Первые грозы

— Одна пушка выбыла из строя, — сообщил наблюдавший Дядько, — вторая продолжает стрелять...

— Счас собьем, — ответил уверенно матрос.

Безухий проснулся и сонным, набухшим голосом справился:

— Ещё не заняли станицу?

— Не.

— Когда займут, разбуди, — предупредил он и, перевернувшись на другой бок, спокойно захрапел.

Аппарат заплакал тоненькими голодными всхлипами — заставу вызывали.

— Двенадцатая слухает. Шо?.. Сигнал к атаке?.. Уже?.. Есть!.. Ну-ка, хлопчик, — обернулся к Мите моряк, — карабкайся на крышу, а я тебе флаг подам. Стань на краю и махай им с бока в бок, доки я не окликну. Да поворачивайся швидче!

Взбираться по стене было не легко: Митя цеплялся за каждый выступ. Ему казалось, что его увидели кадеты. Он ясно представил: к орудию подходит офицер и отдает приказание: «Эй, казаки, угостите снарядиком вон того мальчишку, что взбирается на стенку!»

Казаки зарядили пушку и сейчас бабахнут прямо ему в спину. Митя весь подобрался и прижал шею. Вот она и крыша! Он повис на руках и никак не мог подняться. Из окна подстегнул окрик длинноволосого:

— Э-э, баба, чухается там!..

Собрав все силы, Митя согнул руки в локтях и, подтянув своё тело, с трудом закинул ногу на крышу.

Сухой ветер дул в пустой карман и надувал штанину. Прибитая к шесту кружевная простыня с розовыми разводами распахнулась так стремительно, что Митю чуть не снесло вниз. Простыня вырывалась из рук, как пойманная птица, Митя крепко держал её за деревянное горло и наклонял то в ту, то в другую сторону: она урчала сердитым полотняным голосом.

* * *

В отряде сразу заметили белое крыло сигнала, — сначала из оврага кони вынесли коляску, за ней потянулись рысью верховые. Простым глазом было видно, как кучер нахлестывает кнутом, но отсюда казалось, что коляска ползет медленным, неторопливым жучком.

— А ну, друже, геть с крыши! — крикнул в окно матрос.— Не маячь там, як чучело...

Митя сбросил шест на землю и торопливо стал спускаться: он хотел увидеть настоящую кавалерийскую атаку.

Дядько изредка отрывался от стекол и делился короткими фразами:

— Выбрались на взгорье... Кадеты увидели. Отходят на вторую линию окопов... От церкви несутся тачанки... Объехали плетень... Круто завернули... Пулеметы!

— Та бачу, бачу сам, — судорожно хватал матрос за рукав Дядько, — а нашим-то не видно! — кричал он с сожалением. — Назад, черти, назад — засада!

Митя обнаружил у безухого футляр на ремне; тихо отстегнув кнопку, он вытащил оттуда тяжёлый бинокль. Устроившись за спиною наборщика, он поспешно начал подкручивать его по своим глазам. Голубой туман стекол постепенно прояснялся, и перед Митей четко и выпукло возникла гора, словно она стояла в ста шагах от заставы. Вот и тачанки. Две. Вторая уже открыла огонь. Наши скачут. Никита спрятался за облучок. Кучер тычет ему в спину револьвер, Никита садится на место и, нагнув голову, растягивает гармонь. Смешались. Упал конь. Бьют обе тачанки. Наши остановились. Две секунды...

Повернули обратно.

Скачут как попало. Пулеметы жарят вслед. Одна лошадь споткнулась и покатилась с горы вместе с всадником. Фаэтон остался без охранения, кучер стегал по спинам коней, но они мялись и не двигались с места. Из-за косогора, поблескивая иголочными шашками, появилась казачья сотня. Увидев её, кучер прыгнул с облучка и, отстреливаясь, побежал с горы к мосту, но, видно, его настигла пуля: раскинув в стороны руки, словно вздумав лететь по воздуху, он кувыркнулся через голову и беспорядочно покатился по крутому откосу вниз, прямо в реку.

Оставленные кони повернули влево и понесли мимо станицы в степь. Никита, закрываясь гармонью, свернулся комочком на том месте, куда в коляске ставят ноги. От сотни оторвались пятеро всадников и погнались за Никитой. Митя с остановившимся сердцем следил, как фаэтон становился всё меньше и меньше, пока совсем не скрылся за линией горизонта. Всадники растаяли следом.

Люди бежали, скакали, ползли, катились к мосту.

В это время откуда-то из-за станицы поднялся игрушечный аэропланчик и полетел низко над самыми деревьями, обстреливая отступающих из пулемета.

Матрос не выдержал, вырвав из-под Дядько винтовку, он нетерпеливо прицелился в аэроплан. Выстрелы один за другим гулко отдались в пустой бойне, — безухий проснулся и вскочил на ноги.

— Станицу заняли? — недоуменно справился он.

— Черта твоему батьку заняли!.. Бачишь, як наши бегут?..

Аэроплан пролетел вдоль реки, волоча по горе за собой чёрный крестик тени, и, спустившись к самой воде, сбросил на мост бомбу: солнечно сверкнуло, подпрыгнул высокий столб воды, и после этого только к заставе долетел тяжёлый, ухающий взрыв. Мост стоял с переломанной спиной, по нему не спеша перебирался огонь в мягкой шубе дыма.

Люди растерянно подбегали к берегу, быстро стреляли в скакавших казаков и прыгали одетыми в воду. Точки голов плыли, исчезали, качались на жёлтых волнах, река походила на длинный пряник, густо посыпанный маком. Отставших нагоняли казаки, сбивали с ног, рубили и топтали копытами коней. С горы по плывущим беспорядочно строчили из ружей и пулеметов. Безухий ошалело подтягивал ремень и таращил красные заспанные глаза. Дядько жевал засунутый в рот ус.

— Бой проигран.

— Да-а...

Никто не обратил внимания на то, что аппарат уже целую минуту вызывал заставу.

Митя поднял трубку:

— Алё!

— Двенадцатая?

— Двенадцатая.

— Немедленно сворачивайте заставу, кадеты обошли город со стороны кладбища!

Глава пятая

Белые обложили город подковой и стягивали фланги в кольцо. Они отрезали дорогу к морю, и эшелоны, набитые людьми, отступали на юго-восток. Чёрные, серьёзные паровозы, с седыми усами пара, тащили за собой товарные вагончики. Беспечные подсолнухи подбегали к самой насыпи и улыбчиво покачивали головами. Люди висели на ступеньках, сидели на вагонах, оглядывая с тревогой степь: справа и слева от поезда появлялись уже передовые неприятельские разъезды. С горы по железной дороге били шрапнелью. Снаряды с треском распускались в высоком небе, фырчащие осколки разбрызгивали с насыпи мелкую гальку и, с лязгом отскакивая от рельсов, сбивали подсолнухам головы. Паровозы прибавляли шагу. На крыше последнего нагона лежали безухий матрос, Дядько и Митя, — четвёртый затерялся где-то на станции.

Заставу свернули в три минуты: обрезали провода, аппарат разбили и выбросили через окно в яр.

По выгону до первых заборов добежали благополучно, хотя с кладбища по ним открыли безостановочную стрельбу — пули перекусывали на лету пыльные веточки акаций и со звоном пронзали оконные стекла. К вокзалу пробирались дворами через заборы. Дворы стояли скучные, безлюдные, даже собаки и те не лаяли. На верёвках сушилось забытое бельё, а в одном палисадничке мирно стоял круглый столик, и на нём лежала сданная на четверых колода старых, засаленных карт.

— Што, сыграем? — предложил, шутя, наборщик.— Как раз на всех разложено.

— Мы, сдаётся, и без карт в дураках остались, — ответил моряк, закидывая ногу через забор.

Уже добрались до переулка. Здесь нужно было пересечь улицу, но безухий, высунув в калитку голову, остановил товарищей.

Стоп, полундра!

Шо такое?

— Отряд.

Все разом приклеились к заборной щели. На той сто, прячась за угол школы, с пулеметом ожидали люди.

— Наши, — определил по одежде Дядько. 

— Чую, шо не наши.

— Наши, — заметил Митя, — на рубашках красные бантики.

— Ей-богу, кадюки! Наши не носють через плечо скатку, а у этих скатки. Чересчур аккуратно. Лопатки в чехлах. Опять же, пулемет куды нацелен? К центру... Це чужи.

Из соседнего переулка выкатился извозчик с двумя седоками и повернул к школе. От кучи отделился молодой, с бледным лицом, и вышел из-за угла навстречу извозчику.

— Стой, кто едет? — окликнул он.

Седоки слезли на дорогу. Один из них был в галифе офицерского покроя, на рукавах у обоих висели широкие красные повязки.

— Комиссар народного образования и комиссар труда, едем на позицию.

Тогда молодой махнул рукой и крикливо скомандовал:

— Огонь!

Из-за школы выкатили пулемет и выбежали с винтовками люди.

Увидев пулемет, один из комиссаров выхватил из кобуры револьвер и начал отстреливаться, второй, в кожаной фуражке, сел на дорогу и, поспешно стащив сапоги, бросился удирать. Рванул залп. Кони поднялись на дыбы и, цепляя колесами за столбики, понесли пролётку вместе с оравшим извозчиком по тротуару. В пыли трепыхался комиссар в синих галифе, он загребал ладонью пыль, словно думал переплыть на спине через дорогу. К нему подбежал невысокий солдат с кудрявой бородой и начал бить его лопаткой по черепу. Второму посылали вдогонку пулю за пулей, но он благополучно завернул в переулок. С комиссара стащили хромовые сапоги и, поддев пальцем за штрипки, собирались стаскивать синие галифе, когда безухий, весь побледневший, с прыгающей щекой, выскочил из калитки и швырнул в толпу гранату. Взрыв поднял грязное облако пыли, несколько человек упало. Длинноволосый толкнул Митю в спину:

— Бежим, хлопчик!

И вот теперь на обжигающей крыше вагона перед Митей возникает оставленный у школы комиссар. Почему-то запомнились его зелёные, протёртые на пятках носки. Лежит небось теперь, а пятки наружу. А извозчик?.. Он всё время хватался за кушак, наверно, ранило в живот... Потом бежали... На станцию примчались усталые, выпустив языки. Отходил последний состав. Уже сидя на крыше, увидели, как за поездом гонится редактор газеты Гайлис, его пустой рукав развевался по ветру. Дядько и Митя помогали ему криками, махали фуражками, редактор нажимал изо всех сил и, догнав поезд у самой стрелки, вскочил на ступеньку последней теплушки. Дверь снаружи была накинута задвижкой, и редактор с одной рукой не мог достать её. Из окна высовывались чубы и советовали откинуть задвижку зубами.

— Ладно, — кричал, задыхаясь, Гайлис, — до полустанка и так доеду!

— Устанешь, браток, двадцать две версты. А ты просунь локоть за скобку, оно полегче!

С большим напряжением Гайлис продел ладонь под дверную ручку.

— Шо ж ты опоздал, брат?

— Машины из типографии вывозили.

Два соседних рельса стремительно мчались в обратную сторону. Пролетела будка. И тут, за стогом сена, неожиданно повстречали неприятельский разъезд. Казачонок в сером чекмене держал на поводу коней, с любопытством разглядывая поезд, остальные, прячась за сено, стреляли по вагонам. За деревом, возле самой дороги, стоял казак в откинутой на затылок папахе и спокойно целился из винтовки в Гайлиса: редактор беспомощно дёргал засунутой в скобку рукой, стараясь повернуться к нему спиной.

Митя прижался животом к горячему железу и.необъяснимо почему начал считать чашечки на телеграфных столбах. Их было по восемь штук. С поезда гремели ответные выстрелы. Через пять минут Митя поднял голову: стог остался далеко позади. Дядько свесился с крыши и что-то кричал.

Безухий и Митя подползли к краю крыши: тело редактора с подмятыми вялыми ногами безжизненно висело на вытянутой руке и при каждом толчке вагона ударялось лицом об угол двери. Железная скобка крепко прихватила белую, бескровную кисть в том месте, где на кожаном ремешке сверкали небольшие квадратные часики.

— Куркуль в папахе убил! — крикнул со злобой и горечью Дядько.

— Знаёмый? — указал подбородком моряк. 

— Ещё бы! Редактор газеты.

— Сгиб не за понюх табаку.

— Пропал.

Пустой рукав чесучовой рубашки убитого трепетно махал пробегавшим деревьям: Мите казалось, что Гайлис шутит, он просто приготовился к прыжку, но клякса крови на его спине вызывала чувство тяжёлой непоправимости.

«Сам помер, а часы небось идут», — подумал Митя.

— Товарищ Дядько, а как же он одной рукой себе часы застегивал?

— Какие часы?

— На руке.

— Часы?.. А он их никогда не снимал.

— И спал с ними?

— Даже в бане с часами мылся, — ответил с сердцем наборщик, — только отвяжись ты от меня с дурацкими вопросами!

Митя обиженно отполз от края крыши и, распластавшись на спине, нащупал сбоку шов железа, он водил по нему задумчивыми пальцами, будто играл на скрипке. И думы Митины запели печально: «Что там поделывает мать? Оставил её одну, а сам уехал. Бегает небось, у соседей расспрашивает: «Не видали ли где моего Митьку?» — «Нет, не видали», — ответят соседи. Побежит она в типографию: «Тут, — спросит, — мой сынок прокламации ночью печатал?» А в типографии офицер сидит с бледным лицом. «Ах, это твой сын болышевицкие прокламации печатал?.. Взять её под арест! А сына твоего, — скажет ей, — мы поставили к стенке и расстреляли...» Мать заплачет и сквозь слезы ответит: «Упреждала я его, не ходи, сынок, не связывайся с прокламациями! Ушёл, не послушался. Господин офицер, верните мне тело любимого сыночка, я его похороню». А офицер покрутит усики и скажет: «Тело мы его выбросили в овраг, за бойню».

Мите стало жалко себя, слезы застлали глаза, и сквозь них небо было, как в ненаведённый бинокль, — мягкое и туманное.

«И зачем я, дурак, уехал?.. У Поли именины. Гости придут. Сашка-сопляк, наверно, обрадуется, что меня нет. Распустит свой лаковый пояс и начнет уплетать пирожки с мясом или с капустой. Они там пируют, а я где-нибудь в далёкой степи погибну. Без пирожков».

Мите хотелось заплакать. Горячая слеза обожгла висок и по уху скатилась на ржавое железо.

«А может, Поля отложит именины?.. Соберутся гости, а она в углу, возле фикуса, сидит. Печальная такая. Гости, конечно, волноваться начнут: «Отчего ты, Полечка, грустная вся?» А она в ответ достанет из верхнего ящика в комоде чистенький, выглаженный платочек и начнет сморкаться. Для виду. А потом не выдержит и заревёт. «Расходитесь, — скажет, — по своим домам — отменяются именины!..» — «Как же быть, — скажут гости, — а мы тебе подарки принесли, альбомчики и пепельницу?» — «Не надо мне вашей пепельницы, ешьте её сами или отдайте Сашке, он тайком от отца покуривает, пусть себе пепел собирает!» И пойдут обиженные гости по домам, разводя руками. А Поля достанет ту заветную карточку, что я ей на память подарил, и всмотрится в дорогое лицо. А ночью завяжет в узелок пирожков с мясом или с капустой и пойдёт меня разыскивать по разным местам. И не найдёт... Письмо бы ей написать...»

Митя хотел спросить у Дядько, дойдёт ли письмо, если его послать в город, но, увидев нахохленную спину наборщика, раздумал. Дядько сидел на конце вагона, свесив с крыши ноги, неподвижно и печально, словно размышляя: прыгнуть ему с поезда или нет? Безухий молча закручивал цигарку.

Душистые степи проплывали мимо, тёплый ветер ласково прижимался к вагонам — ехали. Под насыпью проскочила небольшая речушка. Паровоз загудел хриплым от долгого молчания голосом, в пыльной сиреневой дали возник полустанок — первая остановка.

Глава шестая

Забей-Ворота, не спавший всю ночь, с синими подковами под глазами, обходил с конвойными прибывший состав и стряхивал из вагонов дезертиров.

— А ну, высыпайся! — хрипловато приказывал он, подходя к теплушке.

Бойцы огрызались и поворачивали к нему равнодушие спины. Забей-Ворота нетерпеливо взбирался в теплушку. Через полминуты оттуда сыпался недовольный люд, крикливый и бушующий. Последним, распустив за спиной крылья башлыка, слетал на песок и Забей-Ворота.

— Я вам покажу! — хлопал он сдвоенной плетью по мягкому голенищу. — Ишь, поразместились в купе, господа какие! Переписать фамилии, — оборачивался он через плечо, — отобрать оружие у всех поголовно!

На полустанке формировался отряд для прикрытия отступающих обозов. В степи, напоминая кочующий табор, сгрудились в беспорядке мажары, тачанки, линейки, дроги; выпряженные лошади уныло отмахивались хвостами от мух, обозники разводили костры, варили кашу.