Семейная книга

Хамсин

— Жена, — прошептал я, — моя ручка упала пятнадцать минут назад.

Жена лежала на диване и сосала кубики льда.

— Подними, — пробормотала она, — подними.

— Не могу. Сил нет.

У нас в квартире множество градусов. В спальне — сорок два. На южной стороне кухни мы намерили в полдень сорок восемь градусов в тени. С одиннадцати часов утра я сижу без сил перед белым листом бумаги, пытаясь сочинить какую-нибудь сатиру, но у меня ничего не получается. Единственная мысль — для того, чтобы каким-то образом поднять безвременно упавшую ручку, необходимо нагнуться под углом сорок пять градусов, и тогда грелка соскользнет с моей головы — и конец.

С известными предосторожностями я вынул левую ногу из миски с водой и попытался дотянуться пальцами ноги до ручки, но она была вне пределов досягаемости. Я был в беспомощном состоянии. Вот уже пятый день я провожу так над пустым листом без всяких мыслей. За это время я сумел написать лишь единственное предложение: «Очень жарко, господа!» Действительно жарко.

Просто ужасно. Африка — мой язык поворачивается во рту со странной тяжестью. Африка. Аф-ри-ка. Что такое Африка? Что это за слово — А-ф-р-и-к-а?..

— Жена, что такое Африка?

— Африка, — бормочет она, — Африка…

Она говорит «Африка». Африка? Может, это и правильно. Сейчас я уже не знаю. Говоря по правде, с тех пор как началась эта ужасная жара, я чувствую себя вот так. Из-за жары. Я в эти дни сижу на чем-нибудь не очень важном и стараюсь не двигаться. В течение недели я, может, трижды моргнул остекленевшими глазами. В голове — ничего. Ничего. Что я хотел сказать?

Да, очень жарко сейчас…

Телефон звонит. Это чудо, что он еще работает. Я протягиваю правую руку на значительное расстояние до трубки.

— Алло, — шепчет в трубке хриплый голос нашего соседа из соседней квартиры Феликса Зелига, — я на улице Буграшов, чувствую себя ужасно. Может, можно поговорить с моей женой?

— Конечно, только наберите свой номер.

— Я об этом не подумал. Спасибо…

В трубке послышался сильный звук падающего тела. Дальше воцарилась тишина. Очень хорошо. Долгие разговоры меня выматывают. Я показал жене знаками, что Зелиг, по-видимому, умер.

— Надо сказать Эрне, — прошептала жена. Летом мы говорим короткими предложениями, без усложнений. Жена, кстати, все время читает карманное издание книги ужасов. Она утверждает, что ее от этого бросает в дрожь и это помогает ей переносить жару.

Что мы хотели? Ах да, сообщить Эрне, вдове Феликса, что он пал на Буграшов. Она живет через две стены от нас, но как до нее добраться?

С нечеловеческими усилиями я встаю и тащу свое измученное жарой тело к двери моего жилища. Я выхожу на лестничную площадку, и дверь за мной закрывается. Опираюсь на перила, тяжело дыша. Какая жара, Господи!

Можно просто отупеть от этого! Собственно, зачем я вышел из квартиры?

Зачем? Уже не помню. Я хочу вернуться домой, но дверь закрыта. Что же теперь делать? Человек находится перед дверью своей квартиры, жена там внутри лежит навзничь, а дверь закрыта. Жуткое положение. Что же делают в таких случаях? Жарко. Очень жарко.

Я спустился по лестнице, чтобы попросить кого-нибудь сообщить жене, что я здесь, снаружи. Можно также телеграмму послать. Но как попасть на почту?

На улице, понятно, нет ни души для моего спасения. Автобус подходит. Я вхожу. И здесь жара.

— Что? — спрашивает водитель, пристально глядя на меня, и я нахожу в пижамных штанах банкноту в десять лир и даю ему.

— Извините, — интересуюсь я у стоящего рядом. — Куда он едет?

Он поворачивается ко мне. Его взгляда я никогда не забуду.

— Что, — спрашивает он глубоким голосом, — что едет?

— Автобус.

— Какой автобус? — бормочет он и тащится в тень. Если он сойдет, и я с ним.

— Эй, — шепчет водитель, — ваша сдача со ста лир.

Я даже не обернулся. Зануда.

На углу улицы меня обуяло необузданное желание купить мороженого, ваниль и карамель и немного клубники, и сунуть все это за рубашку со стороны спины. Почему я стою на улице? Ах да, дверь наверху закрыта.

Вдруг в моем мозгу мелькает мысль, что, если бы я позвонил в звонок своей квартиры, жена бы поняла, что кто-то снаружи есть и хочет войти, и она бы открыла. Почему же я об этом не подумал? Странно. Чего же я хотел?

Да, к почте…

— Мистер, — обращаюсь я к полицейскому, который прячется в тени навеса магазина, — вы не видели, поблизости здесь не проходило почтовое отделение?

Полицейский достает из кармана свою книжечку и листает ее. Он очень потеет под своей летней легкой формой.

— Господин, — говорит он спустя некоторое время, — переход только по обозначенной полосе, пожалуйста, идите домой.

И он тоже говорит странным голосом, шероховатым. Его красноватые глаза горят как пара раскосых угольков. Я заметил, что и я время от времени издаю рычащие гортанные звуки, как дома, так и на улице.

Может, это из-за жары. Да, он сказал, что нужно идти домой. Но где я живу? Вот в чем сейчас вопрос. Не волноваться, не нервничать. Я найдусь. Вот, голова начинает работать. Все становится на удивление ясным: я припоминаю точно, что я живу в трехэтажном доме с окнами наружу! Он должен быть где-то здесь. Но как эти дома похожи друг на друга! В каждом — вход, столбы, телеантенны на крыше. Чего я хотел? Да, такой жары никогда не было. Мне нужно где-то добыть свой адрес, пока я не погиб. Но где? ГДЕ, черт побери?

Я вновь беру себя в руки: думать! ДУМАТЬ! Есть. Надо поискать свое имя в телефонной книге. Там мой адрес. Все можно решить, если немного подумать. Вопрос в том, как меня зовут? Да. Это имя вертится на языке. Начинается на С, как солнце.

Да, солнце жуткое… ужасное. С каждой секундой все тяжелее поддерживать корпус в вертикальном положении. Впервые в жизни я вижу жару воочию: она фиолетовая и состоит из кружочков, то здесь, то там косые линии и две порции хумуса. Пить! Фигура Феликса Зелига вырисовывается на углу. Он еще жив, сволочь. Он ползет с улицы Буграшов на четвереньках, за ним тянется ручеек с пузырьками. Он подползает ко мне, его глаза жутко выпучены.

Он скалится и рычит:

— Рррр!

— Рррр, — отвечаю я и странно естественным образом опускаюсь на четвереньки. Мы потерлись друг о друга боками, издавая горловое рычание, и разошлись легкими скачками по направлению к болотам. За шторами кричали: «Носороги! Носороги!» — но какая разница? Жара продолжается. Говорят, что еще никогда, нигодгав, нигог… жарко… Очень жарко…

Сирена

Где-то в час ночи я проснулся от рыка раненого льва. Воющий звук доносился снаружи, и казалось, он никогда не прекратится. Я слегка дотронулся до спины спящей жены.

— Эй, — прокричал я ей прямо в ухо, — ты слышишь?

— Сирена, — пробормотала жена сквозь сон, — грабят прачечную…

Объяснение звучало убедительно. Я заткнул уши подушкой и попытался снова заснуть, но мое сердце было переполнено тревогой: ведь в прачечной есть наше белье и с ним может случиться что-то ужасное.

Я снова коснулся жены:

— Что делать?

— Найди в ванной вату и принеси мне тоже.

Я выглянул в окно. У прачечной стояла белая машина с зажженными фарами. Сирена выла как сумасшедшая, и с каждой минутой вой становился все сильнее. Я закрыл окно и увидел, что и другие делают то же самое. Шум был действительно очень неприятным. Мы с женой заткнули уши ватой, и я снова попытался заснуть, но через короткое время у постели зазвонил телефон:

— Извините, я вас увидел в окне. Это прачечная?

— Да. Ограбление.

— Опять?

Третий или четвертый раз за последние пол-года. В ноябре просто разбили большим молотком железную дверь. Прошло больше часа, и все жильцы в округе уже оглохли от ужасного рева сирены. Эти из преступного мира забрали все вплоть до последней рубашки. После ограбления старик Вертхаймер заказал железные ставни на фасад своей прачечной, и поэтому грабителям пришлось распиливать каждое кольцо в отдельности. Распиливание продолжалось до утра. В жизни не слышал более раздражающего звука — от этих жутких взвизгиваний мы порой подпрыгивали до потолка. Как их сами грабители выносят, просто не знаю. Две недели тому назад старик Вертхаймер установил усовершенствованную систему сигнализации, сделанную в Голландии. Совершенные фотоячейки реагируют на каждую попытку проникновения в прачечную и автоматически включают мощную сирену.

— Но почему, ради всех святых, они не перерезают провода, если они уже внутри? — сокрушался тот, кто мне звонил. — Я напишу мэру, ведь у простого гражданина есть право на сон.

— В аптеке, — сказал я, — продают маленькие вакуумные затычки для ушей. Многие берут их от сирены.

— У меня есть. Не помогают.

— Ну тогда я не знаю. А кто это говорит?

Трубку тут же положили. Может, он не хотел оказаться замешанным или что-то в этом роде. Я выглянул наружу. Несколько низеньких мужчин вертелись у входа в прачечную, один из них забрался на плечи другого и измерял что-то метром. Они еще не влезли внутрь, а сирена выла оглушительно и беспрерывно.

Никогда я не слышал такого мощного воя. «Филипс», одним словом.

— Пошли съедим сандвич, — предложила женушка, продолжая дремать.

У нее был тяжелый день с ребенком. Кто-то постучал в дверь. Наш новый сосед Феликс Зелиг, одетый в тяжелую пижаму, ворвался к нам с глазами, опухшими от бессонницы.

— Когда это кончится? — спросил я его. — Так будет продолжаться всю ночь?

Феликс разбирается в разных электрических штуках, он даже сам заменяет пробки при замыкании. Он объяснил мне положение: если сирена работает на батарейках — это очень хорошо, потому что через пять-шесть часов в них кончится заряд. Но если питание прямо от сети…

— В праздники в северном Тель-Авиве взломали большой мебельный магазин, — рассказал мой сосед, — сорок восемь часов гудели три японские сирены. Жившие поблизости просто с ума сходили, у них пропал весь праздник. В конце концов сгорели провода. Всю мебель увезли на ворованном грузовике…

Теперь есть такой материал из пластика, которым обкладывают окна, и это изолирует их герметически от сквозняков. Феликс обещал принести мне несколько штук, взяв их у своего младшего брата, который женился в январе на дочери этого, из супермаркета. Они месяц тому назад вернулись с Дальнего Востока, и говорят, у них была замечательная поездка. Снаружи включилась дополнительная сирена, и свет мигалок проникал через окна. Грабители врубили электросварочную машину. Вокруг стояли зеваки и смотрели, заткнув уши пальцами. Интересно, сколько платят страховки в таких случаях?

— Шестьдесят процентов можно из них вытащить, — объяснил Феликс, — но это как минимум чистыми.

Говорят, что старик Вертхаймер хочет продать прачечную, у него уже сил нет на нее, и в последнее время дело ведет его зять, а он хочет вернуться к торговле земельными участками. Я сделал сандвич с халвой для нас обоих. Открыли коробку оливок.

— Господи, — проворчал Феликс, — ничего в этой стране нельзя сделать без шума, без этих чертовых сирен…

Со стороны мы заметили, что госпожа Кланиет открыла окно и кричит что-то вниз, но ее трудно было расслышать из-за воя сирен. Водитель белой машины что-то ей кричал в ответ. По версии Феликса, он кричал:

— Как вас зовут, госпожа?

— Грубиян.

Госпожа Кланиет быстренько закрыла окно. Надоело ей.

Вдруг послышался мощный взрыв, и все небо над Тель-Авивом озарилось дрожащим белым заревом. Через несколько минут вой сирен прекратился.

Наконец-то перерезали провода. Пришло время.

— Ну, идите спать, — сказала моя женушка, — скоро утро. Осталось два с половиной часа, чтобы поспать.

Я натянул одеяло на голову. Надо будет сменить прачечную.

Бутылка для Фици

У каждого есть свои маленькие слабости. Одни любят алкогольные напитки или игру в карты, попадаются любители платьев или брюк. Моя женушка, к примеру, обожает котов. Но не таких избалованных, что урчат под гладящей их рукой, как нежная электробритва, нет — моя женушка специализируется по маленьким брошенным котам, семидневным, жалобно мяукающим на углу. При виде страданий маленьких животных у нее щемит сердце и катятся слезы как бриллианты, она приносит несчастного сироту домой и ухаживает за ним с неописуемой преданностью и заботой, пока он не достигает возраста восьми дней. Тогда ей все это надоедает, и она говорит мужу:

— Может, и ты что-то сделаешь? Не могу же я одна обо всем заботиться!..

Так случилось и с Фици.

Вышеупомянутая крошка была абсорбирована женой на углу улицы 29 Ноября в раннее предобеденное время. Черненькая и чрезвычайно худенькая кошечка весело играла в нагретом песке, однако, завидев мою жену, завалилась на бок и стала жалобно мяукать. Сердце жены защемило, бриллианты и т. д. Фици с нежностью была доставлена домой, перед ней поставили тарелку с молоком, однако кошка к ней не притронулась. Понюхала с интересом, но не притронулась. Жена дрожала всем телом. Без пищи наше новое приобретение было обречено. Что-то надо было делать. Почти на грани отчаяния появилась спасительная идея — кормить Фици, которая в конечном счете — из семейства млекопитающих, посредством соски…

— Замечательно, — сказал я, — слава Богу, у Рафи — нашего нового сына есть восемьдесят кипятящихся бутылок ежедневно.

— Что ты себе думаешь? — вскипела жена. — Неужели я буду кормить котов из бутылочек Рафи? Иди и купи одну для Фици.

— Нет, я стесняюсь.

Я действительно стесняюсь. Как может взрослый человек с высоким общественным положением зайти в аптеку и сказать «Детскую бутылочку для кошки!». Это звучит очень странно, почти как извращение.

Поэтому я решил скрыть предназначение бутылки и просто сказал любезной аптекарше:

— Бутылочку для младенца.

— Как здоровье Рафаэля? — спросила она.

— Спасибо. Он уже набрал больше шести килограммов.

— Замечательно. Какую бутылочку вы хотите?

— Самую дешевую.

В аптеке воцарилось странное молчание. Покупатели отошли подальше, показывая на меня друг другу глазами. Да, говорили их взгляды, человек прилично одет, в очках, с большой машиной, — и покупает для своего младенца самую дешевую бутылочку. Некрасиво! Приветливая улыбка исчезла с лица аптекарши:

— Пожалуйста, но эти дешевые бутылочки разбиваются в два счета…

— Ничего, — пробормотал я, — склеим.

Она пожала плечами и вернулась с несколькими видами бутылочек. Начиная с небьющегося пластика производства Англии и кончая сморщенной темно-коричневой — жуткая гадость.