Рожденная для славы

— Миледи, он здешний придворный. Он сам все видел и слышал.

Я схватила ее за руку так, что она скривилась от боли.

— Но это ты разболтала, почему мы так поспешно оставили двор королевы, так ведь?

— Миледи, он задавал так много вопросов…

— И ты ему рассказала! Ты предала меня!

— Миледи, Парри никогда никому ничего не скажет. Он поклялся мне хранить тайну и сказал, что скорее позволит растерзать себя на кусочки, чем проговорится.

Я отпустила ее руку, но страх еще не утих.

— Временами меня очень тревожит адмирал и все, что с ним связано, — сказала я.

— Да что вы, миледи. Он такой красивый джентльмен. Мы с Парри никого другого бы и не желали вам в мужья.

Сама же я так не думала. Обаяние этого красивого вельможи на расстоянии не действовало на меня столь же завораживающе, как в его присутствии. И вообще, при одной мысли о нем меня охватывало жгучее беспокойство. Поскольку адмирал с равным интересом относился и к моей персоне, и к моему состоянию, я не сомневалась, что немаловажную роль для него играет отдаленная возможность моего восшествия на королевский трон. Следовало вести себя крайне осторожно.

* * *

В течение последующих недель я осознала, как никогда прежде, сколь страшные опасности подстерегают того, у кого имеется шанс (пусть даже самый слабый) возложить на свою голову корону.

Холодным январским днем, находясь в Хэтфилде, я узнала, что Томас Сеймур арестован. Я уединилась в своих покоях, не в силах унять бившую меня дрожь, а голова разболелась так сильно, что я вынуждена была лечь в постель. Ко мне прибежала Кэт, она легла рядом со мной, и мы стали говорить об адмирале.

Кэт сказала:

— Это все его брат. Он всегда завидовал красоте и славе адмирала.

— Да уж, конечно, без его братца дело тут не обошлось, — ответила я. — Но смотри, Кэт, придержи-ка свой язычок. Теперь твоя болтовня может сильнее, чем когда-либо, навредить нам всем.

Думаю, сейчас это понимала даже легкомысленная Кэт.

Мы узнали, в чем обвиняют адмирала. Конечно, он вел очень рискованную игру. Я знала, что он всегда стремился управлять королем и собирался выдать за него Джейн Грей, которая была столь же робка и покладиста, как и наш юный Эдуард; они стали бы идельными марионетками в руках Томаса Сеймура, и он бы от их имени благополучно правил государством.

Но нельзя управлять страной с помощью одних лишь нежных взглядов, ласковых слов и нахальства. Нужно иметь определенную ловкость и государственный ум, а мне кажется, что у Томаса не имелось ни того, ни другого.

Он восстановил против себя собственного брата; а тот, будучи лордом-протектором королевства, являлся самым влиятельным человеком в стране. Адмиралу крайне не нравилось, что его брат Сомерсет (только потому, что он на несколько лет старше) забрал себе столько власти. Томас не мог этого вынести — ведь это он был фаворитом короля.

До нас доходили слухи, что он старался восстановить юного короля против Сомерсета. Эдуард постоянно испытывал нехватку денег, и Томас иногда подкидывал ему небольшие суммы. Сомерсет ввел при дворе короля весьма жесткие правила, он считал, что это необходимо для правильного воспитания царственного подростка. Оставаясь наедине с королем, Томас нахально и безрассудно обсуждал с Эдуардом, как лучше избавиться от Сомерсета — согласно доносу он даже допускал мысль об убийстве, если это будет необходимо. Тогда наконец Эдуард станет настоящим королем, а любящий дядя Томас поможет ему управлять страной.

Сомерсет поссорился с братом еще до того, как тот женился на вдовствующей королеве, а после смерти Катарины вновь встал вопрос о королевских драгоценностях. Они принадлежат короне, утверждал Сомерсет, но Томас отказывался вернуть их.

Томас свято верил (я не раз имела возможность в этом убедиться, живя с ним под одной крышей), что его безграничное обаяние поможет ему выпутаться из любой трудной ситуации. У него всегда имелось несколько запасных вариантов на случай, если придется отступать. Он мог попытаться подчинить своему влиянию Эдуарда, а не получится — жениться на принцессе Елизавете. Поэтому адмирал оставался совершенно спокойным перед схваткой со своим могущественным братом. Он собрал группу единомышленников, которые намеревались помочь ему свергнуть Сомерсета и посадить Томаса на его место. Томас Сеймур хвастался, что создаст «самый черный Парламент, который когда-либо был в Англии» — эти слова были подслушаны и переданы Сомерсету и Совету. Томас начал собирать армию, связался с сэром Уильямом Шарингтоном — вице-казначеем и управителем Бристольского монетного двора. Позднее выяснилось, что Шарингтон совершил грандиозное мошенничество: закупил церковную утварь и переплавил ее в монеты, на две трети разбавив сплав. Он также подделывал отчеты монетного двора, и это дало ему возможность ограбить королевскую казну на четыре тысячи фунтов. Адмирал узнал о преступлении, но вместо того, чтобы донести обо всем правосудию, шантажировал Шарингтона, принуждал того к продолжению мошенничества и требовал большую часть прибыли себе — деньги нужны были для того, чтобы создать армию из добровольцев.

Однако Шарингтон, прикинувшись, что принимает все условия, отправился к Сомерсету, признался в своих деяниях и рассказал об участии в этом деле адмирала. Шарингтону даровали прощение в обмен на свидетельские показания, на основании которых лорд-протектор мог обвинить брата в предательстве.

Итак, Томаса Сеймура, моего несостоявшегося любовника, бросили в Тауэр.

Я почти все время думала о нем, и леденящий ужас охватывал сердце. Я была уже достаточно взрослой, чтобы понимать: из-за всем известного намерения Сеймура жениться на мне и из-за своего крайне опасного положения наследницы трона я могу оказаться замешанной в эту историю.

* * *

Я терялась в догадках относительно участи Томаса Сеймура. Допустит ли лорд-протектор, чтобы его родного брата приговорили к смертной казни? Ведь они связаны кровными узами! Неужели ради амбиций он может забыть времена, когда они с братом играли в детской, делили беды и радости?

Мой брат Эдуард заявил Совету, что Томас пытался подкупить короля деньгами, и рассказал о беседах, которые дядя вел с ним о лорде-протекторе. Моему удивлению не было предела. Эдуард был спокойным серьезным мальчиком, и я всегда считала, что он любит Томаса. Как же он мог предать Сеймура — да еще с таким рвением? В детстве Эдуард отличался верностью и благородством. Конечно, Томас использовал Эдуарда в своих целях, но все же, все же…

Мои отношения с братом были уже не столь близкими, как прежде. Его отобрали у меня, сделали королем. Юный монарх не мог противостоять козням этих вероломных Сеймуров.

Когда я прибыла в Хэтфилд-хаус, в замке царила тишина. Грум принял у меня лошадь, и я вошла внутрь. Меня приветствовали незнакомые мужчина и женщина; мужчина поклонился, женщина сделала реверанс. Я в недоумении разглядывала их.

— Миледи, — сказал мужчина. — Разрешите представиться: я — сэр Роберт Тервит, это — моя жена. Нас прислал лорд-протектор управлять вашим двором.

— Я… я ничего не понимаю.

— Произошли некоторые перемены, — сказал мужчина.

— Перемены! Но ведь со мной даже не посоветовались!

— Да, миледи.

— Я требую объяснений.

— Ваши слуги Джон и Катарина Эшли, равно как и Томас Парри, покинули Хэтфилд.

— Что-что?! Но они…

— Они оставили замок, как только сюда прибыли мы.

— Оставили! Без моего разрешения! Это мой замок. Здесь я отдаю приказы!

— Нет, миледи. Я получил указания от лорда-протектора и Совета. Моя жена заменит миссис Эшли.

— Где Кэт Эшли?

— Миледи, ее везут в лондонский Тауэр на допрос.

У меня все поплыло перед глазами. Страшно застучало в висках, и я почувствовала приближение моей кошмарной головной боли.

Тервит продолжал:

— Ее муж Джон Эшли и ваш казначей Парри вместе с ней. Их тоже собираются допросить.

— Но… с какой стати?

Мне не нравился этот Тервит. Слишком уж хитро смотрел на меня.

— Вы знаете ответ на этот вопрос лучше, чем я, миледи.

Какая наглость! Как он посмел! И тут я поняла, что у него были основания для подобного поведения. Как я и опасалась, на меня пало подозрение. Итак, я оказалась пленницей в собственном доме.

Лорд Тервит обернулся к жене.

— Проводите принцессу в ее покои. Ей надо прийти в себя от потрясения.

Леди Тервит подошла и взяла меня за руку. Я сердито высвободилась.

— Я этого так не оставлю! — воскликнула я, помня, что все еще остаюсь королевской дочерью. — Я потребую объяснений.

— Вы их получите очень скоро, миледи, не сомневаюсь.

В его словах слышалась угроза, и я окаменела от ужаса. И хотя давно ожидала чего-нибудь в этом роде, потрясение все же было слишком велико.

Одна мысль стучала набатом в моей раскалывающейся от мигрени голове: будь спокойна, будь осторожна, ты находишься в страшной опасности.

* * *

Какой несчастной я чувствовала себя без Кэт! Я искренне любила это легкомысленное создание и очень беспокоилась за нее. А Парри… глупый Парри, который даже счета не мог содержать в порядке, — как он выдержит допрос, да еще под пытками?

Я ненавидела леди Тервит главным образом за то, что она не была моей Кэт. Я испепеляла ее взглядом и отказывалась с ней разговаривать, кроме как в самых необходимых случаях. Она оказалась женщиной терпеливой и не выказывала обиды, в ее поведении вообще ощущалась легкая неуверенность — леди Тервит, как и многие другие, ни на минуту не забывала, что имеет дело с возможной наследницей престола. Считалось, что об этом нельзя даже и помыслить, но осторожность в подобном случае никогда не помешает.

Я не помню, сколько дней прошло, прежде чем в моей спальне появился Роберт Тервит. В руках он держал какие-то бумаги. Он объявил, что это — протокол признаний, сделанных Катариной Эшли и Томасом Парри.

Я прочла документы. Там было все — шалости, ухаживания, двусмысленные забавы, искромсанное платье, утренние визиты полуодетого адмирала в мою спальню. Кэт и Парри выложили все, что знали. А ведь Парри божился, что даже под угрозой лютой казни будет нем как рыба… Увы, в действительности все получилось иначе.

Я не винила своих бедных приближенных. Достаточно было представить, как они томятся в сырой темнице, с трепетом ожидая очередного допроса, да еще с пристрастием. Сама мысль о том, что Кэт могла оказаться на дыбе, была мне невыносима. Пусть уж лучше предательство!

Я заболела, чему была даже рада. Можно закрыться ото всех у себя в спальне, без крайней необходимости не разговаривать с леди Тервит. Эта женщина состояла в свите Катарины Парр и слышала, как моя мачеха перед смертью обвиняла адмирала в неверности. Неверность! Ведь это было сказано и обо мне. Должно быть, теперь леди Тервит торжествовала, видя врагиню своей покойной госпожи такой несчастной и униженной.

Но вскоре я обнаружила в своей надзирательнице и неожиданно хорошие качества. Уж, во всяком случае, она была куда лучше своего жуткого муженька.

Вся страна только и судачила, что о Томасе Сеймуре. Красавец-адмирал всегда был на виду, в центре всеобщего внимания, а я успела заметить, что чернь любит видеть поверженными сильных мира сего.

Сплетничали не столько о государственных преступлениях адмирала, сколько о его любовных приключениях. Афера с Бристольским монетным двором занимала воображение толпы куда меньше, чем семейная жизнь Сеймура с вдовствующей королевой. Выяснилось, что вначале он сватался ко мне, а попутно обнаружилось — к немалому моему ужасу и возмущению, — что одновременно адмирал подбирался еще к двум претенденткам на престол — принцессе Мэри и леди Джейн Грей. Всех занимало, отравил Томас свою жену или нет. Ведь перед смертью она сказала, что он хотел от нее избавиться! Да и к принцессе Елизавете похаживал…

Не знаю, каким образом подобные сведения просачиваются в народ. Впрочем, королевской дочери должно быть известно, что повсюду есть глаза и уши. Самое скверное в сплетнях то, что по мере распространения они обрастают все более смачными подробностями. Эта скверна разрастается наподобие злокачественной язвы.

По моей репутации был нанесен болезненный удар. Никто не сомневался, что мы с Сеймуром состояли в любовой связи. Якобы я даже родила от него ребенка. Некая повивальная бабка рассказала, что однажды темной ночью ее с завязанными глазами отвели в неизвестный дом, где она помогла знатной девице разрешиться от бремени. Была версия и поужасней: младенца будто бы унесли невесть куда и умертвили.

Я совершила чудовищную глупость, позволив мужу собственной мачехи оказывать мне знаки внимания. Безусловно, я была виновата, но кошмарные поклепы, возводимые толпой, приводили в ярость.

После долгих раздумий я собрала все свое мужество и написала лорду-протектору весьма осторожное письмо. Я писала, что верю в его добрую волю и справедливость, просила строго-настрого запретить черни распространять обо мне порочащие слухи. Нельзя же допустить, чтобы сестра короля стала мишенью злонамеренной клеветы.

В ответ Совет предложил мне назвать по имени хулителей, дабы они понесли заслуженную кару.

Я отчасти почувствовала себя удовлетворенной.

Мне ужасно недоставало моей Кэт, ее любви, ее милой болтовни. Не выдержав, я осмелилась обратиться к лорду-протектору с новым ходатайством — выпустить мою воспитательницу из Тауэра.

«Милорд, — писала я, — обращаюсь к Вам с почтительной просьбой. Хоть я и отношусь безо всякого одобрения к провинностям особы, именуемой Катариной Эшли, умоляю Вашу милость и господ членов Совета отнестись к оной особе со снисхождением. Я не потатчица ей в ее прегрешениях (Господь меня от этого упаси), но в силу ряда соображений все же прошу Вас пересмотреть дело этой женщины. Во-первых, она прожила у меня много лет, потратила немало сил, дабы взрастить меня в правилах честности и благонравия. Долг признательности велит заступиться за нее, ведь сказано у святого Григория: «К тем, кто взрастил нас, привязаны мы паче, нежели к отцу и матери, ибо родители сотворили лишь то, к чему побудило их естество, а взрастившие нас наставляли нас на путь добрый». А во-вторых, как бы ни провинилась оная Катарина Эшли в деле со сватовством милорда адмирала, поступала она подобным образом, зная, что милорд адмирал — член Государственного Совета, и ей помыслиться не могло, что он действует без ведома Совета. Множество раз слышала я от нее, что не подобает мне вступать в брак без согласия Вашей милости и господ членов Совета. В-третьих, заточение оной Катарины Эшли заставит людей думать, что честь моя замарана, а если я избавлена от наказания, то лишь по причине своих юных лет, а кару вместо меня понесла та, кого я люблю и почитаю…

Осмеливаюсь также просить Вашу милость и господ членов Совета проявить снисхождение к мистеру Эшли, мужу Катарины, ибо сей человек приходится мне родственником.

Ваша малая, но искренняя почитательница Елизавета».

Я надеялась, что мое прошение возымеет результат. Сомерсет был человеком неприятным, начисто лишенным обаяния своего младшего брата, но при этом слыл правителем честным и справедливым — насколько таковым может быть тот, кто почитает земную власть превыше всего.

Кто-то из доброжелателей по секрету сообщил мне, что адмиралу вынесен смертный приговор. Я онемела, но подлый Тервит не спускал с меня глаз, и я не должна была выдать себя, когда наступит день казни.

В ненастный мартовский день Тервит пришел ко мне не один, чтобы иметь свидетелей того, как я восприму весть о смерти адмирала, и описать своим хозяевам мое поведение во всех подробностях.

— Миледи, — сказал он, — сегодня Томас Сеймур сложил голову на плахе.

Присутствующие впились в меня глазами. Я крепко стиснула пальцы и ясно и отчетливо произнесла приготовленные слова:

— Сегодня умер человек большого ума и малой мудрости.

Очень спокойно я отвернулась и удалилась к себе в опочивальню.

ВОРОТА ИЗМЕННИКОВ

После гибели Томаса Сеймура прошло три года. Мне казалось, что скандальные слухи успели улечься и забыться. Сначала я долго болела, тяжело далась мне эта история. Не могу сказать, что я была влюблена в адмирала — мне и сейчас трудновато найти подходящее слово для чувств, кои он во мне вызывал, — однако смерть близкого человека всегда действует на нас угнетающе, особенно если ежеминутно опасаешься за собственную жизнь.

Я уверена, что от наказания меня спасла только моя юность, а также то обстоятельство, что меня считали особой малозначительной. Однако с каждым годом угрожавшая мне опасность становилась все очевиднее.

Леди Тервит в первые месяцы после гибели Сеймура относилась ко мне с неизменным участием, и я успела привязаться к этой женщине, но никто не мог заменить мне Кэт. Ухудшение моего здоровья обеспокоило лорда-протектора, и он прислал доктора Билла, превосходного лекаря, который очень скоро понял, что причина моего недуга имеет не столько физический, сколько нравственный характер. Доктор Билл порекомендовал, чтобы мне вернули мою прежнюю воспитательницу. К тому времени ее уже освободили из Тауэра, но встречаться со мной не позволяли. Суждение врача, который счел, что возвращение Кэт благотворно повлияет на мое здоровье и самочувствие, решило дело.

Я была сама не своя от радости, когда лорд-протектор удовлетворил эту просьбу. Отлично помню счастливый день, когда мы с Кэт бросились друг другу в объятия, заливаясь слезами.

Бедняжка Кэт перенесла столько страданий, натерпелась такого страху — ее рассказам не было конца: — Ах, миледи, вы не представляете себе, что такое Тауэр… А самое ужасное то, что мы с Парри предали вас…

Я обняла ее, поцеловала, обозвала подлой предательницей и сказала, что сама не знаю, почему так люблю ее.

Тут Кэт посерьезнела и торжественно пообещала:

— Клянусь, что отныне буду служить вам, не щадя своей жизни.

Я поняла, что это не пустые слова, и мысленно помолилась, чтобы моя Кэт никогда больше не оказалась на дыбе.

Занятия с Роджером Эшемом продолжились, эти уроки доставляли мне неизъяснимое наслаждение. Мы с Эдуардом обменивались письмами, и мой венценосный брат был весьма недоволен тем, что нам не дозволяется быть вместе. Эдуарду в ту пору было тринадцать лет, мне — семнадцать. После смерти адмирала я старалась держаться в тени, поменьше появляться на людях, а когда Эдуард предложил встретиться, я, уже умудренная опытом, предпочла воздержаться. Зато охотно послала брату мой портрет — если уж он не может лицезреть меня воочию, пусть по крайней мере имеет перед глазами изображение.

Вскоре после казни Томаса Сеймура тучи начали сгущаться и над головой самого лорда-протектора. Состояние государственных дел оставляло желать лучшего. На севере разразилась война с шотландцами, которые захватили несколько приграничных замков, затем нашей стране объявили войну французы. Но несравненно опаснее был внутренний раздор в королевстве, возникший из-за религиозной розни. К этому прибавлялись и грубые хозяйственные просчеты: по всей стране пашни стали превращать в пастбища, что привело к всеобщему обнищанию крестьян и обесцениванию денег. В графствах Оксфорд, Бэкингем и Норфолк прокатились мятежи, причем норфолкский перерос в настоящую крестьянскую войну. В конце концов Джон Дадли, граф Уорик, полководец честолюбивый и решительный, подавил бунт в Норфолке, но этой победы ему оказалось мало — Джон Дадли выступил против самого лорда-протектора. Было очевидно, что Уорик хочет сам сесть на место Сомерсета. Я не была знакома с этим лордом, знала лишь, что он — сын некогда могущественного Эдмунда Дадлея, того самого, кто при моем деде короле Генрихе VII обложил народ чудовищными податями и которого мой отец сразу после восшествия на престол отправил на эшафот. Ну и еще я помнила, что у Джона Дадли есть весьма привлекательный сын по имени Роберт. Когда-то мы — еще детьми — танцевали с ним на придворных балах.

Хоть я находилась далеко от центра событий, у меня были свои осведомители, которые, проявляя предельную осторожность, оповещали меня о положении дел при дворе. Итак, двое честолюбцев схватились друг с другом за право распоряжаться волей короля, а стало быть, и всей страной. У каждого были сторонники, но я пребывала в полнейшей уверенности, что победу одержит Сеймур. Ведь он приходился королю родным дядей, а разве могут подданные не посчитаться с мнением монарха, даже если по возрасту он всего лишь подросток. Конечно, Эдуард часто восставал против строгости своего опекуна, но кровные узы есть кровные узы.

После победы над норфолкскими мятежниками Джон Дадли привел к Сеймуру двести офицеров, чтобы лорд-протектор выплатил им дополнительную награду за победу. Когда Сеймур отказался, Уорик обратился к своим людям с призывом собрать армию и избавить Англию от надоевшего всем диктатора. Но Сомерсет не растерялся — вооружил десять тысяч воинов и, забрав короля, заперся в Виндзорском замке. Исход дела решил Государственный Совет. Заседавшие там мужи решили, что пришла пора избавиться от Сомерсета. Конечно, он был правителем опытным и дальновидным, но чрезмерное властолюбие, строгость и неучтивость манер снискали ему всеобщую нелюбовь.

Фортуна отвернулась от Эдуарда Сеймура, и в скором времени, объявленный государственным изменником, он оказался в Тауэре.