Король среди ветвей

— Ни в коем случае, — ответил Король. — Впрочем, когда она проснется, скажи Королеве, прошу тебя, что муж желает ей доброго утра.

Я дошел с Королем до его спальни, попрощался с ним и вернулся к себе.

Что-то новое витает в воздухе. Любовники, несомненно встревоженные ночным появлением Короля, стали на редкость осмотрительными, Король же, забросив стратегию веселой беспечности, наблюдает за ними с явственным подозрением. Он то и дело посылает за Королевой под самыми пустыми предлогами: спрашивает ее, довольна ли она своими прислужницами и челядью, интересуется здоровьем, просит поиграть ему на виоле или арфе. Королева неизменно подчиняется, видно, впрочем, что внимание супруга она находит утомительным. Тристан проводит долгие часы, охотясь с ловчими птицами. Раз, когда Королева играла на арфе печальную песню, Король вдруг велел ей остановиться и стал беспокойно расхаживать взад-вперед. «Продолжай играть для Томаса», — раздраженно сказал он и покинул покой. Королева на миг подняла на меня глаза и снова взялась за арфу. Оба мы поняли: Король, услышав ее скорбную песню, заподозрил, что она мечтает о Тристане.

Ничего нет хорошего в жалости к своему Королю.

Пытаясь вообразить королеву Изольду, я вижу только загадку, противоречие. В обращении со двором она исполнена чести, открыта, заслуживает полного доверия; и однако ж, едва заходит речь о Тристане, лжет, не обинуясь. По натуре своей Королева пряма, однако таит изменнический секрет; по привычке — покорна, однако покорность ее облекает и покрывает неколебимое непокорство. Так и подмывает решить, будто она верна во всем, что касается до Тристана, и не верна во всем, касающемся Короля, однако эта формула, думается мне, слишком уж проста да и мелковата, чтобы вместить всю Королеву: ибо, сохраняя верность Тристану, Изольда остается верной и Королю, а изменяя Королю, изменяет и Тристану. Она верна Королю, поскольку ночь за ночью лежит с ним нагой на королевском ложе, ночь за ночью громкие звуки любодеяний доносятся из королевской опочивальни. Не исключено, конечно, что она в эти минуты думает о Тристане. Но возможно ли представить, что, даже страстно желая Тристана, Изольда совсем забывает о Короле?

Я сказал, что, хотя Изольда изменяет Королю, она изменяет также и Тристану. Потому что, если в обществе Короля ее изводят мысли о Тристане, разве не верно и то, что в обществе Тристана, ее изводят мысли о Короле? Быть любовницей Тристана, значит предавать Короля, акт любви уже есть акт неповиновения. Однако неповиновение по самой природе своей, подразумевает и знание о том, кому ты не повинуешься. Королеве никогда не удается остаться с Тристаном наедине, даже лежа в его объятиях, она должна видеть встающее перед нею встревоженное лицо Короля, ощущать, как призрак Короля проницает ее.

По временам, когда я неприметно наблюдаю за Королевой, спокойствие ее бледных ровных черт ставит меня в тупик. Но тут я замечаю напряженные морщинки между бровей, невидящий взгляд прекрасных сумеречно-серых глаз, и Изольда, подобно всякому человеку, от которого отделяется, удаляясь неведомо куда, внешний мир, поднимает ко лбу узкую руку, чтобы смести с него выбившийся из общего строя волос.

Возможно ли? Даже теперь я не способен поверить новостям. Именно сейчас, когда удалось восстановить шаткую гармонию, когда осторожность и благопристойность стали частью каждого нашего дня, Король сделал тот самый шаг, который, как считали многие, ему следовало сделать еще в пору его притворного добросердечия. Он изгнал Тристана. Говоря точнее, он запретил Тристану появляться в пределах замковых стен, равно как и вступать в плодовый сад либо в лес.

Король уведомил Совет, что поступок этот стал необходимым по причине обвинений в недолжном поведении, порочащих репутацию Королевы, Короля и Тристана, и затрагивающих честь двора и королевства.

С Тристаном он был мягок — даже нежен. Его внимания коснулись слухи. Честь Королевы под угрозой. Он ласково взирал на Тристана. На миг мне показалось, что глаза Короля наполнились слезами.

Расположенные к Тристану бароны твердят, что указ Короля ни на чем не основан и несправедлив, впрочем, им не дано понять подспудных движений обуянного порывами ревности разума. Пока Тристан и Королева выставляли свою любовь напоказ, пожирая друг дружку пламенными взорами, Король действовать не мог, поскольку действовать — означало привлечь внимание к недопустимому, раскрыть свои тайные страхи. Только сейчас, когда любовники предались осмотрительности — когда все это уже не имеет, в определенном смысле, значения, — стал возможным указ об удалении Тристана.

Я, со своей стороны, считаю, что Король совершил ошибку, о которой еще пожалеет. Имея столько возможностей для уединения и утаек, влюбленные могли позволить себе роскошь благоразумия. Или Король забыл о присущем Тристану даре авантюры, о его вошедшей в привычку отваге?

Освин снова в милости у Короля.

После полудня последовал приказ освободить Модора из башни.

Король, опасаясь какого-нибудь отчаянного предприятия Тристана, выставил дополнительную стражу у главных ворот и потерна и отдал Королеву под опеку сенешаля. В отсутствие Короля ей не разрешено пропадать с глаз Освина, — если только она не пребывает в женских покоях. Королева на весь день запирается с камеристками и отказывается гулять со своей служанкой, Брангейной, по саду. С Освином она холодна, разговаривать с ним не желает. Ест Королева мало и никогда не смеется.

Холодность ее поведения ненатуральна и тревожна, кажется, что лишь неустанный призор за каждым движением своего тела и сохраняет Королеву от полного упадка.

Король встает до утренней зари и целый день пропадает на охоте. Возвращаясь, он совещается с Освином, гуляет по своему саду, выглядя обеспокоенным и озабоченным. По временам, после того, как задувают последние свечи, а рыцари и вооруженная стража расходятся по казармам в замковом дворе, и кони засыпают в стойлах, мне чудится, будто я слышу сквозь толстые дубовые доски моей незапертой двери, как Король меряет и меряет шагами устланный тростником пол своей спальни.

Почти уже рассветает и я спешу все записать. Два визита! — оба подобны ночным видениям. Или они мне и пригрезились? Первый нанес Король, разбудив меня. Я торопливо оделся и последовал за ним через внутренний двор, а там и вверх, по витым лестницам, в его башенный покой. Единственная свеча горела на столе, рядом с шахматной доской. Он сел, я сел напротив. Долгое время Король вглядывался в фигуры, затем взял белую королевскую пешку, казалось, поколебался немного, стиснул ее в ладони и откинулся назад, из пределов свечного света.

— Ты не слышал новостей о Тристане? — спросил он — тень, говорящая с тенью.

— Никаких, господин мой. Он все еще в Корнуэлле?

— Никто не знает. Королева несчастлива, — он помолчал. — Говори.

— Вы пытались его отыскать?

— Нет. Да — разумеется. Я был несправедлив к Тристану?

— Ходили слухи.

— Слухи ходят всегда. Доказательства отсутствовали.

— Слишком много времени проводили они вместе.

— По моему приказу. Я сам так решил. Ты считаешь меня несправедливым?

— Я считаю, что вы действовали так, как сочли необходимым.

— А если бы я попросил твоего совета?

— Я посоветовал бы ждать — и наблюдать.

Он взглянул мне в глаза.

— Спасибо, Томас.

Король встал в темноте.

— Тристан предан мне. Я отдал бы руку, лишь бы вернуть его. Если услышишь что-нибудь…

— Конечно.

Король шагнул к двери, но тут же порывисто вернулся к столу. Я ждал, что он скажет еще что-либо, однако Король лишь молча опустил в свете свечи белую пешку на пустой квадрат.

Сам по себе приход Короля особо меня не обеспокоил, — он давно обзавелся привычкой заходить, если ему не спится, ко мне и приглашать прогуляться по саду, или сыграть партию в шахматы, или последовать за ним каким-либо скрытным ходом, устроенным в стенах замка, в один из его потаенных покоев. Беспокоило меня, пока я двором возвращался к себе, сознание того, что изгнание Тристана не положило конец страданиям Короля. И беспокоило еще пуще — пока я взбирался по лестнице в мой покой, сознание, что и возвращение Тристана страданиям Короля конец не положит. Приближаясь со свечой на железном штыре к моей двери, я вдруг заметил в темноте некое движение. Я потянулся к мечу и услышал единственное произнесенное шепотом слово: «Пожалуйста».

И увидел в свете свечи юную женщину, глядевшую на меня испуганными, но полными решимости глазами. Удивился я до того, что служанку Королевы, Брангейну, признал не сразу.

Я провел ее к себе, и она замерла, напрягшись, стиснув ладонями локти и прижав руки к животу. Присесть за мой письменный стол или на сундук с платьем она отказалась. Несколько неловких мгновений я простоял, взирая на нее и держа перед собою свечу. Взгляд Брангейны был еще мрачнее, чем взгляд Короля. Завитки волос ее, выбившиеся из-под головной повязки, темнели и отсвечивали пуще чернил, которыми наполнен мой бычий рог. Резким толчком она закрыла за собой тяжелую дверь. И я, словно подчинясь ее знаку, пристроил свечу на стол и в полумраке повернулся к Брангейне.

— Королева шлет вам привет, — начала она.

— Королева оказывает мне честь.

— Королева считает вас верным человеком.

— Королева льстит мне.

— Королева, — она шагнула вперед и понизила голос, — молит сказать ей новости о Тристане.

— Их нет, — я отшагнул назад. Послала ли ко мне Королева служанку в порыве отчаяния? Или она различила во мне слабость, которой пожелала воспользоваться?

Брангейна вперилась в меня взглядом, словно бы норовя раскусить. И вдруг отступила к двери, в пущую тьму.

Почти незримая — темный призрак, — она выдохнула шепотом: «Я страшусь за жизнь Королевы», — и я услышал звуки открываемой двери и торопливые шаги вниз по лестнице.

Всякое действие состоит их двух частей: внешней, зримой, которая открывает то, что человек, его совершающий, желает дать нам увидеть, и внутренней, незримой части, каковая и есть его истинная суть. На взгляд внешний, Брангейна пришла, чтобы выведать новости о Тристане. Но не было ль у нее и внутренней цели, более глубокой, — выяснить, в какой мере Королева может меня использовать? Королева, коей страстное, отчаявшееся желание проведать новости о Тристане придает безумную отвагу, посылает служанку к доверенному наперснику и советнику Короля. Она рискует, не очень, впрочем, сильно, ибо, хоть преданность моя Королю хорошо известна, столь же известна и моя осмотрительность. А завершается все мастерским ходом: «Я страшусь за жизнь Королевы». Что означает: «Если вы расскажете о моем приходе Королю, то погубите Королеву». И также: «Вы можете спасти жизнь Королевы, отыскав Тристана».

И вот еще мысль, куда более тревожная: мои попытки понять что-либо никчемны — Королева уже знает, что может на меня положиться.

Со времени последней записи прошло четыре дня, я снова поздней ночью сижу за моим столом. Этим вечером я, по обыкновению, вышел прогуляться по плодовому саду. А вернувшись на замковый двор, остановился невдалеке от сада Королевы, рядом с житницей. Стена сада возвышается футов на девять, она сложена из тесанных, скрепленных известковым раствором камней и увенчана тремя тысячами разноцветных пластин черепицы. Высоко вверху возносилась в исчерна-синее ночное небо северо-восточная башня, в самом верху которой расположен личный покой Королевы — она удаляется туда всякий раз, что хочет остаться одна. Верхнее окно башни тускло светилось. Сидела ли там Королева, одиноко вглядываясь в сад? Оттуда, где я стоял, мне никого различить не удалось. Я обратил взгляд к башне северо-западной, в вершинном покое которой, глядящем на сад Короля, мы с ним сиживали за шахматной доской. И в его окне тоже различался смутный свет. Всматриваясь в чету башен, воображая Королеву в ее спальне, глядящую вниз, на свой сад, и Короля, одинокого в его спальне, глядящего на башню Королевы, я вдруг услышал чьи-то шаги и отступил к стене житницы.

У подножия садовой стены я различил во мраке некую фигуру. Что-то в ее украдчивости — в ее опасливом беззвучии — заставило меня подумать об Освине. Но едва мои пальцы сомкнулись на рукояти меча, человек этот подпрыгнул, ухватился за навершие стены и, проворно подтянувшись, оказался на ней. На миг он приник, точно животное, к верхушке стены, и сразу снырнул по другую ее сторону. И я мгновенно признал Тристана.

Выпустив меч, я заметил, как буйно колотится мое сердце. Чем было оно — то, что лишило меня твердости здесь, у стены сада? Любовью ли старого рыцаря к юной отваге? Или чем-то более предосудительным — потаенным сочувствием всему своенравному и запретному? О том, чтобы доложить об увиденном Королю, нечего было и думать: поворачиваясь, чтобы уйти, я ощущал в груди — в руках — в горле — темный, тайный восторг.

Во всяком случае, за здоровье Королевы опасаться нам более нечего.

Получил записку от Брангейны. Служанка сунула ее в мою ладонь, проходя мимо по лестнице, что ведет из главной залы к спальням наверху. В записке она благодарит меня за доброту, с которой я ее принял, и сообщает, что здоровье Королевы значительно поправилось. Хотела ли она, чтобы я прочел между этих слишком невинных с виду строк неписаное сообщение о возвращении Тристана? Или намерение ее состояло в том, чтобы сбить меня с толку, отставить в сторону — теперь, когда Королева отыскала свое целебное снадобье?

К немалому удивлению двора, королева начала проводить добрую часть дня в обществе Освина. Иногда она даже посылает Брангейну поискать его. У шептунов снова появилось занятие, они опять плетут похотливые узоры, однако истинное объяснение, конечно, менее неприятно. Истерзанная отсутствием Тристана, Королева ненавидела Освина как причину этого отсутствия. Ныне, когда присутствие Тристана вновь сделало ее счастливой, ей уже нет нужды сторониться Освина. На самом-то деле, она его просто использует: обманывая всех своим показным послушанием.

Миновали две недели со времени, как я в последний раз садился, чтобы записать мои мысли. События идут плотной и спешной чередой. Уже произошли серьезные перемены. С чего же начать?

Крепостные стены замка имеют в толщину двадцать два фута. Они сложены из блоков тесанного камня, выровнены скарпелями каменщиков и увенчаны зубчатыми парапетами; между внешним и внутренним слоями стен лежит сердцевина из рваного камня — щебня, голышей — скрепленного известковым раствором. Кое-где сердцевину удалили, выдолбив в ней ходы, достаточно широкие, чтобы по ним мог пройти человек. На самом деле, стены являют собой муравейник таких ходов, тянущихся на разных высотах, некоторые из них соединяются с верхними и нижними, кое-где камень вынут, так что получились маленькие, потаенные комнатки. Хотя устройство этих лабиринтов и расположение множества комнат дозволено знать одному Королю — сведения о них он получил во время коронации, в письме, запечатанном прежним королем, — среди рыцарей Корнуэлла бытует традиция открывать некие части лабиринта одному или нескольким доверенным товарищам, приносящим клятву хранить узнанное в тайне; паутина пересекающихся проходов, из коих многие и не ведут никуда, настолько сложна, что одному человеку удержать ее в памяти невозможно, даже если, а это наверняка не так, проходы точно отвечают сведениям, содержавшимся в запечатанном письме. За двадцать четыре года своего правления Король два десятка раз проводил меня по лабиринту и в нескольких таких случаях приглашал сенешаля или Тристана сопровождать нас.

Проникнуть в лабиринт можно через потаенные дверцы, имеющиеся в четырех из двенадцати башен замка. Узкие щели между каменными блоками укрыты за живописными гобеленами. Камни по каждую сторону такого входа выдолблены и пронзены железными стержнями, позволяющими поворачивать их, повернутые же, камни открывают лаз, достаточный, чтобы в него протиснулся один человек.

В некоторых из маленьких помещений лабиринта стоят сундуки, в коих хранятся королевские грамоты, акты, договоры, списки вассалов. Другие суть кладовые, вмещающие старые кольчуги, помятые шлемы, арбалеты, груды мечей, пятидесятифунтовые камни для оборонительных катапульт. Еще другие пустуют или содержат предметы загадочные, наподобие расползающихся одежд давно сгинувшей королевы или ларца с костями дитяти; говорят также, что в глубине наших могучих стен существуют ходы и помещения, коих никто никогда и не видел.

Три дня назад я поднимался по винтовой лестнице юго-западной башни, намереваясь пройтись по стене — размять ноги, полюбоваться с укреплений на ясное небо и уходящий вдаль темный лес, как вдруг услышал над собой приглушенные, напряженные голоса, доносившиеся, как я сообразил, из пока еще не видной мне амбразуры окна, выходящего в замковый двор. Я заколебался, остановился; один из голосов принадлежал сенешалю — монотонные, с чрезмерной точностью выговариваемые слова, — другой Королеве. «Завтра», — промолвил Освин. «Хорошо, хорошо», — ответила она с подобием нетерпеливой усталости. Я собрался было явиться перед ними, но передумал и тихо отступил.

Не понравились мне ни приглушенные тона, ни неохотное, раздраженное смирение, прозвучавшее в голосе Королевы, а пуще всего — слово «завтра», ибо Король объявил, что проведет назавтра весь день на охоте и раньше полуночи не вернется. Возвратившись к себе, я поразмыслил, не стоит ли подержать сенешаля под неусыпным присмотром — несколько замковых слуг состоят у меня в шпионах, я прибегаю к их помощи, когда имею причины думать, что это сослужит Королю хорошую службу, — но решил сначала послать за Брангейной.

Мы встретились у сплетенной из прутьев калитки королевского сада. Я открыл калитку перед служанкой и провел Брангейну мимо куп белых и красных роз к стоящей вблизи фонтана леопардов дерновой скамье. В прошлый раз мы говорили в темноте и сейчас, при резком свете дня, она меня удивила — вид у нее был неуверенный и недоверчивый, как у ребенка, обвиненного в краже яблока. Я сразу же перешел к делу. Заставив ее поклясться в сохранении тайны, я рассказал о том, что подслушал, и спросил, ведомо ли ей что-либо такое, о чем она хотела бы уведомить и меня.

Она помедлила, а после обратила на меня взор едва ли не обиженный.

— Сенешаль преследует нас — повсюду. Я его не люблю.

— А Королева?

— Королева ненавидит его — но не боится.

— А ты боишься?

Брангейна взглянула на меня с презрением:

— Я боюсь за мою госпожу, — она помолчала. — Он хочет что-то ей показать — место, о котором много рассказывет. Приют.

— И Королева пойдет туда?

— Завтра после утренней мессы, когда Король отбудет на охоту.

— Благодарю тебя, — я встал. — За ним проследят.

— Королеве грозит опасность?

— Вполне возможно.

Брангейна тоже встала и последовала за мной к калитке. «Спасибо вам», — совсем просто сказала она, глядя на меня глазами наполовину благодарными, наполовину что-то выискивающим.

Вернувшись к себе, я послал за слугой сенешаля — однажды я спас этому малому жизнь, и он время от времени оказывает мне небольшие услуги. Здесь, за моей толстой дубовой дверью, запертой на два засова, я попросил его неослабно следить за хозяином и сообщать мне о любых его подозрительных или странных поступках.

Сенешаль, человек до суровости правильный, но скрытный, был предметом множества слухов, один из которых касался грота или приюта, сокрытого, как говорили, в самой глуби лабиринта крпостных стен. Там, уверяли слухи, он копит сокровища, наворованные им в замке, совращает служанок и слуг и упражняется в искусстве магии.

После ужина я посидел немного в зале с избранным обществом, рассеяно слушая бретонского менестреля в украшенной перьями шапочке, а после поднялся по лестнице к своей спальне. У двери ее меня поджидал слуга Освина. Не тратя слов, он сообщил, что сразу же после ужина Освин прошел двором к шестой башне и там, в кладовой первого этажа, сдвинул в сторону расписную завесу, изображающую оленя, и исчез.

Я приказал ему не спускать с хозяина глаз и докладывать мне о любых его передвижениях и действиях, хоть как-то связанных с Королевой. А затем направился к Королю, еще сидевшему с Королевой за их столом, и попросил разрешения перемолвиться с Королем наедине. Он отвел меня в свою спальню и замкнул дверь. Я намеренно говорил загадками, поскольку знал его неуемную страсть к охоте. Я попросил Короля не присоединяться завтра к охотникам, а отправить их в лес без него и втайне встретиться со мной у меня в спальне. Король, недовольный тем, что поохотиться ему не удастся, но учуявший приключение, сердито согласился. Он вдруг склонился вперед, взял меня за плечо и сказал: «У тебя ведь есть что сказать мне, Томас».

— Завтра, — ответил я, и мне почудилось, будто я снова стою на лестнице и слышу голос Освина, произносящий: «Завтра».

Я возвратился к себе и лежал в постели, гадая, что принесет нам завтрашний день.

На следующее утро, сразу после капеллы, я поднялся к себе в спальню, чтобы дождаться Короля. Охота его выехала на заре. Когда Король появился, я сразу увидел, что в настроении он пребывает опасном — среднем между любопытством и раздражением. Он беспокойно прошелся по спальне, приблизился к глядящему на двор окну, присел на мою кровать, снова начал расхаживать. «Ну, Томас! — воскликнул он. — Так почему ты заточил меня в моем же замке?». Фраза понравилась ему, развлекла. Он вообразил себя жертвой заговора: я сплел интригу, желая узурпировать корону. Король нередко напускал на себя в шутку подобное настроение, приписывая мне тайные замыслы, однако сегодня тон его был немного фальшив и в шутливости ощущалось раздражение — он не любил пропускать охоту. Я уже собрался поведать ему о подслушанном мной разговоре Освина с Королевой, как вдруг Король сказал от окна: «Один из пареньков Освина бежит в нашу сторону».

Появившись в моей двери, запыхавшийся слуга доложил, что минуту назад Освин увел Королеву за оленя.

Мы с Королем поспешили спуститься по лестнице и пересечь двор, направляясь к шестой башне. Расписная холщовая завеса изображала белую олениху с вцепившейся ей в переднюю ногу серой борзой. Ярко-красная рана рассекала бок оленихи. На противоположной стене горел в железном кольце факел. Нырнув под завесу, я повернул камни. Потом торопливо вытащил из кольца факел и повел Короля по узкому, темному ходу.

Путь наш устилали мелкие кости. Я шагал впереди Короля, высоко подняв потрескивающий, дымный факел. Искры рассыпались во мраке, словно бросаемый горстями песок. Стены смыкались так тесно, что мантии наши обметали грубый камень; крошки известки и щебня осыпались с него. Дорогой я наступил на что-то мягкое, с писком прянувшее во тьму.

За мной визгливо царапнул по камню металл — Король обнажил меч и в узости прохода клинок зацепил стену. Обернувшись, я в свете факела увидел перед собой выставленный, мерцающий меч. С кончика его свисала крыса. Темная кровь капала на землю. Король стряхнул эту тварь с меча и она упала, стукнув о землю, как небольшой мешочек.

Он с силой вложил клинок в ножны, сердито подняв взгляд, когда меч снова шаркнул по стене.

Мы продолжали продвигаться вперед, и я заметил, что по сторонам начали появляться ответвления — одни достаточно просторные, чтобы войти в них, другие — не шире меча, — как вдруг уткнулись в развилку. Каким путем следовать дальше, понять было невозможно. «Туда» — прошептал я, выбрав ход, что пошире. Вскоре явилась новая развилка, и спустя недолгое время я понял, что не только позабыл, как часто ветвятся и разделяются эти потайные ходы, но и завожу Короля все глубже и глубже в лабиринт, — и быть может, все дальше от сенешаля.

Король, уловив мои сомнения, принялся напряженным шепотом задавать мне вопросы, но тут из темноты донесся не то крик, не то громкий возглас. Мне показалось, что крик раздался позади нас и, развернувшись, я последовал за Королем, отважно шагавшим впереди, воздев, точно факел, обнаженный меч, и вскоре мы оказались в расширяющемся, устланном сладко пахнущим тростником проходе. Проход этот привел нас к крепкой на вид арочной дубовой двери. Из-за нее слышались приглушенные звуки, потом что-то, похоже, упало. «Откройте! — крикнул Король. — Именем Короля!». Я услышал, как за дверью скользит по железным кольцам железный засов. Король толчком растворил дверь, и я вошел за ним в мерцающую комнату, увешанную шелками и освещенную множеством свеч, пристроенных на стенные консоли.

Тристан с обнаженным мечом возвышался над поверженным Освином, который лежал у его ног, в страхе глядя на приставленное к своему горлу лезвие. За Тристаном стояла, вцепившись ему в руку, Королева, взгляд ее был холоден.

— Вам следует с большей мудростью выбирать защитника для Королевы, дядя, — произнес Тристан, подводя ее к Королю.

В углу комнаты возвышалась укрытая малиновой завесой кровать с золочеными столбиками. На маленьком столе стоял золотой кубок с вином и корзинка поблескивающего винограда. Второй кубок лежал на боку рядом с первым. Потолок над столом украшали переплетенные лозы, золотые и серебряные, листья их сверкали, отражая пламя свечей.

Король взглянул на лежащего Освина, на Тристана, стоящего над ним, на неподвижную Королеву. Озаренные свечами глаза Короля были темны, точно камни.

— Тристан! — воскликнул он, стремительно возвращая меч в ножны, и раскинул руки, чтобы принять племянника в яростные объятья. Слезы полосовали щеки Короля, точно струйки крови.

Светает. Не могу написать больше ни слова.

Я улучил несколько минут, чтобы закончить рассказ, начатый в последней моей записи.

Мы вышли из Приюта Освина под свет дня, после чего произошло три события: Изольда удалилась в королевскую опочивальню, стража свела Освина в тюремную башню, а мы — Король, Тристан и я — поднялись по лестницам башни северо-западной в личный покой Короля, и там Тристан поведал нам свою историю.

Он получил послание от Брангейны, известившее его о том, куда Освин пригласил Королеву. Королева Изольда, презиравшая сенешаля и потому никакой опасности не почуявшая, согласилась прогуляться с Освином вглубь стены, где сенешаль обещал показать ей свой тайный приют. Брангейна снабдила Королеву кинжалом, который та спрятала под мантией. Тристан же, слышавший рассказы о Приюте Освина, да и в любом случае полагавший, что сенешаль не самый подходящий для Королевы спутник, вернулся в замок, переодевшись бретонским менестрелем, — тем самым, в шапочке с перьями, что играл перед избранным обществом в ночь, когда я, возвращаясь к себе, нашел у двери моей спальни слугу сенешаля. В ту ночь Тристан, пройдя за белую олениху, углубился в лабиринт, отыскал приют Освина и спрятался на его кровати. В непроглядной комнате, укрытой в недрах стены, он не слышал ничего, даже пения петухов. Внезапный дребезг ключей был для него что звон кузнечного молота, бьющего в наковальню. Занялось пламя свечей. Освин рассказывал Королеве о своем приюте, именуя его садом наслаждений. Он поведал, как золотых дел мастер выковывал лозы и листья, показал, описав их во всех подробностях, несколько бесценных вещиц, как то — серебряную чашу, устланную снутри золотом, медную фигурку, дующую в серебряную трубу, и пенал из моржовой кости, покрытый резным барельефом, которые изображает зверей с человечьими головами. Он предложил ей виноград и вино. Королева пожелала уйти. «Но я еще не показал вам кровать, это работа воистину хитроумная» — сказал Освин. Когда же Королева ответила отказом, он схватил ее за руку и попытался силой подтащить к кровати. В этот миг завеса раздернулась и Тристан выскочил наружу с мечом в руке. Освин в ужасе воззрился на него, потом отпрянул, ударился о столик, свалил бокал с вином и сам повалился на покрытый плитками пол. Мгновение спустя голос Короля прокричал: «Откройте!».

В рассказе этом многое могло бы насторожить Короля — откуда, к примеру, известно было Брангейне, где укрывается изгнанный Тристан, и было ли это известно и Королеве тоже? — однако Король со вниманием выслушал племянника и сердечно его поблагодарил.

На следующее утро Король встретился со своими советниками и главными баронами — мнения их о том, какой кары заслуживает Освин, разделились. Одни настаивали на смерти через повешение, другие требовали ослепить Освина, посмевшего с похотью взирать на Королеву, третьи просили пощадить сенешаля за его долгое и честное служение Короне. В конце концов, Король избрал средний путь: он повелел лишить Освина одного глаза — в наущение второму — и заточить сенешаля в тюремную башню, отдав его обязанности и привилегии помощнику сенешаля Джону де Бомон.