Изгнание беса

Толстый дурак, который, как говорили, потерял руку не на фронте, а врезавшись на своем лимузине в танк во время маневров, долго кряхтел и надсадно откашливал прокуренные легкие, наверное, тоже вчера накачался биском, а потом важно заявил, что правительство, избранное волей народа, не может сотрудничать ни с мафи, ни с дезертирами. Патриарх не стал спорить и позвонил госсекретарю, с неменыпим удовольствием разбудив и его. Секретарь сразу все понял и пообещал неофициально переговорить с руководителями каморр.

– Вам они нужны живыми или мертвыми?- спросил он.

– Мертвыми,- сказал Патриарх.- Хватит публичных казней.

Затем он предложил расстрелять несколько человек из охраны – для назидания. Секретарь замялся, попробовал сослаться на ужасающую нехватку людей, но, в конце концов, дал согласие. И, почувствовав вследствие этого некоторый перевес, спросил, как обстоят дела с Поворотом, скоро ли приступят к реализации, потому что обстановка на фронте напряженная, честно говоря, дьявольски скверная обстановка, да и внутреннее положение страны не лучше, гидропонные станции не справляются, через полгода начнется всеобщий голод.

– Скоро,- раздраженно, ответил ему Патриарх.

Все они ждали быстрых и действенных результатов, как будто так просто было повернуть становой хребет истории. Емкость ее оказалась просто фантастической, выше всяких расчетов; запуск следовал за запуском, число опорных точек росло, а насыщения системы не происходило. Деньги, люди и энергия проваливались в бездонную яму. Иногда Патриарх с тревогой думал, что ошибся: для Поворота потребуется замещение всей массы когда-либо живших индивидуумов, а это практически неосуществимо. Наличными силами можно лишь переломать хребет в одной точке, и тогда вся новейшая история будет сметена невиданным ураганом времени.

На сегодня у него было несколько дел, но в первую очередь он ознакомился с диагнозом, который принес хмурый санитар – палач с лицом херувима. Бонапарт находился в Карантине уже трое суток. Были назначены гомеопатические процедуры с элементами устрашения. Наблюдающий врач прописал еще интенсивную психотерапию, но Патриарх воспрепятствовал, продублировав запрет письменно,- предосторожность далеко не лишняя, когда имеешь дело с бандой садистов. Патриарх знал, к чему приводит интенсивная психотерапия, ему нужен был живой человек, а не кукла на шарнирах. Судя по анамнезу, пациент находился сейчас в нужном состоянии: напряженно-подавленном, близком к панике – лихорадочно искал выход из ситуации. Любой выход.

Он подписал диагноз.

– К двенадцати подадите его сюда.

– Процедуры?- осведомился санитар.

– Без процедур,- Патриарх поймал недовольный взгляд голубых фарфоровых глаз.- Вам крови мало? Идите!

Санитар вышел, не козырнув. Патриарх подавил жаркий гнев. «Одна ошибка, и я сам окажусь в Карантине»,- подумал он. Мельком просмотрел сводку. Секретарь был прав. Обстановка не радовала. Помойка, накопив силы, перешла в наступление по всему фронту. Армии отходили с тяжелыми боями. Следовало ожидать, что придется оставить Хэмптон – его заводы уже эвакуировались, а на левом берегу Праты создавался новый рубеж обороны. Четвертая группа войск сдерживания, неделю назад попавшая в котел, после неудачных попыток деблокирования получила приказ рассредоточиться и пробиваться мелкими соединениями. Потери были колоссальные. Командующий пропал без вести. Появился новый вид чумы, стойкий к аутобиотикам. В разделе секретной информации сообщалось, что наступление Помойки началось после того, как в один из ее предполагаемых мозговых центров была сброшена нейтронная бомба. На акции настоял Объединенный комитет штабов.

Патриарх выругался. Как будто первой атомной бомбардировки было недостаточно. Он переключил компьютер и надиктовал записку в правительство, где категорически возражал против употребления в борьбе с Помойкой методов, продуцирующих сильные технические следы, в том числе – радиацию. Совершенно очевидно, что Помойка представляет собой некий организм, возникший путем цепной самосборки в результате накопления промышленных отходов до критической массы. Источником пищи для нее являются экскременты цивилизации. Бессмысленно пытаться уничтожить агломерат с помощью тех средств, которые стимулируют его рост и размножение. Ничего более идиотского придумать нельзя. Он не смягчал выражений. Он надеялся, что хотя бы резкость заставит их задуматься. В конце сводки скупо сообщалось, что вчера была предпринята очередная попытка установить связь с аборигенами, но обе заброшенные группы исчезли. Еще более скупо сообщалось, что в Восточных странах Помойка проявляет длительную пассивность, это связывалось с широкой натурализацией производства.

– Конечно,- пробормотал он.

На очереди была .докладная секции Исторического Террора. Докладная была отпечатана на бумаге, в обход компьютера – вероятно, чтобы усилить впечатление. Руководство Секции полагало, что ситуация катастрофически ухудшается, медлить более нельзя,, необходимо, срочно осуществить запланированные Теракты в интервале XVII -г- XIX веков в количестве до трехсот единиц.

Он скомкал бумагу и бросил ее в утилизатор. Секция ИТ была создана год назад и отражала безумный замысел Управления разведки – что сплошной Одномоментный террор, осуществленный в опорных точках истории, может привести к желаемому результату.

– Покончить самоубийством мы всегда успеем,- вслух сказал Патриарх.

Далее он принял отцов-пилигримов. Отцы-пилигримы волновались и требовали скорейшего запуска. Это были лучшие его кадры, удивительным образом сохранившие веру в первоначальные идеалы страны. Зелень. Слепые романтики. Патриарх отвечал неопределенно. Запуск имеет смысл, когда темпор – место персонификации, отработан до мельчайших, деталей, иначе не произойдет замещения исторической личности. А материалов по «Мэйфлауэру» практически не было. Не удалось реально биографизировать ни один образ. Вся эта группа была обречена. Скорее всего, их просто разбросает по истории, и они навсегда пропадут во тьме веков. Он объяснил им это. Они были все равно согласны.

– Письмо Монтесумы,- напомнили ему.

Это был сильный аргумент, и он отпустил их, обещав сделать все возможное.

Письмо Монтесумы. было обнаружено еще в начале века в тайнике храма при раскопках бывшей столицы ацтеков – Теночтитлана (современный Мехико) англо-французской экспедицией: Флеминг, Жоффр и Тюзе. Написанное на иератике, оно не поддавалось переводу. Только недавно, в связи с организацией Полигона, когда начались систематические поиски в архивах, было установлено, что текст его зашифрован личным кодом Патриарха.

Монтесума очень сжато излагал события. Замещение личности произошло не совсем гладко: ему потребовалось симулировать болезнь, чтобы ближайшее окружение императора на заподозрило подмены. Особенно трудно было с языком, оказавшимся весьма далеким от того, которому его учили. Тем не менее все обошлось. Монтесума, он же Джон Герфтон, сразу же начал проводить чрезвычайно жесткую политику на завоеванных территориях, фактически геноцид.. Когда Кортес вторгся в империю, угнетенные племена выступили против центральной власти и развалили боевую мощь ацтеков. Монтесума, как и было, запланировано, сдался в плен, а затем призвал своих подданных покориться испанцам. Дальнейшее известно: ацтеки восстали, Монтесума был убит, сопротивление испанцам возглавил Куаутемок, но было уже поздно – Кортес захватил Теночтитлан, и освоение Америки произошло на полвека раньше, соответственно раньше началось развитие ее Северной части.

Ровно в двенадцать привели Милна. Санитар толкнул его на стул и, повинуясь нетерпеливому жесту Патриарха, снял наручники. Милн выглядел неплохо, только у глаз жесткими кругами скопилась чернильная синева. Он положил ногу на ногу. Патриарх испытывал сильнейшее раздражение, видя перед собой этого невысокого сухощавого юношу с резкими чертами молодого Бонапарта. Страна агонизировала. Солдаты на фронте тысячами захлебывались в вонючей пене и разлагались заживо, тронутые обезьяньей чумой. Шайки дезертиров наводили ужас на города. Правительство было бессильно. Отцы- пилигримы, лучшие из лучших, элита нации, готовы были завтра же безоговорочно идти на верную, смерть, чтобы хоть немного отдалить наступление Ночи. А в это время кучка высоколобых интеллигентов, отвергнутых собственным народом,- мизер в масштабах государства – заумно рассуждает о том, что существующая политическая доктрина давно, исчерпала себя, сгнила, опрокинулась внутрь социума и низвергла цивилизацию в недра гигантского природного катаклизма. Чушь, болтовня – вредная болтовня, прибежище для отчаявшихся и опустивших руки.

Патриарх Спросил грубо:

– Видели Карантин? -

– Да,- сказал Милн.

И ничего не добавил, потому что добавлять было нечего.

– Будете работать?

– Почему бы вам не направить меня в армию?- сказал Милн.- Там я принесу больше пользы, чем крутясь в дурацких маскарадах.

Патриарх сдержался. Все-таки перед ним сидел Наполеон. Этот замкнутый юноша с изумительной легкостью победил в четырех военных играх, начисто разгромив коллективный разум генштаба.

– Вы думаете, Милн, что у вас нет дублера?- прищурившись, спросил он.

– Думаю, что нет,- спокойно ответил Милн.

Он был прав. Легко заместить Спинозу: многим был известен скромный шлифовальщик стекла? В крайнем случае соседи удивятся, решив, что нищий фйлософ окончательно спятил. И очень сложно заместить полководца, который постоянно находится под прицелом тысяч внимательных глаз, чьи привычки, вкусы, наклонности изучены тщательно и до предела. Здесь мало одной внешности, внешность можно подогнать, это нетрудно. Но должен быть темперамент Наполеона, и честолюбие Наполеона, и главное,- грандиозный военный талант Наполеона, иначе кандидат проиграет первое же сражение и все полетит к черту.

Патриарх сказал:

– Незачем направлять вас в армию, Милн. Поздно. Лет тридцать назад это, возможно, имело бы какой-то смысл, но не теперь. Война проиграна. Впрочем, и тридцать лет назад тоже не имело смысла: тогда решали, не генералы, а совсем другие люди.

Милн пожал плечами:

– Помойка не есть артефакт развития. Помойка есть неизбежный порок нашего общества. Вы осуществите Поворот истории, технический скачок, и она возникнет на сто лет раньше – только и всего.

– Ладно,- миролюбиво заметил Патриарх.- Вы, конечно, меня переспорите. Вы научились дискутировать у себя в университете. Я хочу сказать другое: с вами была девушка, Милн, подумайте о Жанне.- Он посмотрел, какая будет реакция. Реакции не было. Милн сидел – нога за ногу.-: Мы можем отправить ее в Карантин или на фронт с эшелоном «веселых сестер». «Сестры» неплохо зарабатывают, солдаты щедры, потому что не знают, будут ли они живы завтра…

Милн сухо сказал:

– Разве я отказываюсь работать на вас? Я не отказываюсь. Но Жанна пойдет со мной.

– Жозефиной Богарнэ?- ядовито спросил Патриарх.- Нет, Милн.. Жанна останется здесь, тогда мы будем уверены, что вы обойдетесь без самодеятельности. Обещаю вам, с ней ничего не случится.

Милн немного подумал.

– У меня вопрос,- сказал он. – Пожалуйста.

– Что происходит с теми людьми, которых мы замещаем?

Патриарх выпятил нижнюю губу.

– Вы играли в бильярд, Милн? Шар бьет по шару? Мы вышибаем их дальше в прошлое. Если хотите – да!- убиваем их!

– Хорошо,- сказал Милн.- Но давайте быстрее. Надоело. И не думайте, что вам удастся обмануть меня. Пока я не буду уверен, пока я не буду уверен до самого конца …

– Не беспокойтесь – устало сказал Патриарх,- получите свою Жанну.

Он был разочарован. Неужели они ошиблись? Настоящий .Наполеон при упоминании о Жанне просто бы пожал плечами.

– Завтра же начинайте подготовку,- приказал он.

– Сегодня же,- ответил ему Милн.

Обоих привезли вечером, когда остывающее солнце,, потрескивая, уходило в длинные темно-зеленые тучи на

горизонте и багровые тени протянулись от ворот через весь двор. Чингисхан сдался сам, не выдержав жажды, и его прикончили дезертиры, а Праксителя загнали в здание вокзала, под искореженную арку, у него был пистолет, он отстреливался, а когда патроны кончились, бросился с пятиметровой высоты на бетонную площадь.

Милн сидел у окна и видел, как. черный «пикап» с кровавыми, грубо намалеванными крестами въехал во двор й санитары в серых халатах выкатили из него носилки.

– «Скорая помощь»,- сказал кто-то.

Все побежали. И Милн побежал тоже. Но в коридоре пропустил других и, прижавшись к пластиковой стене, осторожно кося по сторонам, прочел записку. Записку только что сунул раздатчик – не глядя, хмурыми руками: «Встретимся в преисподней». Подписи не было. Он скатал крохотный промасленный шарик и проглотил его.

Преисподняя!

Механизм запуска таков, что кандидат должен быть обязательно идентичен темпору – месту персонификаций. Это возможно в двух случаях: если уходишь в повтор – в собственное прошлое, тогда совмещаешься с самим собой, идентичность полная. И второе – когда идешь по программе и замещаешь реальное историческое лицо, подобие которому достигается в результате подготовки.

Вот и все. Третьего пути нет. Третий – преисподняя.

Он спустился во двор и вместе со всеми подошел к тому, что лежало на носилках.

Авиценна, немного впереди, сжимал слабые кулаки.

– Зачем уродовать?-тихо говорил он.- Убили бы – просто . ..

Старший санитар, закуривая, охотно объяснил:

– А чтобы веселее было смотреть. Ты сбежишь, и с тобой то же будет.

– Мразь. Тупое мужичье,- сказал Авиценна.

Между кучкой санитаров с автоматами и толпой было метра три неживого пространства.

Непреодолимый барьер.

– Превратили страну в Помойку, а теперь – что? Тушенкой вас кормить?- сказал старший.

Санитары глядели угрюмо. Как голодные волки. Крикни им – разорвут. Их набирали из фермеров, и они люто ненавидели городских за то, что земля не родит, за то, что сын в армии, за то, что пришлось бросить распаханную отцовскую ферму и перебраться в город на благотворительные подачки.

Милн взял Авиценну за локоть и втянул обратно:

– Не связывайся.

– Ладно,- сказал Авиценна.- Пойдем ужинать. Грюневальд, стоявший рядом, наклонился к ним:

– Австриец что-то затевает. Весь третий сектор не вышел на занятия.

– Наплевать,- сказал Авиценна.- Хоть бы они сдохли, паразиты.

И пошел через двор – тощий, нескладный, метя пыль полами стеганого халата.

– Не нравится мне это,- бубнил Грюневальд.- Ты слышал, что изменили план запусков?

– Я иду вне очереди,- рассеянно ответил Милн.- Извини, Грюн, мне пора.- Догнал Авиценну и насильно повернул его за угол, где была глухая стена.- Слушай, Авиц, что такое преисподняя?

У Авиценны вспыхнули черные восточные глаза на худощавом лице …

– Откуда ты знаешь?

– Знаю,- сказал Милн.

– Это старт в ничто, уничтожение оттуда не возвращаются …

Негромко хлопнуло над крышами, и в темное небо к первым игольчатым звездам взлетел красный комок ракеты. За ним – еще два. Диким трехглазым божеством повисли они над Полигоном, исторгнув неровный свет. Все сразу исказилось, как в кривом зеркале. Закричало множество голосов. Побежали какие-то люди – вниз и вверх.

– Кажется, финал,.- сказал побледневший Авиценна. Прямо на них выскочил Калигула, окруженный сенаторами. У каждого поверх тоги с пурпурной каймой был накинут короткий автомат.

– Вот и ты, голубчик, давно пора,- сказал запыхавшийся Калигула. Выстрелил с пояса. Авиценна выше лба поднял угольные брови, опрокинул лицо:- Зачем?- мягко сел на асфальт, голубая чалма размоталась. Тогда Калигула ударил его ногой:- Получи, голубчик!- Обратил светлые, со слезой, яростные глаза на Милна.- Проходи, проходи, не задерживайся!..

Милн пошел по колеблющейся земле. Сзади гоготали сенаторы. Прыгало и двоилось в глазах. Здание административного корпуса переваливалось с боку на бок. Перед ним качалась дверь. Оттуда густо повалили отцы- пилигримы. Тоже вооруженные. Его грубо толкнули:- Нализался, не мог потерпеть . . .- Каким-то образом он втиснулся внутрь. Он ничего не понимал. Началась большая ликвидация? Он слышал о таком – убирают всех, не оправдавших надежд. Но почему Калигула? Он же рядовой кандидат, ждущий запуска.

Надо было срочно найти Патриарха. Коридор изгибался блестящей пластиковой кишкой. Милн ускорял шаги. Патриарх обещал, что его обязательно вернут обратно, выдернут из Святой Елены, уже есть методы. И Жанна будет ждать его. Опять обман. Жанна в преисподней. Это смерть. Не для него. Для Жанны. Он почти бежал и поэтому чуть не споткнулся о человека, который лежал поперек коридора. Чуть не наступил на вытянутую руку. Человек был в новенькой форме, один из охранников Патриарха. Умер он недавно. Милн решительно перешагнул через него и открыл дверь.

В кабинете Патриарха, куда никто не приходил сам, куда людей приводили и откуда людей уводили, а бывало, что только приводили и человек исчезал навсегда,- за обширным компьютерным столом, заваленным бумажными секретными документами, сидел Австриец. Он быстро-быстро перебирал желтые бланки, которые грудой топорщились перед ним. Личный сейф Патриарха был распахнут, и нутро его вывернуто. Одновременно Австриец хмыкал, чмокал, удовлетворенно цыкал зубом, ковырял синим карандашом в ушах и, как припадочный, болтал обеими ногами. Чесал потную щеточку усов под носом. На нем был военный китель без погон с солдатским железным крестом времен первой мировой войны.

– А . .. Милн,- сказал он приветливо, продолжая цыкать и ковырять.- Хорошо, что зашел. У нас тут небольшая чистка. Пора навести порядок. Я полагаю, что ты любишь, когда порядок? Я так и думал. Я всегда говорил, что военные должны держаться вместе. Я и в проскрипционных списках отметил тебя особо, чтобы случайно не кокнули. Но все-таки лучше посиди у себя в комнате, мало ли что. Санитары на нашей стороне, так что не бойся.

– Я и не боюсь,- напряженно сказал Милн.

– Вот и отлично. У тебя когда запуск?

– Послезавтра.

– Мы тебя запустим послезавтра, можешь не сомневаться. Я верю в тебя, Милн. А сейчас иди, мне надо работать…

Милн неловко повернулся, но в кабинет, расшибая лбы, ввалились отцы-пилигримы вперемежку с сенаторами – красные, взволнованные, с пистолетами и ножами, а кое-кто и просто с ножками от табуреток.

– Ушел!-закричал Калигула.- У него потайной ход в комнате!

Милн пошел прочь сквозь расступавшихся отцов. Ему кивали:- Вот и Милн с нами … А куда ж ему? . . Правильно, молодец, Милн .

– Он старался выбраться побыстрее. За спиной набухал взрывной лай Австрийца: