Жизнь Чарли

Париж снова пленяет Чаплина. Он проводит целую ночь без сна, гуляя по улицам.

«Какой город! — восклицает Чаплин. — Какая сила сделала его тем, что он есть? Кто мог создать эту страну вечного веселья? Этот лучший из городов — последнее слово наслаждения… И все-таки я чувствую, что-то случилось с ним, что-то такое, что французы стараются скрыть от меня под необычным оживлением, смехом и песнями..

…Мы идем по бульвару. Близится рассвет. Меня узнают прохожие и следуют за мной. На ступеньках церкви спит старуха нищая. Но она не кажется мне усталой и измученной. По лицу ее даже скользит тень улыбки… Это олицетворение Парижа, скрывающего свое горе за улыбкой…»

В Лондоне Чаплин был у себя дома; он знал, где находится Кеннингтон, Лэмбет, Лаймхауз и Уайт-чепл, знал, где можно увидеть рабочих и безработных. А здесь в ответ на просьбу показать ему настоящий Париж, его новые друзья — боксер Карпантье, карикатурист Ками, шумливая политическая деятельница леди Астор — ведут его на Монмартр.

Улица Бланш, улица Пигаль, такие тихие и провинциальные во времена перемирия, превратились в какой-то огромный ночной притон; сутенеры-корсиканцы и проститутки постоянно торчат в угловых бистро; женщины причесываются а ля Жанна д'Арк и носят короткие мешкообразные платья с едва обозначенной низкой талией. На этих улицах наслаждений старые и новые богачи выставляют напоказ свою крикливую роскошь. На смену махинациям с военными поставками пришли аферы восстановительного периода. Аристид Бриан возглавляет министерство, где заседают Лушер, прозванный «позолоченным», и Клотц (впоследствии осужденный за мошенничество), неизменно заявляющий ультрареакционной палате: «Боши заплатят».

Что ж! Раз будущее так надежно обеспечено, а революционное движение послевоенных лет колеблется и отступает, дельцы вправе предаваться повальному увлечению джаз-бандом, отплясывая уанстеп, тустеп, фокстрот, шимми, чарльстон. Оркестры — черные и белые — без устали играют модные песенки: «Пеликан», «Не хочешь платить налоги — прячь рояль», «Все они остригли косы». Глупая, навязчивая песенка, кажется, специально посвящена маленькому человеку: «Вот заиграл на саксофоне Шарло в кафе ночном, и дамы светские и бонны — все грезят лишь о нем».

Улица Пигаль заполнена народом: «художники в диковинных костюмах, длинноволосые поэты, мальчишки-газетчики, продавщицы цветов, американские туристы, парижские гамены, проститутки». И снова Париж представляется английскому актеру какой-то восточной столицей или даже столицей тропиков. Но радужный обман рассеивается. За Парижем прожигателей жизни и туристов ему открывается душа Парижа 1921 года.

«Я вдруг понимаю: у столицы до предела натянуты нервы. Париж еще не стряхнул с себя кровавое оцепенение военных лет. Когда же придет избавление? И как — легко или бурно?..»

Несколько дней спустя он садится в берлинский экспресс — ему хочется сопоставить обе столицы. Встречные поезда везут на родину оккупационные войска Прирейиской области. Бельгийцы, американцы, англичане, французы — все узнают его и приветствуют.

В Берлине его встречает всеобщее равнодушие… Еще ни один из фильмов Чарли не демонстрировался на экранах Германии. Актера не хотят впускать в отель «Адлон» на Уитер-ден-Линден. Но его узнают музыканты американского джаз-банда. Представители голливудских компаний в Германии устраивают ему еще один обход ночных кафе… В стиле этих кабаре Чаплин узнает экспрессионистскую раздробленность знаменитого фильма «Кабинет доктора Кали-гари».

«Сводчатый потолок с резко смещенными плоскостями и углами отражается в огромной хрустальной звезде, которая, кажется, упала с неба и вот-вот взорвется. Это производит фантастическое, почти жуткое впечатление. Зал для танцев в нижнем этаже также асимметричен и раздроблен. Кажется, что во время разразившейся катастрофы все было внезапно сковано морозом… И эта обстановка, очевидно, по душе берлинским прожигателям жизни… А там, за дверью, темные и унылые улицы Берлина еще так живо напоминают о войне и поражении…»

Известны ли этому чуткому маленькому человеку недавние и сегодняшние драмы Берлина? Еще вчера отель «Адлон» служил штаб-квартирой юнкерам, этим феодалам, потопившим в крови спартаковскую революцию с помощью шупо — зловещей полиции социал-демократа Носке — и пулеметов Клемансо.

Быть может, из того кабинета отеля «Адлон», который услужливый фон Виганд предоставил в распоряжение Чаплина, был отдан по телефону приказ покончить выстрелом в затылок с Карлом Либкнехтом и Розой Люксембург. На стенах домов Унтерден-Линден начертана мелом свастика — знак, выбранный Адольфом Гитлером, который выступает с большим шумом в пивных залах Мюнхена и носит усики а ля Чаплин.

Интуиция Чаплина подсказывает ему слова, полные глубокого смысла: «Великий народ, сбитый с правильного пути неизвестно кем, неизвестно для чего».

Чаплин устал от ночных кафе, он просит показать ему берлинские трущобы. В ответ на это немецкий журналист только усмехается: все они одинаковы, эти туристы. В Берлине давно уже нет таких мест, как Уайтчепл или Лэмбет. Они были когда-то, до 1900 года, а потом правительство кайзера и социал-демократы их уничтожили.

«Ну что ж, мне кажется, это большое культурное достижение», — вежливо отвечает мистер Чарльз Чаплин. Но сомневаясь в правдивости рассказанного, он отправляется исследовать трущобы Веддинга и Моабита. По пути гиды стараются запугать Чаплина тем, что берлинские уголовники подстерегают его, что они убьют его, и чуть не насильно уводят артиста на залитую светом Курфюрстендамм. Но им не удается помешать ему многое подметить, многое увидеть и там.

«В самом центре города, — отмечает он, — мы встречаем множество калек с мрачными, горестными лицами. Их вид свидетельствует, что они дорого заплатили за что-то и ничего не получили взамен. Безногий солдат в полинявшей военной форме просит милостыню».

Еще не утихла гроза революции и народного гнева.

Чаплин задерживается в Берлине. Газетчики не оставляют этого без внимания. Они уверяют, что его пленили великолепные темные глаза, сверкающие зубы, черные как смоль волосы и золотистый тон кожи лучшей кинозвезды Германии — польки Полы Негри. Газеты объявляют об их предстоящем обручении.

Но нет, Чаплин возвращается в Париж. Огромная толпа поджидает его на Северном вокзале. А 6 декабря на площади у дворца Трокадеро[31] происходит своеобразный мятеж. В огромном полуразрушенном театре идет просмотр нового фильма Чаплина «Малыш» в пользу франко-американского благотворительного общества.

Чаплина проводят в ложу. Он во фраке и в белом галстуке. Он улыбается, раскланивается. Скромно сидит он позади пожилой, накрашенной, разряженной и очень шумливой дамы, госпожи Сеснль Сорель, актрисы Комеди Франсез. Какой-то господин подходит к нему с официальным видом, жмет руку и прикрепляет к его фраку значок на лиловой ленточке. Публика оглушительно аплодирует; в элегантных ложах посмеиваются. Ответственный чиновник из министерства увенчал господина Чарльза Чаплина академическими лаврами.

Свет гаснет, начинается просмотр «Малыша». Работа над фильмом была долгой, трудной, напряженной. Приступая к съемке, Чаплин заявил: «Я хочу создать серьезный фильм, который под комическими и шутливыми эпизодами скрывал бы иронию и сатиру и вызывал чувство сострадания». Чаплин работал больше года над шестью катушками фильма. Административный совет «Ферст нейшнл» покинул зал после просмотра в полном разочаровании. Сюжет страдает длиннотами — таково было мнение финансистов. Быть может, их непонимание было наигранным, искусной подготовкой к деловой беседе. По контракту за миллион долларов Чаплин обязался снять восемь фильмов, по две катушки каждый; таким образом, на каждый фильм приходилось по сто двадцать пять тысяч долларов; но в договоре был пункт, предусматривавший, что в случае, если комедия увеличится до трех катушек, Чаплин получит дополнительно пятнадцать тысяч долларов. Все это было хорошо для фильмов «Собачья жизнь», «На плечо!» и «Солнечная сторона». Финансисты компании предполагали применить такой же расчет и к «Малышу». Они предложили Чаплину двести тысяч долларов дополнительно. Однако затраты на «Малыша» превзошли в четыре раза расходы на предыдущие фильмы, которые все были короткометражными. Поддерживаемый Сиднеем, Чаплин добился своего: ему была обещана сумма в шестьсот тысяч долларов и значительная доля в прибылях в том случае, если «Малыш» даст сбор, превосходящий средний сбор с «нашумевших фильмов» последних лет.

Чаплин так изложил вкратце сюжет своего нового произведения:

«Бедная женщина, живущая в Лондоне, собирается подкинуть своего незаконнорожденного ребенка и хочет, чтобы он попал в богатую семью. Она кладет его на подушки лимузина, остановившегося у дверей роскошного дома. Автомобиль крадут, ребенка оставляют возле мусорного ящика. Его подбирает бродячий стекольщик. Большая часть фильма посвящена их комическим или трогательным приключениям в большом городе. Мальчик бьет оконные стекла, идущий следом стекольщик вставляет их. В конце концов благотворительная организация отнимает приемыша у стекольщика».

У фильма был счастливый конец: Чарли удается вырвать ребенка из рук агента этой страшной благотворительной организации. Боясь вернуться к себе на чердак, Чарли идет в ночлежный дом. Разбогатевшая к тому времени мать мальчика дает объявление в газете, обещая большое вознаграждение тому, кто найдет ее сына. Малыша узнают и отбирают у стекольщика. Одинокий, в полном отчаянии, возвращается Чарли домой. Он засыпает. Ему снится, что он в раю. Но и там царят раздоры и несправедливость. Он просыпается и видит перед собой Малыша и его мать. Так он находит наконец свое счастье.

Счастливые концы «Спокойной улицы», «На плечо!» и «Собачьей жизни» были всего лишь смелой сатирой. Чаплин развенчивал в них мифы Голливуда. С той же целью он собирался использовать впоследствии для постановки одного из своих фильмов монументальные декорации к «Робин Гуду» Дугласа Фербенкса. По спускающемуся подъемному мосту роскошного замка пройдет бродяга Чарли и вернется обратно, неся в руках бутылку молока и отгоняя от себя свору голодных щенят.

Но в «Малыше» Чаплин относится серьезно к развязке, так напоминающей старинную мелодраму. В «Малыше» его комическое вдохновение породило только коротенькую сценку рая. В главной теме, проходящей через весь фильм, больше драматизма, чем комизма.

Лучшие сцены «Малыша», особенно пленившие зрителей Трокадеро, — это сцены на чердаке, которому постановщик сознательно придал сходство с мансардой дома на Поунелл-террас.

Чаплин нашел превосходного партнера в пятилетнем мальчике Джекки Кугане. Впоследствии этот ребенок-актер стал зарабатывать бешеные деньги, но растратил свое дарование. Однако в «Малыше» он был великолепен. Одетый в рваную рубашку и штанишки на подтяжках, в кепке со сдвинутым набок козырьком, он превратился в мальчугана из Лэмбета, каким был когда-то в детстве Чаплин.

Между Чаплином и его маленьким двойником, между Чарли и его приемышем Джекки установилось полное взаимопонимание. Они одинаково удирали от верзилы полисмена, и Малыш наскакивал на более сильного противника с боевым задором своего воспитателя. У себя на чердаке Чарли становился заботливым и внимательным, как мать, как его родная мать, чей образ как бы возрождался в нем.

В сцене расставания, когда Малыша отнимают у него и увозят в машине, Чаплин воспроизводил эпизод собственного детства и достигал высочайшего драматического напряжения. Выражение растерянности на его лице — это вершина правдивости и подлинного искусства. Глубокий оптимизм фильма создан не столько «счастливым концом», сколько неиссякаемой энергией героя. Чарли не мирится с тем, что у него отнимают ребенка; бросаясь в погоню, он перебегает с крыши на крышу, настигает в соседней улице автомобиль и вырывает мальчика у похитителей… Да, Чаплин правильно заметил при виде нищего с Вестминстерского моста: худшее несчастье — «что смирение перед судьбой. Его идеал — борьба.

Вскоре после успешного показа «Малыша» в Трокадеро Чаплин вылетает в Лондон на аэроплане, который был в то время ультрамодным способом передвижения. Он присутствует на загородном приеме у сэра Филиппа Сессуна, один или два вечера проводит у своего кузена Обри, не является на свидание, назначенное ему премьер-министром Ллойд Джорджем. Еще несколько раз посещает он милый его сердцу Лэмбет. Субботний вечер и воскресенье проводит на даче у Герберта Уэллса. Садится на пароход в Саутгемптоне… Опять толпа, восторженные крики, журналисты… Затем благополучный переезд через океан.

И вот снова в 1921 году, как и в 1913, показалась на горизонте «Статуя Свободы, озаряющей мир»… Три месяца назад какой-то фотограф просил его позировать для снимка: Чаплин посылает на прощанье воздушные поцелуи Статуе Свободы. Чаплин наотрез отказался. На другой день все газеты, финансируемые Херстом, обвинили его в систематическом оскорблении Соединенных Штатов.

«Организаторы «Юнайтед артисте» — Чарльз Чаплин, Мэри Пикфорд и Дуглас Фербенкс (1919 г.)

«Малыш» (1921 г.) Чарли (Чарли Чаплин) и малыш (Джекки Куган).

«День получки» (1922 г.) Сидней Чаплин, Генри Бергман, Чарли Чаплин.

«Пилигрим» (1923 г.)

За Статуей Свободы виднеется Эллис-Айленд, остров-тюрьма, где служба иммиграции держит в заключении нежелательных иностранцев. Чаплин мрачно всматривается вдаль; ему не удалось добиться разрешения на въезд матери…

Лишь через год после возвращения Чаплин наконец получает согласие от государственной администрации и отправляет своего секретаря Гаррингтона в Лондон за матерью.

Больная женщина тяжело перенесла переезд через океан. Как истая ирландка, она была вспыльчива. Придирчивое дознание американской полиции вывело ее из себя. Негодование ее вылилось в столь бурную форму, что служба иммиграции подвергла Ханну медицинскому освидетельствованию. Ее признали душевнобольной и временно, до отправления в Англию, водворили на Эллис-Айленде как нежелательное для Америки лицо.

Газеты Херста, этого ядовитого «гражданина Кейна»[32], сообщали огромными, как на афишах, буквами сенсационную новость:

«Чаплин из скупости позволяет интернировать и отослать обратно свою мать, после того как он заставил ее, подобно эмигрантке, путешествовать в трюме». Между тем Чаплин задолго до опубликования этого известия предпринял энергичные хлопоты и представил требуемые правительством поручительства в том, что этот «лишний рот» не будет на иждивении государства. Ханна Чаплин была взята из Эллис-Айленда и отвезена нью-йоркским адвокатом Чаплина Натанам Беркеном в Лос-Анжелос. Чаплин поместил ее в роскошной вилле на берегу Тихого океана, в Санта-Монике, и приставил к ней компаньонку и сиделку. Эта новость была подана в прессе Херста под таким соусом: «Чаплин отказывается поселить мать у себя…»

Вернувшись в Нью-Йорк, Чаплин, очевидно все еще под мрачным впечатлением от Эллис-Айленда, посещает тюрьму Синг-Синг. «Изверг или безумный построил ее, — пишет он. — Ненависть, невежество и глупость воздвигли стены этих ужасных камер. Я сошел бы там с ума…»

Пройдет немного времени, и реакционная американская пресса потребует тюрьмы для Чаплина, показавшего в «Пилигриме» беглого каторжника из Синг-Синга. Ему не могли простить и некоторых слишком откровенных примеров, которые он приводил для определения своей теории комизма незадолго до выпуска «Малыша»: «Вы заметили, что происходит, когда полисмен в своей форме, поскользнувшись, падает на грязный тротуар, задрав ноги кверху?.. Всеобщий хохот. А почему? Потому что полисмен со своей дубинкой олицетворяет власть; все честные люди недолюбливают полисмена и хохочут, когда этот субъект в синем мундире шлепается.

Представьте себе капиталиста, надутого спесью, б его холеной бородкой, брюками в полоску, сюртуком, гетрами и цилиндром — словом, со всеми атрибутами миллионера. Разве у самого безобидного из нас не появлялось порой странное желание дернуть его за бороду? И вот, если капиталиста дергает за бороду сметной маленький человек вроде меня, публика хохочет в полном восторге. Конечно, найдутся зрители, которые сочтут скандальным и даже революционным такое поведение, но они будут в меньшинстве. 90 % зрителей только порадуются, видя, что кто-то осуществляет их собственные желания».

Капиталисты, как бородатые, так и безбородые, вскоре заставили Чаплина дорого заплатить за непочтительность.

Глава седьмая

ЛИЦОМ К ЛИЦУ С «ОБЩЕСТВЕННЫМ МНЕНИЕМ»

Поскольку ответчик, Чарльз Чаплин, считает, что женщина вправе иметь детей от мужчины, в браке с которым она не состоит… Поскольку ответчик, помимо прочего, позволял себе высмеивать истицу, Лолиту Мак-Мюррей, она же Лита Грэй, за ее приверженность правилам морали и общественной жизни, касающимся брака, отношений между полами и деторождения… По этим причинам да соизволит суд…»

Подобными обвинениями, которые были достойны Тартюфа и Жозефа Прюдома[33] и изложены языком присяжных крючкотворов, пестрели все американские газеты в 1927 году. Женские клубы и лиги благопристойности требовали изгнания из Америки «грязного еврейчика» Чарльза Чаплина, английского эмигранта, не желающего принимать американское подданство. Многие ожидали, что этот «морально разложившийся человек» будет водворен за решетку.

Для Америки это были годы просперити и сухого закона. В Белом доме сменялись преемники Вудро Вильсона: Уоррен Гардинг, Калвин Кулидж, Герберт Гувер. Кризис 1921 года рассеялся, как дурной сон. Американцы гордились тем, что производят больше автомобилей, больше радиоприемников, холодильников, стали, нефти и фильмов, чем любая другая страна в мире. Уолл-стрит окончательно вытеснил Сити. План Дауэса властвовал над Германией и отзывался на судьбах всей Европы.

Молодые американки в коротких платьях и со стрижеными затылками увлекались не меньше парижанок танцами под звуки чарльстона и шимми. «Средний американец» Бэббит[34], сидя в своем маленьком городке, провозглашал себя равным Тарзану и Дугласу Фербенксу и считал, что он избран самим господом богом насаждать в мире процветание и добродетель. Тот, кто сомневался в библейских истинах, считался чудовищем. В городке Дейтоне (штат Теннесси) преподаватель, сообщивший своим ученикам, что по теории Дарвина Ева не могла быть сотворена из ребра Адама, был приговорен к тюремному заключению.

Достаток и «добродетель» времен американского просперити имели и свою оборотную сторону: ручные пулеметы гангстеров (словечко, недавно завезенное в Европу) короткими вспышками разрывали ночной мрак Чикаго; самые уважаемые американские граждане выползали мертвецки пьяными из многочисленных подпольных баров, где бутлегеры продавали контрабандный алкоголь; ни для кого не было тайной, что полиция подкуплена бандами Аль Капоне. Падение морали и распущенность нравов порождали бесчисленные адюльтеры и разводы даже в самых пуританских городах Америки.

Стопроцентные американцы (родители которых иммигрировали в Америку еще до начала XX века) возлагали вину за порчу нравов на негров, евреев, иммигрантов и большевиков. Под покровом ночи люди в белых балахонах, фашисты из Ку-клукс-клана, хватали какого-нибудь негра или профсоюзного деятеля, избивали его, обмазывали смолой, вываливали в перьях и затем вешали или сжигали заживо. Неприязнь стопроцентных американцев обращалась также и на Голливуд — порождение нуворишей, иммигрантов и проходимцев.

Поводом для кампании против Чаплина послужило дело о разводе, возбужденное его второй женой, актрисой Литой Грэй. Любители сенсаций обшарили его альков, перерыли белье и обвинили его в том, что он «никогда не имел с женой нормальных супружеских отношений…» Между тем у них были дети, два мальчика: Спенсер-Чарльз и Сидней.

В романских странах любовные дела служат почти всегда только поводом для шутки. В Соединенных Штатах скандальная история, получившая огласку, может повлечь за собой разорение. В Голливуде кое-что знали об этом. Партнер Чаплина по кистоуновским комедиям, весельчак Фатти[35], был в зените славы и загребал доллары миллионами. У него была репутация кутилы. Но вот на одной из вечеринок скоропостижно скончалась некая женщина легкого поведения. Эту случайно умершую проститутку ханжи тотчас же объявили мученицей. Злополучного Фатти обвинили в убийстве и заключили в тюрьму, из которой ему удалось выйти, только пожертвовав всеми своими миллионами. Фильмы с его участием были запрещены. В 1927 году несчастный, начисто разоренный комик был уже конченым человеком; имя его было навсегда занесено в самый черный из черных списков.

Ничуть не лучшая судьба постигла и Мэйбл Норман, партнершу Чаплина по фирме «Кистоун». События ее личной жизни[36], хотя и не столь нашумевшие, обрекли ее на окончательное изгнание из Голливуда. Она лишилась работы, заболела туберкулезом и вскоре умерла.

Эти случаи хорошо известны Чаплину. Он знает, что травля, для которой послужил поводом его развод, ставит на карту не только его состояние, но и — что гораздо важнее — всю его артистическую карьеру. Если преследующая его свора возьмет верх, он будет навсегда изгнан с экрана. Уже сейчас в шести американских штатах запрещен показ его фильмов, как «безнравственных». Он рискует увидеть конец своей творческой деятельности, не достигнув и сорока лет. Еще во время его первого развода адвокаты угрожали ему запретом «Малыша». Он бежал тогда в Солт-Лейк-сити, чтобы укрыть свой негатив в городе мормонов[37]. Угроза адвокатов произвела свое действие: Чаплин признал себя побежденным и уступил Милдред Гаррис по всем пунктам.

Лита Грэй и ее мать, миссис Мак-Мюррей, решили идти на все. Дом Чаплина в Беверли-Хиллс опечатан судебными исполнителями. Он ищет приюта у брата Сиднея. Представители закона опечатали также и его студию… В полном отчаянии и смятении Чаплин покидает Голливуд и укрывается в Нью-Йорке в квартире своего адвоката Натана Беркена. Так и видишь Чаплина, забившегося в угол комнаты, подобно бродяге Чарли из «Собачьей жизни». Впервые присутствие духа изменяет ему, он готов сложить оружие. Все, кажется, объединилось против него: не только пресса миллиардера Уильяма Рандольфа Херста, но и радио, к которому он питает отвращение, извещает каждый семейный очаг о скандальной истории Чаплина, подчеркивая скабрезные подробности. Помимо семейного скандала, на Чаплина разом обрушились всяческие неприятности — и политические обвинения, и проявления расовой нетерпимости.

Причины развода были, в сущности, очень заурядны. Лита Грэй еще подростком изображала одного из ангелочков в знаменитой сцене рая в картине «Малыш». Два или три года спустя, когда ей исполнилось семнадцать лет, Чаплин, искавший героиню для очередного фильма «Золотая лихорадка», обратил на нее внимание. Он заключил с ней контракт. Снимок, запечатлевший этот торжественный момент, представляет собой интересный психологический документ: девушка, собираясь подписать контракт, улыбается оператору, Чаплин (в гриме Чарли) смотрит восхищенным взглядом на смуглую красавицу полумексиканку. На лице у стоящей напротив него миссис Мак-Мюррей написана нескрываемая радость: дочь приобретает известность и срывает крупный куш.

Однако, обнаружив у Литы полное отсутствие таланта, Чаплин перестал интересоваться ею как актрисой и женщиной. Он предлагает уплатить обусловленную контрактом неустойку. В ответ миссис Мак-Мюррей угрожает ему судебным преследованием за совращение несовершеннолетней. Такое скандальное дело навсегда лишило бы Чаплина возможности ставить фильмы. Он уступает этому неприкрытому шантажу и венчается с Литой в церкви заштатного мексиканского городка. У них родились два сына. Лита, уверенная в своих правах на Чаплина, не слишком занимается мужем — лишь бы оп подписывал ей крупные чеки — и всецело отдается голливудским развлечениям. Однажды вечером, вернувшись домой, Чаплин застал в своем доме пьяную, шумно развлекающуюся компанию танцоров. Рассердившись, он выставил гостей за дверь. Но следом за ними ушла и Лита, уведя с собой сыновей. Война началась…

Банальная супружеская ссора дала американским ханжам и крупным газетным трестам великолепный повод окончательно свести счеты с автором «Пилигрима».

По возвращении из Европы Чаплин завершил выполнение своих обязательств по контракту с «Ферст нейшнл», сняв два последних фильма — «День получки» и «Пилигрим», сделанных в манере фильма «На плечо!»

В первом из этих фильмов Чарли — строительный рабочий; он приходит с большим опозданием на работу и, желая задобрить старшего мастера, преподносит ему белую лилию. Затем следует поездка Чарли в переполненном трамвае, недоразумения с повозкой торговца сосисками, выпивка с приятелями, позднее возвращение домой под хмельком к негодованию грозной, разъяренной супруги. Это легкий, прелестный фильм, богатый выдумкой, полный забавных сценок. Элементов социальной критики в нем было немного, но окрашивающая этот фильм симпатия к рабочим напомнила врагам Чаплина, что Чарли — это нечто большее, чем безобидный бродяга.

«Пилигрим» был самой резкой сатирой, какую себе позволил Чаплин после фильма «На плечо!». Чаплин работал целый год над постановкой этого фильма в четырех частях, который по первоначальному замыслу должен был называться «Пастор». «Пилигрим» — это переодетый священником каторжник, сбежавший из тюрьмы Синг-Синг. Случай забрасывает его в маленький американский городок. Представители религиозной общины принимают его за проповедника, которого они ожидают. «Пилигрима» ведут в церковь, где он произносит проповедь на тему библейской легенды о Давиде и Голиафе. Чарли помышляет о бегстве из городка, но его удерживают прекрасные глаза Эдны. Он попадает на воскресный чай в американскую мелкобуржуазную семью: традиционный пудинг, церемонные визиты соседей, несносный сынок, альбом с семейными фотографиями, бабушка в кресле-качалке — все это приводит его в умиление.

Но мнимого пастора узнает его бывший товарищ по Синг-Сингу, который хочет воспользоваться его помощью и ограбить дом, где гостеприимно встретили Чарли. Чарли вступает с ним в борьбу. Добрый порыв выдает его. Шериф арестовывает Чарли и отвозит его к мексиканской границе. Добряк шериф посылает Чарли нарвать в поле цветов, а сам скачет прочь. Наивный Чарли с букетом цветов пытается догнать шерифа, но тот, пригрозив ему оружием, пускает лошадь во весь опор. Чарли, догадавшись, что шериф отпустил его на волю, переходит границу Мексики, где происходит очередное восстание батраков-пеонов. Он слышит перестрелку — рядом идет бой. Оказавшись между тюрьмой и смертью, между твердым порядком и мексиканской революцией, между мещанским счастьем и авантюрой, он идет по пограничной линии, так и не сделав выбора, ступая одной ногой по территории Соединенных Штатов, а другой — по территории Мексики.

Мольер, сравнение с которым не раз напрашивается, когда говоришь о Чаплине, назвал свою самую знаменитую комедию — «Тартюф, или обманщик». «Пилигрима» можно было бы назвать «Тартюфы и обманщик». Тартюфы не замедлили узнать здесь себя. Цензоры Пенсильвании запретили в своем штате «Пилигрима» за «изображение особ духовного звания в смешном виде». За одним запретом последовали и другие. Лицемеры никогда не простят Чаплину этой сатиры, как в свое время не прощали насмешек Мольеру и Вольтеру.

Достигнув тридцатипятилетнего возраста, на пороге творческой зрелости, Чаплин захотел избавиться от своего двойника, от поглотившего его сценического образа Чарли.

Он решил создать выдающуюся роль для своей верной партнерши — Эдны Первиэнс. Мир кино с удивлением узнал, что первый фильм, снятый Чаплином для «Юнайтед артисте», — драма, в которой не будет образа Чарли. «Цель кино, — заявил тогда Чаплин, — увести нас в царство красоты. Эта цель не может быть достигнута, если мы отдалимся от правды. Только реализм может убедить публику».

Для Чаплина, этого гуманиста и реалиста, красота и истина тождественны, вернее, одно без другого невозможно. Беседуя с близкими друзьями, а не с представителями прессы, он развивает свою мысль дальше и спрашивает себя, может ли настоящее искусство идти против социального прогресса. Примеры из литературы прошлого внушают ему беспокойство.

«Я не нахожу у Эдгара По, моего любимого писателя, ни намека на любовь к обездоленным. А Шекспир с его вечным невыносимым высмеиванием простого человека!» — жалуется он в 1930 году Эгону Эрвину Кишу.

В пылу спора он раздражается и уже не слушает своих собеседников, доказывающих, что Шекспир восставал против королевской власти и против знати, что из произведений искусства XX века в памяти потомства останутся только те, в которых, как, например, в его собственных фильмах, чувствуется действенная любовь к народу.

Для своего нового фильма «Парижанка» Чаплин выбрал весьма банальный сюжет: Мари Сен-Клэр (Эдна Первиэнс) собирается уехать из провинциального города в Париж вместе со своим возлюбленным Жаном (Карл Миллер). Внезапная смерть отца не позволяет Жану уехать. Мари уезжает одна. Проходит год. Мари становится любовницей богатого циника Пьера Ревеля (Адольф Менжу). Судьба снова сводит Мари и Жана, ставшего художником.

Любовь вспыхивает с новой силой. Они собираются пожениться. Мать Жана отговаривает сына от этого шага. Мари возвращается к Пьеру Ревелю. Жан умоляет ее вернуться к нему. Она отказывается. В ночном кафе Монмартра Жан стреляется. Мари понимает, что всегда ненавидела Пьера Ревеля, она покидает его и, поселившись в деревне, посвящает себя заботам о матери Жана.

Первоначально Чаплин назвал свой фильм «Судьба». Потом — «Общественное мнение». В Америке он назывался «Парижанка». Все эти названия дополняют друг друга.

«Парижанка» будет самой значительной из всех моих работ, — заявил Чаплин. — В этом жанре я являюсь новатором. Что бы ни ожидало мою картину — успех или провал, — я считаю все же, что она будет своеобразна как по манере актерского исполнения, так и по развитию действия… В ней не будет сложных эффектов, а только проявление человеческих страданий и радостей, да еще чувство юмора».

Работа над фильмом продолжалась около года. Чаплин стремился к художественной правде. По свидетельству журналиста Роберта Флори, присутствовавшего на съемках, «время и деньги для него — ничто, художественная правда — все». Для сцены в ресторане Чаплин заказал, вопреки обычаю, декорацию из четырех стен. Оператор, режиссер, осветители снимали актеров снаружи через отверстие в декорации. Как и полагается в шикарном ресторане, играл оркестр. Настоящие официанты подавали актерам настоящие блюда. Адольф Менжу, в роли Пьера Ревеля, строил глазки своей любовнице — Эдне Первиэнс, смакуя трюфеля и запивая их шампанским марки Клико. Такая обстановка должна была помочь Менжу сыграть с наибольшей естественностью роль сибарита.

Впоследствии Чаплин не включил в фильм сцену в ресторане, над которой он работал несколько недель. Он, которого пытались изобразить таким скупым, не считался ни с какими расходами, когда дело касалось его творческих исканий. В это время у него уже вошло в традицию ставить небольшие фильмы-эссе, показывать их только друзьям, а затем хоронить в своем бетонированном сейфе.

В «Парижанке» сам Чаплин появляется только на миг в роли носильщика. Но, по своему обыкновению, на репетициях он сыграл для каждого актера, для каждого статиста его роль, объясняя все детали и оттенки. Порой актеры были слишком послушны: казалось, что при помощи какого-то трюка сам Чаплин в десяти лицах играет все роли. Тогда «человек-оркестр» сердился и требовал от своих слишком усердных подражателей проявления собственной индивидуальности.

Для американского общественного мнения «Парижанка» всего лишь «несимпатичная дама полусвета и интриганка». Ничего общего это не имеет с тем, как понимал эту роль сам Чаплин, который написал ее для Эдны Первиэнс, использовав при этом воспоминания «профессиональной жрицы любви» Пегги Гопкинс-Джойс. Часто не обращали внимания на то, что Мари Сен-Клэр могла быть матерью Малыша. Все ее приключения развиваются как бы параллельно знаменитому фильму. Чаплин сам подчеркнул это, поручив Карлу Миллеру, исполнителю роли художника-соблазнителя в «Малыше», аналогичную роль в «Парижанке». Образ Мари в «Парижанке» сложнее, чем образ матери в «Малыше»: ее чувства порой противоречивы. Ибо, как говорил Чаплин в обращении к публике, которое предшествовало фильму: «Человечество состоит не из героев и предателей, а просто из мужчин и женщин. Их страсти, добрые или дурные, были дарованы им природой».

Природой… или обществом? Чаплин, быть может, из осторожности не договаривает. Но он наделяет этих мужчин и женщин, постоянно мечущихся между добром и злом, всеми противоречиями, которые всегда были свойственны Чарли. Мари — падшая женщина, но она также и бескорыстная возлюбленная. Жан — слабохарактерен, Пьер Ревель при всем своем цинизме бывает иногда способен на добрые чувства.

Такую же тонкую нюансировку мы видим и в мизансценах. Отблески освещенных окон невидимого зрителям поезда пробегают по лицу Эдны как символ того, что в каждой человеческой душе есть добро и зло, свет и мрак. Пристежной воротничок мужской рубашки, случайно выпавший из шифоньера, открывает Жану глаза на то, что в жизни Мари есть и «другой мужчина». Эта красноречивая маленькая деталь говорила о том, что незамужняя женщина живет с мужчиной — ситуация, строго воспрещенная неписаной цензурой Голливуда. Чарли, как и герои «Парижанки», тоже носил в себе добро и зло. Но в его мире была четкая грань между добрыми и злыми.

«Парижанка» — примечательная веха в истории развития киноискусства — была восторженно встречена всеми крупными мастерами кино. Французский режиссер Рене Клэр писал в 1931 году:

«Чаплин доказал этим фильмом, что он подлинный творец… Его рука чувствуется везде, каждый персонаж вылеплен им… В «Парижанке» впервые герои кинодрамы — люди, а не стилизованные куклы… Это настоящая революция в искусстве, значение которой еще недостаточно отмечено… Меня восхищает в этих сценах (я видел фильм не менее 10–12 раз) изумительное чувство меры, их взаимосвязь, их непринужденность. Они волнуют меня еще и сейчас, каждый раз по-новому. Предвидишь все подробности… Но картина от этого не утрачивает своей человеческой ценности…»

И все же широкая публика холодно встретила «Парижанку». По мнению Чаплина, виной тому был слишком безотрадный конец картины. Однако, по-видимому, существовали и более глубокие причины. В них можно лучше разобраться, если просмотреть сейчас эту картину, сошедшую с экрана четверть века тому назад. Конечно, коренной недостаток фильма в том, что он ограничивается показом одного лишь полусвета, узкого социального мирка «богемы», деклассированных выходцев из привилегированных классов, прожигающих жизнь в ночных кафе и ателье Монмартра.

На целые четверть века отказавшись от драматической комедии, Чаплин вновь обращается к комической драме и ставит «Золотую лихорадку», которую он считал своим шедевром. Просматривая сейчас, через двадцать лет после выпуска, этот немой фильм, теперь уже озвученный, находишь в нем цельность и художественную завершенность классического произведения.

Этот фильм, частично автобиографический, появился на экране своевременно, как раз в тот период, когда Америка достигла высшей точки просперити.

Действие «Золотой лихорадки» развертывается в 1898 году. По заснеженным просторам Аляски пробирается к перевалу в горах вереница золотоискателей, среди них и Чарли, чудом спасающийся от медведя. У Чарли завязывается дружба с Большим Джимми (Мак-Суэйн), который знает местонахождение богатейшей золотоносной жилы. Снежный буран загоняет друзей в уединенную хижину. Запасы пищи кончились, их мучит голод. Они варят суп из ботинок. Чарли жует шнурки, как макароны, обсасывает гвозди из подошвы, как косточки дичи… Но сам он представляется цыпленком галлюцинирующему от голода Джимми, и тот стремится поймать его, чтобы зарезать и сожрать…

Получив удар лопатой по голове во время драки, Джимми теряет память. Чарли попадает в бар для золотоискателей, где его ослепляет красота «звезды» этого кабачка (Джорджия Хэйл), он влюбляется в нее. Джорджия соглашается танцевать с ним, желая вызвать ревность своего любовника, и даже благосклонно принимает приглашение Чарли на новогодний ужин.

Заработанные тяжелым трудом- деньги позволяют Чарли приготовить настоящий пир в своей убогой хижине. Но он проводит долгие часы в одиночестве перед накрытым столом: ни Джорджия, ни ее подруги так и не пришли. Он засыпает, и ему снится сон: пришли гости; развлекая их, он исполняет танец булочек, наколотых на кончики двух вилок.

Его будит посыльный, принесший записку: Джорджия ждет его в кабачке. Он спешит туда, ищет ее среди танцующих… Вдруг кто-то хватает его за руку… Это Большой Джимми. Увидев Чарли, он вновь обрел память и просит Чарли помочь ему найти золотоносную жилу…