвестно, чем бы закончилось возмущение черни, требующей возврата русских рабов в Оренбург и освобождения хивинских торгашей из России, если бы не внезапный слух, распространившийся на севере Хорезма, а затем во всех городах по Амударье и в самой Хиве, о том, что русские казаки ездят по каспийским аилам, нанимают верблюдов, дабы ехать на них покорять Хорезм. Такой оборот дела пришелся на руку Кутбед дину-ходже, Юсуф-мехтеру и другим рабовладельцам. Слух этот, подхваченный их людьми, превратился в призывы, и загорланили на базарах лужеными глотками глашатаи: «Люди, не ждите, пока урусы накинутся на вас и перережут всех!»

Люди отступили от усадеб Юсуф-мехтера и шейх-уль-ислама и ринулись на городские базары, где все сотрясалось от возмущения. Недели через две приехали из кайсакских степей люди Кенесары, подлили масла в огонь: «Урусы, подобно диким вепрям, налетают на аилы — людей бьют, верблюдов отбирают! Кенесары дает достойный отпор врагам ислама, но нужна помощь! Поднимайтесь все, как один, чтобы спасти священный Хорезм от нашествия неверных!»

Посланец от Кенесары в эти дни пребывал во дворце хана.

— Хан, изгони из своей головы чары заблуждения! В то время, как ты занят заботой об обмене пленных, оренбургский губернатор выслал казаков в степи Малой орды. На западных склонах Мугоджарских гор они построили две крепости, а теперь везут туда кули и ящики с едой. Наши люди разведали и доложили Кенесары, а он извещает тебя: на Эмбе, при впадении в нее речки Аты-якши, в русской крепости стоят больше шестисот казаков, вооруженных до зубов. Но и это еще не все: Перов-паша построил еще одну крепость у самой подошвы Усть-Юрта, на ручье Ак-Булак. Там сейчас четыреста казаков.

— Маградит, сними с себя наваждение, гость, видать, не из трусливых, но в словах его страх и угроза великому Хоречму! — мгновенно посоветовал Кутбеддин-ходжа.

— Ваше величество, мы дождемся того, что народ Хорезма сам, без нашего участия, бросится на неверных капыров, а мы останемся в стороне, — предупредил Юсуф-мехтер.

Аллакули-хан, держась цепко за поручни кресла, напряженно думал, уставившись в колени. Сановники продолжали вразумлять его, пока не убедили в своей правоте. Наконец хан решился:

— Гость, поезжай к Кенесары и передай ему мою волю. Пусть объявит во всех аилах Малой, Средней и Большой орды: каждому, кто продаст русским хоть одного верблюда, грозит смертная казнь. Об остальном подумаем и посоветуемся.

Посланец удалился. Аллакули-хан продиктовал фирман. «Всем биям и юз-баши, посланным за русскими рабами в города Хорезма и туркменские аулы, ради безопасности в ханстве заковать русских в цепи и не выпускать со дворов. Фирман не распространять лишь на ханских пушкарей, которые должны утроить силы в исправлении пушек, необходимых в войне с Перов-па шой.. Всем биям и юз-баши, находящимся со своими отрядами в Кунграде и Куня-Ургенче, послать своих людей на Усть-Юрт для сбора сведений о намерениях Урусов, и донести обо всем мне».

Страсти в Хорезме с каждым днем накалялись. Уже никто не сомневался, что войны не миновать, и в эту пору явился к хану еще один гость — посланец от англичан. Сам он назвал себя сикхом, чем поначалу насторожил хана. Но когда гость напомнил о встрече Аллаку ли-хана с английскими господами в Мешхеде, хан проникся доверием к гостю. Сикх поведал о приготовлении русских к походу, о чем уже Аллакули-хан знал, и потому не удивился этому. Даже усомнился:

— Впереди зима, какой разговор может быть о скорой войне? Разве пойдет Перов-паша в поход по снегу?! Перов-пашу будем ждать, когда поднимутся в степи травы, когда будет много корма для лошадей и верблюдов. Полгода у нас в запасе еще есть — успеем поднять своих людей! А урусы могут и передумать за это время.

— Хан, не спеши с окончательным ответом! — испуганно предупредил сикх. — Я тебе не сказал самого главного. Перов-паша в эту зиму на вас и не собирается нападать. Может быть, он не нападет и летом. Он готовит очень крупный отряд. Чтобы оснастить большое войско — нужно время. Лорд Оукленд сообщит, когда русские двинутся на Хиву, вам же надо быть готовым к этому времени.

— Кто такой Оукленд? — поинтересовался хан.

— Это вице-король Индии. Он недавно приехал из Лондона в Дели, чтобы проучить афганского эмира Дост-Мухаммеда за его связи с русскими. Вероятно, сейчас он уже идет со своим несметным войском к Афганистану. Он желает захватить эту страну, сбросить эмира и посадить на его место другого правителя. Лорд Оукленд, захватив Афганистан, выйдет к Амударье и навестит тебя, дорогой хан,

— Есть ли у тебя бумага от вице-короля Индии? — забеспокоился Аллакули-хан, сомневаясь в правдивости сказанного.

— Есть, ваше величество. — Гость извлек из подкладки халата бумагу, развернул ее и подал хану.

Письмо было написано на арабском языке, всего несколько строк. Приняв, по повелению его величества Британской королевы, пост короля Индии, лорд Оукленд извещал об этом великого хана Хорезма, желал ему благополучия и предлагал взаимовыгодную торговлю между Великобританией и Хивинским ханством. Далее приписывалось, что доверенному человеку король Индии поручает провести предварительные переговоры с Аллакули-ханом относительно поставки товаров и оружия, необходимого Хиве.

Прочитав послание, хан спросил:

— Что желает получить от нас лорд Оукленд за оружие?

— Золото, — не моргнув глазом, ответил гость. — Англичанам нужно только золото, все остальное у них есть.

IV

Созданный по высочайшему повелению комитет действовал с величайшей осмотрительностью и предосторожностью, однако о нем все-таки узнали англичане. Перовский занимался строительством укреплений на Эмбе и в Ак-Булаке, нанимал для похода верблюдов, а в Ост-Индии, по распоряжению Сент-Джемского кабинета, уже были подняты три карательных отряда.

Александр Берне, под личиной сикха побывав в Хиве и Афганистане, вернулся в Дели со спокойной совестью исполнившего свой долг человека и присоединился к военному штабу, Осенью 1838 года примкнул к англо-индийским войскам со своим корпусом магараджа Ренджинг-Синг. Шесть тысяч человек всевозможного сброда привел обласканный англичанами претендент на афганский престол Шуя-уль-Мульк, в обиходе именуемый Шуджа Собралась армия в пятьдесят четыре тысячи человек, которая разделилась на три колонны: Бомбейскую, Бенгальскую и Кабульскую. Весной 1839 года корпус из двух первых колонн подошел к Болан скому проходу у Кветты Преодолев его с потерей в девять тысяч верблюдов, англо-индийские войска дошли до Кандагара и оккупировали его. Шуджу англичане провозгласили эмиром, отсалютовав в его честь сто одним выстрелом из орудий. Из Кандагара пятитысячный отряд отправился на Кабул. Вскоре англичане заняли Газни и приблизились к афганской столице. Растерявшийся Дост Мухаммед решил не защищаться и отступил со своими войсками в Гиндукуш. В августе англичане без боя заняли Кабул и торжественно ввели в крепость Бала-Гиссар наследника Шуджу Не ограничиваясь этим, армия двинулась на север и заняла Бамиан, готовая по первому приказу спуститься в долину Аму-дарьи. Эти сведения генерал Перовский получил из Петербурга, еще не собравшись в поход, нервничая оттого, что англичане намного опередили его и тем самым осложнили обстановку.

Стояла середина осени, когда наконец-то на военном совете начальник штаба Оренбургского отдельного кор пуса подполковник Иванин доложил о готовности войска к походу. Из доклада следовало, что на Хиву отправятся 5217 человек при 22 орудиях и 4 ракетных станках. На расходы отряду отпущено 1700 000 рублей ассигнациями и 12000 червонцев. Для подъема и перевозки отряда нанято 10000 верблюдов. На совете окон чательно были утверждены и начальники колонн отряда. Первую возглавит генерал-майор Циолковский, вторую — командир конно-казачьей артиллерийской бригады полковник Кузьминский, третью — начальник 28-й Оренбургской пехотной дивизии генерал-лейтенант Толмачев, четвертую — генерал-майор Молоствов. Последняя ко лонна была самой главной: в нее входила вся гвардия Перовского — казаки Уфимского конно-регулярного полка и штаб Перовского во главе с подполковником Иваниным и штабс-капитаном Прокофием Андреевичем Никифоровым, офицером невероятно проворным, строгим и сметливым. Особый авангардный отряд в этой колонне возглавлял подполковник Данилевский. Он уже отправился с тремя сотнями нижних чинов и пятью офицерами на Эмбу, конвоируя несколько караванов с овсом, сухарями и прочим продовольствием. На совет пригласили из Петербурга генерала Берга, дабы помочь Перовскому выбрать самое подходящее время для выхода войска Седовласый и по старости нескладный, он сидел за столом, сбоку от Перовского, готовый в любую минуту дать мудрый совет. Когда начали обсуждать день маршевого выступления отряда и посыпались возражения и сомнения — возможно ли идти в кайсакские степи зимой, Перовский дал слово генералу Бергу:

— Федор Федорович, с вами мы уже немало переговорили о сроках выхода войск. Не поясните ли господам офицерам, отчего в кайсакские степи идти зимой лучше, нежели летом?

— Так ведь по опыту знаю, — поднявшись из кресла, сказал генерал. — В двадцать пятом году я с трехтысячным отрядом в самую зиму вокруг Арала ходил. Весь Усть-Юрт излазили, местность на карту наносили. В кибитках, юламейках жили мои нижние чины и офицеры, да и ученые чиновники с ними — Эверсман, Карелин и прочие. Хорошее времечко было, ей-ей! Под открытым небом, оно, конечно, холодновато, зато в кибитках — теплынь. Отогреешься, бывало, ва ночь, а утречком пошли-поехали по степям да взгорьям! Дивный случай, между прочим, случился у нас с ханом — тогда еще Мухаммед-Рахим на троне Хивы сидел. Ну, так, испугался сей хан, узнав, что у меня отряд в три тысячи солдат, подумал, что я пришел мстить ему за Бековича, Сидим как-то вечерком у костра, вдруг объявляют сторожевые казаки: «Ваше высокоблагородие...» Тогда я еще полковником был... «Хивинцы со слоном идут, прямо к лагерю». Понятное дело, я скомандовал: «В ружье!», а они ко мне с поклоном: «Прими, ак-паша, индийского слона в подарок от хана, только Хиву не разоряй». Объяснил я им, не с войной, мол, пришел, а занимаюсь что ни на есть самым мирным делом Ушли басурманы, а слона все же оставили... Когда погнали его на Эмбу он у нас дорогой сдох... Вот так-с, господа офицеры. А если говорить о дне выхода, то самое лучшее — в середине ноября. Провиант у вас запасен, одежда сплошь меховая. Иди вперед, горя не знай: ни озер, разлившихся под ногами, ни дождей мокрых...

Убедил бывалый генерал офицеров и генералов: первым Циолковский согласился, а за ним и все остальные. Перовский, видя, как его товарищи загораются сердцем на тысячеверстный марш, бодро высказался:

— Ну что ж, други мои, так тому и быть. В середине ноября и двинемся. А сейчас идите и готовьте солдат в дорогу — зарядите их суворовским духом. Не Альпы, конечно, перед ними, да и степь кайсакская не родная мать, а мачеху

Генералы отправились к своим колоннам, Перов ский продиктовал депешу военному министру Чернышову о дне выхода. Диктовал и воображал себе, как скривится министр, узнав о дате. «Безумцем и филистером обзовет, аля-Наполеоном... Ну, да черт с ним! Надо победить. Победителей не судят!»

В ноябре 1839 года выступил в поход весь экспедиционный отряд. Четыре дня на главной оренбургской площади гремела музыка и солдатское «ура», слышались зычные окрики командиров и цокот конских копыт. Колонны уходили с площади одна за другой с разрывом в сутки Четвертая колонна с гвардией и штабом генерал-лейтенанта Перовского торжественно вышла из Оренбурга 17 ноября.