Отражение во мгле

— Ладно, дружочек. Десять литров соляры. Нормальной, без парафина.

— Да ты осатанел? — всплеснул руками Селиверстов. — Всего десять литров?!

— Целых десять литров за маленькую старушенцию, у которой кожа да кости.

— Но этого мало!

— Так, да? Цена не устраивает? — Старик снова приблизился к Василию и снова постучал по плечу посохом. — В таком случае уходи обратно. — Аид улыбнулся. — И похорони ее.

Селиверстов какое-то время зло смотрел в глаза старику. Надо отдать должное бывшему пограничнику: не каждый осмелится выражать так неприкрыто свои презрение и ненависть самому Аиду.

— Ладно, черт тебя дери. Забирай ее и тащи сюда соляру.

Не сводя глаз с Василия и при этом скаля большие и острые зубы в улыбке, Аид щелкнул кривыми пальцами свободной левой рукой. Один из послушников тут же кинулся в сторону станции, которая виднелась в паре десятков метров, озаренная тусклым синеватым загробным свечением.

— Вот так-то лучше, дружочек.

Колеса опустевшей тележки ритмично скрипели и неприятно лязгали по рельсам. Костя не хотел думать о том, что сейчас происходит с телом Зинаиды Федоровны. Но мысли эти, как и щипавший нос запах старика в черной накидке, никак не хотели его покинуть. И тогда он просто принялся считать шпалы, стараясь отвлечься. Однако, дойдя до пятидесяти шести, он вдруг подумал, что счет приведет и к магической цифре 1560 и мысли о царстве Аида и о покойнице вообще зациклятся в его разуме.

— Почему мы просто не хороним их? — тихо спросил Костя.

Все понимали, что вопрос обращен к Селиверстову. Ведь он тут главный. И он — искатель. Причем не просто проходчик подземного мира, осваивающий уцелевшие части метро и подвалы города. Он искатель-наземщик. Кто может иметь самый большой авторитет? Только искатель, ходивший в дальние рейды по укутанному в ледяное одеяло ядерной зимы миру. А ведь Селиверстов им и был, пока несколько лет назад не повредил зрение. С тех пор он обречен смотреть только в вечный полумрак подземелья.

— Мертвым все равно, — ответил Селиверстов. — И все знают, что их ждет пятнадцать-шестьдесят после смерти. А это принесет пользу живым. Какой будет прок, если просто закопать человека? Да и хлопотно это. Тут, в метро, каждый клочок грунта на вес воды. А выходить на поверхность и хоронить там… Долбить забетоневший от вечного мороза грунт на виду у тварелюбов… Глупый и неоправданный риск. А почему ты спрашиваешь? Уже столько лет этим занимаемся, а ты вдруг про похороны.

— Мне десять было. А она была нашей классной руководительницей. Когда все случилось, она нас не бросила. И потом учила. Она всем нам вместо мамок погибших была.

— А-а… Ясно. Ну так радуйся, что она пятнадцать-шестьдесят, а не попала к тварелюбам. Спокойно умерла в своей постели, а не на алтаре твари.

— Я понимаю, конечно, но… — Костя осекся.

Он поймал себя на мысли, что никогда не задумывался о всех тех, кто прошел этот путь к Аиду. Но на сей раз каннибалам отдали действительно близкого для него человека. И вот теперь он впервые в жизни представил на этой тележке Марину. А ну как случится с ней что-то, о чем даже думать смертельно страшно? И что тогда? А ничего. Будет то же самое. Его славную златовласую Марину, с огромными голубыми глазами и певучим голоском, с ямочками на щеках, когда улыбается, отвезут к жуткому старику и обменяют на какое-нибудь барахло.

Он зажмурился и обругал себя за такие мысли. Погнал их прочь, словно одним своим существованием в его голове они могли навлечь на возлюбленную непоправимую беду. Остро захотелось поскорее вернуться домой и убедиться, что она там. Что с ней все в порядке. Обнять ее. Расцеловать…

— А чего мы сами их не хаваем? — спросил вдруг Федор.

Селиверстов остановился. Медленно повернулся. Подошел к Феде.

— Я сейчас положу тебя на катафалк, перережу горло и отвезу к Аиду, — проговорил Василий. — Еще литров пятнадцать соляры получим…

— Ты чего, искатель, я же пошутил! — отшатнулся Федор.

— А я нет, — ответил Селиверстов и вернулся на прежний маршрут.

— Федя, ты дурак? — тихо спросил Костя.

— Почему? — невозмутимо пожал плечами Федор.

Он на самом деле был дураком. У него и вмятина имелась на лбу от обломка стены, напоминавшая о том давнем времени, когда наверху все крушила ударная волна. Костя не ответил почему. Это могло привести к очередному «почему?», к пустому разговору, грозившему окончиться головной болью. Дальше шли молча. Пару сотен метров, пока их не остановил звук упавшей капли. Охранники стали вертеться, освещая все вокруг факелами.

— Командир, вот, сочится! — Один из них указал пальцем на свод туннеля, когда послышался очередной шлепок воды.

— Н-да, — нахмурился Селиверстов, вглядываясь в еле заметную трещинку. — Скверно.

— А чего? Новый источник воды ведь. Если она не заразная, конечно.

— Туннель прохудился, вот чего. А тут Обь в паре километров. Год-два, и вообще побежит. А лет через пять рухнет. Если не раньше. И привет. Затопит все. Золотую Ниву вон затопило со всеми, кто там был. А ведь там намного дальше до реки, чем здесь. Хорошо, что обвал путь воде перекрыл. Не то и падшие утопли бы, и до нас бы дошло. Так и тут случиться может. Не дай бог, конечно.

— Странно… Когда туда шли, не капало, — пробормотал Костя, глядя, как очередная капля набухает в трещине и готовится к своему единственному в жизни прыжку.

— Может, просто внимания не обратили? — предположил Селиверстов.

— Командир, как бы то ни было, это источник воды, — подал голос охранник.

Проблема добычи воды была одной из самых насущных для выживших. Ирония в том, что ее вокруг было предостаточно. Это и река, пусть и замерзшая, пересекавшая город. Это и метровые сугробы, покрывавшие руины наверху. Но найти чистый снег было сложно. И у искателей на это едва хватало сил. Река подо льдом текла, и, скорее всего, вода там была уже не так грязна, как в первые годы после ядерного погрома. Но проламывать толстый и крепкий лед было очень трудно и опасно. Ведь недалеко от берега гнездились твари. Однако воду добывали как могли, и каждый новый источник был настоящим сокровищем в этом скудном на радости мире.

— Ну да, такую возможность упускать глупо. Алишер, у тебя есть пустая бутылка в рюкзаке?

— Да, — кивнул охранник.

— Набери чуток, надо проверить, годится она для питья или нет.

— Василий Палыч, — тихо произнес Костя, — мы прошли отметку «семьсот». Это нейтральная территория. Аид тоже может предъявить права на воду.

— Я знаю, — кивнул Селиверстов.

Капли, словно насекомые, которых спугнул человек, как будто стали падать реже, действуя на психику людям, планировавшим уже быть дома. А когда Селиверстов сказал, что надо вернуться к Аиду, дать ему на пробу половину набранной воды и обговорить пользование новым источником, все окончательно поникли. Но каждый понимал, что одному человеку в царство Аида идти нельзя. Таковы правила. Послушники старика могут одиночку просто убить и пустить на десерт. И тогда никто из жителей Перекрестка Миров не посмеет предъявить Аиду претензии.

Увидеть Аида второй раз за сутки — совсем дурное предзнаменование. Радовало только то, что причиной этой скорой встречи была не чья-то смерть, а вода, нашедшая лазейку в последнее пристанище людей, много лет назад переживших всемирную катастрофу.

Аид долго смотрел на стакан, раскачивал его, заставляя плескаться воду, что отмерил ему Селиверстов. Он не опускал руку, удерживая стакан между своими дьявольскими глазами и факелом одного из охранников Перекрестка Миров. Затем вдруг выпил одним глотком.

— Ты чего творишь, сумасшедший старик, — поморщился Селиверстов. — Проверил бы хоть. Крысам бы, что ли, дал.

— На кой мне крыс поить, ежели сам знаю, что есть жажда? — Аид ухмыльнулся.

— А не боишься, что я тебя отравить решил? — Селиверстов усмехнулся в ответ.

Костя поморщился. Ему никогда не нравились вызывающие фразы, которые любил бросать Аиду Василий. Это просто какая-то глупая и ненужная игра с огнем.

Аид хрипло засмеялся.

— Я знаю, что ни к чему тебе это. Если сгинет владыка смерти в подземном царстве, то у смерти не будет строгого цербера. И она расселится повсюду. И властвовать будет безраздельно.

Намек был прозрачен: община каннибалов со станции Гарина-Михайловского, лишившись своего наставника, устроит лютую резню во всем подземелье.

— Соображаешь, старик, — подмигнул ему Селиверстов. — Ну и как с водой решим?

— Как с водой, говоришь, решим? Я не люблю четные числа. Вы календарь еще ведете?

— Разумеется.

— Молодец, дружочек. Ну так вот. По четным числам вы там ставите ведро, а по нечетным — мы.

— Да за сутки ведро не наберется.

— Все равно, — отмахнулся Аид. — Сколько наберется. Не ковырять же большую дырку, пуская в наше подземелье реку? — Сказав это, он закашлял, смеясь. — Хотя, может, это был бы выход для всех нас, а?

— Ладно, — поморщился Селиверстов. — Значит, договорились.

— Ну вот и чудно. — Аид запустил руку под свою накидку и извлек из бесчисленных складок мешковатой одежды кусок мела. — Возьми, дружочек. Нарисуй там, где трещина, веселую счастливую рожицу, чтобы мои волчата легко нашли место. И еще. Твои с ведром могут приходить туда поодиночке. Даю слово, что их никто из моих не тронет.

— Вот как? — усмехнулся Василий. — Отчего же?

— Ну, мы ведь тоже благородные люди. И знаешь, когда жажда мучает всех, даже самый лютый хищник не нападет на глупую газель на водопое. — Старик оскалился.

— Глупых газелей у нас нет. Но если ты нарушишь уговор…

— Я всегда держу слово, — нахмурился Аид.

— Не перебивай. Если ты нарушишь этот уговор, твой гарем достанется моим бойцам. А твоими детьми я накормлю наших собак.

— Эх, Вася, — покачал головой Аид. — Я старый добрый каннибал, а ты — настоящее чудовище.

— Будь здоров, старый. Мы уходим. Договор о воде заключен. Метку я оставлю.

Селиверстов повернулся и, махнув своим, пошел обратно, в центр этого мира.

2

ПЕРЕКРЕСТОК МИРОВ

Это был дом для ста сорока пяти человек. Но теперь их осталось сто сорок четыре, ведь старую учительницу призвал к себе Аид. Говорят, она даже помнила времена, когда этой подземки не существовало. Трудно себе такое представить. Как и невероятной фантазией кажется время, когда люди обитали на всей поверхности Земли и их были миллиарды.

В городе было всего две линии метро, Дзержинская и Ленинская. Пересекались они здесь; именно поэтому две примыкающие друг к другу станции, владения центральной общины, назывались Перекрестком Миров.

Вернувшись из своего скорбного путешествия к Аиду, царствовавшему на станции «Площадь Гарина-Михайловского», путники прибыли на станцию «Сибирскую», миновав хорошо укрепленный блокпост, с несколькими рядами «егозы» и обычной колючей проволоки. «Колючка» и «егоза» были увешаны бесчисленными пустыми банками и сделанными из гильз бубенцами, которые неистово звенели при малейшем прикосновении к этим защитным рубежам. Путь перегораживался тремя, одна за другой, высокими железными шипованными калитками; каждая запиралась на амбарный замок. Вооруженные палицами, секирами, арбалетами и заточенными арматурными прутками, бойцы охраны пропустили тележку с возглавляемой Селиверстовым процессией и тут же перекрыли проход, снова исчезнув за шлакоблочными стенами с дырками бойниц. Хоть и не было войны с людоедской формацией Аида, центральная община не желала оставлять этот путь незащищенным. Равно как и три остальных направления были так же закрыты хорошо укрепленными блокпостами. Особенно серьезная крепость была возведена в туннеле, который вел к станции «Площадь Ленина». Там, на линии между этой станцией и «Октябрьской», а по слухам, и дальше, до станции «Речной вокзал», обитали тварелюбы — одна из самых многочисленных общин в метро и одна из наиболее опасных.

Между Перекрестком Миров и тварелюбами был давно заключен формальный мир. Где-то там, во мраке туннеля, что вел от «Красного проспекта» — станции, примыкающей к «Сибирской», — к «Площади Ленина», давным-давно навсегда остановился электропоезд. Его вагоны были оборудованы под место встреч старосты центральной общины и верховного центуриона легиона твари. В этом поезде руководство двух формаций вело переговоры или просто устраивало пьяные застолья. Эдакий саммит. А иногда туда водили готовых к деторождению женщин и наиболее крепких мужчин для так называемого обмена генетическим материалом. Общины не желали доводить до инцеста, или, проще говоря, родственного кровосмешения, как, например, у падших из Березовой Рощи или свидетелей Армагеддона с Гагаринской. Правда, свидетелям идеологически неприемлемо деторождение вообще.

Итак, с тварелюбами был давно заключен мир, но жители Перекрестка Миров их ненавидели, как никого другого. Хотя с некоторых пор эту неприязнь особо не афишировали. Ибо так желал староста центральной общины, провозглашавший «добрососедские отношения и конструктивный диалог» с мирами перекрещивающихся линий метрополитена. В темных бетонных норах выстраивалась целая цивилизация с политической картой, подобно тому как перед войной это описывалось в пророческих до обидного книгах популярных фантастов.

Тварелюбы поклонялись тому, что обитало там, в другой половине города, разделенного замерзшей много лет назад рекой. И они приносили этой твари человеческие жертвы. Причем редко жертвы были из их собственной общины. У тварелюбов сложилась особая охотничья каста, ее члены занимались отловом неосторожных жителей других поселений. Причем охотники промышляли не только в туннелях. Они выбирались на поверхность и могли находиться там сутками, а по слухам, и неделями, что говорило о серьезной подготовке и выучке. И ведь это несмотря на царившие там холода. Тварелюбы — единственная формация, которая обживала помимо подземки еще и подвалы домов в городе, устраивая там временные форпосты. Такое практиковали и искатели центральной общины, но их подвальные сторожки плохо годились для длительного пребывания групп людей.

Промышляя, тварелюбы нападали на блокпосты охраны внешних границ, то есть входов в метро. И Перекресток Миров не был исключением на карте мира, а считался их охотничьими угодьями. Если кто-то из Перекрестка попадал к ним в лапы, то считалось, что это сугубо его вина, обусловленная неосторожностью и несостоятельностью в суровой действительности. И по правилу естественного отбора с этой потерей смирялись. Пойманный может вырваться, сбежать, спастись. Но это уже дело его личной сообразительности, ловкости и удачи. Если жертва ускользала от охотников и возвращалась домой — значит, повезло. И уже тварелюбам приходилось мириться с потерей. По договору они не могли похищать в течение девяти месяцев более одного человека из центральной общины. Если же выкрадут двух и более, это будет поводом к войне, и тогда придется либо вернуть всех похищенных, либо отдать по два ребенка в возрасте до пяти лет за каждого из них, либо по две женщины от четырнадцати до двадцати двух лет за каждого. В случае нарушения этих пунктов договора могла грянуть война. Именно поэтому на той стороне Перекрестка, что была обращена к миру тварелюбов, стояла самая крепкая крепость. И ее гарнизон располагал даже огнестрельным оружием…

Селиверстов надел свои темноватые очки. Здесь, на «Сибирской», было куда светлее, чем в туннеле, освещаемом четырьмя факелами, и его пострадавшим на поверхности глазам стало больно.

Всюду на стенах висели факелы и банки с лучинами и свечами. Тут было многолюдно, хотя жилыми комплексами станция не изобиловала. Да и жить в секторе для внутристанционных работ могли не многие. Лишь те, кого не беспокоил постоянный грохот рабочих смен и ни с чем не сравнимый шум из туннеля, ведущего к станции Покрышкина. Это был заунывный и чем-то даже притягательный гул. Там, в темной глубине, на протяжении двухсот метров от станции, туннель был завален бревнами и пнями разной величины. Это был наиболее хорошо охраняемый объект Перекрестка Миров, источник пищи и «экспорта». Константин хорошо знал, что там происходит и отчего шум. Ведь он работал на этом объекте с неуклюжим названием «Жуковская ферма жуков». На искусственным лесоповале разводили рогачей, а в выдолбленных ответвлениях туннеля находились питомники медведок. Они-то и гудели непрестанно, создавая почти мистический звуковой фон.

Руководителем фермы был пожилой Андрей с подходящей фамилией Жуковский. Еще до катастрофы он занимался таким редким и странным ремеслом, как разведение жуков, и, между прочим, небесприбыльно. Все свое время этот чудак проводил на даче, где построил питомник пользующихся спросом у коллекционеров рогачей и экзотических разновидностей медведок. Даже продавал своих питомцев оптом. Он-то и организовал разведение жуков в метро после войны. Личиночная стадия рогачей достигала семилетнего срока, и личинки, не имевшие здесь природных врагов, кроме крыс, вырастали до внушительных размеров. Они шли в пищу жителям центральной общины. Еще проще было с медведками, они росли быстрее и также не имели врагов, в отличие от былых времен, когда их поедали лисицы, птицы и кроты.

Для медведок пришлось пробить отверстия в подсобках, имевшихся в туннеле, и добраться до сурового сибирского грунта. В нем были вырыты ходы и укреплены распорками. Требовалось систематически рыхлить грунт, чтобы медведки чувствовали себя комфортно и с легкостью рыли свои галереи, поедая глубоко растущие коренья и устраивая многочисленные колонии. Рогачи же откладывали яйца в бесчисленных бревнах, которыми личинки и питались. Единственной проблемой были, конечно, крысы, которые охотно жрали с таким трудом и усердием выращенных людьми для своего пропитания жуков. Однако Андрей добился успеха в многолетнем труде — ему удалось вывести новую породу крыс. Крыс-каннибалов, больших плотоядных бестий, которые брезговали жуками, а интересовались в пищевом контексте исключительно себе подобными, более мелкими грызунами. К слову сказать, и сами крысы шли в пищу человеку, скрывшемуся в подземном мире осколку погибшей цивилизации, внося хоть какое-то разнообразие в его скудный рацион.

— Скукота! — нарочито громко заявил пожилой, очень высокий, худощавый и седой Жуковский.

— Чего? — Костя уставился на старика, стоявшего у деревянных ворот.

За ними в туннеле начинался питомник.

— Чего? — переспросил Жуковский. — Я говорю, скукота. Ну, Васька спрашивает, как дела. А я говорю — скукота.

— Да ладно, мужики, — нервно бросил Константин. — Сегодня не моя смена, побегу я домой.

С каждым шагом, приближавшим Костю к дому, росло его нетерпение. Все сильнее хотелось поскорее увидеть Марину. И теперь, когда осталось лишь перейти на станцию «Красный проспект», он уже не слышал ничего вокруг. В голове только пульсировало имя Марины, и ее улыбка стояла перед глазами. Он торопливо двинулся к переходу, ведущему к дому, расталкивая плечами прохожих.

— Что это с ним? — спросил Жуковский, почесывая нос и глядя Константину вслед.

— Ну… — Селиверстов пожал плечами. — Сегодня пятнадцать-шестьдесят, его учительница. Расстроен очень.

— Ах, ну да. Зина. — Андрей покачал головой. — Я ее еще по той жизни помню. Молодая и смешливая. Детей очень любила. Прирожденный педагог… Была…

— Ну, как говорит Аид, все там будем. — Селиверстов снова пожал плечами.

— У него в желудке, что ли? — усмехнулся Жуковский.

Василий только поморщился.

— Ну а вообще что нового, пока нас не было?

— Да вас всего-то часа четыре и не было. Или пять. Что тут может быть нового?

— Ты понимаешь, о чем я.

— Конечно. — Жуковский кивнул. — Нет, тварелюбы никого пока не похитили.

У жителей Перекрестка Миров выработался особый взгляд на такое явление, как похищение людей охотниками тварелюбов. Конечно, если они успешно уволакивали кого-нибудь, то это была трагедия. Но как правило, трагедия для его родных и друзей. Остальное население общины вздыхало с облегчением. Каждый думал: «Слава богу, что не меня». И напряжение немного спадало до конца текущего девятимесячного периода. Ведь больше, чем одного за девять месяцев, тварелюбы не похитят, если, конечно, им не взбредет в голову нарушить мирный договор. Но пока они на такой риск не шли. А если и случались недоразумения, за компенсацией дело не ставало.

Однако шел шестой месяц очередного охотничьего периода, а тварелюбы еще так никого и не похитили. И напряжение в обществе росло в прогрессии с каждым днем.

Селиверстов хорошо помнил, как два года назад охотники будто забыли о Перекрестке Миров. Уже кончился финальный, девятый месяц цикла, а жертву тварелюбы так и не получили. Тогда толпа из центральной общины просто не выдержала нервного напряжения и в первый же день нового цикла затолкала какого-то немощного одинокого старика в туннель, ведущий к станции «Площадь Ленина». Его просто отдали тварелюбам, а потом ходили расслабленные и улыбались. Ведь целых девять месяцев не будет охоты. Василий не помнил ни имени его, ни фамилии. Но хорошо запомнил глаза, когда старик, освещаемый десятками факелов, обернулся к обезумевшей людской массе. А потом он ушел во мрак, навстречу гибели. И только слышалось некоторое время из туннеля гулкое и хриплое: «Прости их, Господи, ибо не ведают, что творят. Прости их, Господи, ибо не ведают…»

Селиверстов тогда пытался помешать этому жуткому действу, но староста общины остановил его:

— Или он, или другой. От него толку совсем нет. Пусть лучше он. Кстати, как твои глаза?..

Такими были слова старосты.