Чисто английское убийство

— Извините меня, сэр. Кажется, это звонит его светлость.

Он подошел к двери. Не успел он взяться за ручку, как дверь отворилась и на пороге появилась Камилла. Бриггс едва не налетел на нее. Порозовев от смущения, он отступил, бормоча:

— Простите, миледи! У меня и в мыслях не было…

— Ничего, Бриггс, — сказала чуть запыхавшаяся Камилла. — Его светлость просит вас помочь ему подняться наверх. Он решил пойти спать.

— Слушаюсь, миледи.

Бриггс исчез с неторопливой быстротой, которая составляет профессиональную тайну дворецких, а Камилла обратилась к Роберту.

— Дай мне папиросу, — сказала она отрывисто.

Роберт протянул ей свой портсигар и дал закурить. Камилла стояла у камина: она поставила ногу на низкую решетку, рукой оперлась на каминную доску и смотрела вниз, на пламя. Поза была привлекательная, и мерцающий свет, исходивший от догоревших поленьев, придавал яркость и живость чертам, которые знаток, наверное, счел бы чуть-чуть холодноватыми и бесстрастными. Если Роберт и заметил это, то постарался не показать виду. Он ждал и, лишь когда Камилла выкурила половину папиросы, нарушил молчание.

— Я думая, что отец посидит подольше, — сказал он. — Ему не стало плохо, нет?

— Нет, с ним все благополучно. Он жаловался только на усталость.

— Неудивительно, что он устал, если он слушал, как Джулиус и миссис Карстерс разговаривают о сахаре.

— Во всяком случае, он выдержал дольше, чем ты, Роберт, — заметила Камилла со слабой усмешкой.

Разговор опять оборвался, и Роберт не обнаруживал никакого желания возобновить его. Наконец Камилла бросила окурок в огонь и повернулась к Роберту.

— Ну? — спросила она. — До чего вы с Бриггсом дотолковались?

— Дотолковались? — Роберт сразу перешел в оборону. — Что ты хочешь сказать? О чем я должен был с ним толковать?

— О выборе вин на сегодняшний вечер, — ответила Камилла с видом невинного удивления. — Я думала, что именно для этой дискуссии ты с таким трудом оторвался от чая.

— Ах вот ты о чем! Да, с выпивкой все в порядке.

— Надеюсь, что вина хватит, — сказала Камилла с внезапной вспышкой злости. — Я собиралась сегодня много выпить. Собиралась по-настоящему, вдрызг напиться.

— От этого ты станешь еще прелестней.

— А мне и надо быть прелестней. Разве нет? Я хочу сказать, что мои прелести пока не произвели особого впечатления.

— Наоборот, Джулиус сделал тебе очень милый комплимент, а своего нового еврейского дружка ты, кажется, совсем пленила. Он еще не предлагал тебе поехать с ним в Палестину?

— Бедный Роберт!

— А я и не знал, что нуждаюсь в жалости.

— Не знал? Может быть, и так, но от этого ты только еще больше вызываешь жалость. Раньше ты был скорей человеком добродушным, теперь ты ожесточился и зол на весь мир. Что с тобой случилось?

— Насколько мне известно, ничего.

— Роберт, это чушь. Не может человек измениться так, как ты, и притом не знать, что с ним что-то случилось.

— Я не вижу, при чем здесь перемены. Я никогда не любил евреев и социалистов, не люблю их и сейчас.

Камилла нетерпеливо вздохнула.

— Нельзя ли оставить политику в стороне? — спросила она.

— Пожалуйста. Я ведь не просил тебя заводить о ней разговор, не правда ли?

— Я ничего не имею против твоей Лиги свободы и справедливости…

— Очень мило с твоей стороны. Я расскажу об этом своим, когда вернусь в Лондон. У них просто камень с души спадет.

Камилла пренебрегла этим замечанием.

— Будь ты черт знает кем, если тебе угодно, лишь бы это был ты, а не эта ужасная, циничная карикатура на тебя, — упорствовала она.

— Ты говоришь глупости!

— Роберт! — Камилла схватила его за руку. — Роберт, посмотри на меня! Мы знаем друг друга достаточно хорошо — с самого детства. Незачем пытаться уверить меня, что ничего не случилось, когда и слепой увидит, что ты глубоко несчастен. Дай мне помочь тебе, Роберт! Ведь я же немногого от тебя прошу. Мы ведь так дружили — я… я готова сделать что угодно, лишь бы тебе помочь. Да понимаешь ли ты, что я хочу сказать, Роберт? Все, что угодно! Я просто не в силах вынести, если так будет и дальше. Посмотри на меня, Бога ради, посмотри на меня!

— Пусти меня, Камилла! — процедил Роберт, стиснув зубы. — Предупреждаю тебя, пусти меня!

— Не раньше, чем скажешь, что с тобой случилось. Если хочешь, скажи, что ненавидишь меня, но только объясни отчего. Видит Бог, я не хочу ничем обидеть тебя. Я только хочу тебе помочь. Хочу… Хочу…

— Хочешь, хочешь! — Роберт внезапно набросился на нее. Его сильные руки схватили ее за плечи, лицо оказалось в нескольких дюймах от ее лица. — Знаю, чего ты хочешь, прекрасно знаю. Нечего тут сантименты разводить. Ты хочешь мужчину. Вот зачем ты явилась сюда, разве нет? Ладно, тебе представляется случай. Хочешь, я запру дверь и потушу свет? Мы можем пристроиться на диване.

— Роберт, мне больно! Пусти меня.

— Или ты предпочитаешь подождать до ночи, когда ты упьешься шампанским, чтобы преодолеть девичью застенчивость? Ты только что сама сказала, что собираешься вдрызг напиться, разве нет? Пожалуй, это будет самое лучшее, и я тоже хвачу, чтобы мы сравнялись. Ну, так как? Может, подождать до тех пор?

— Роберт, ты сошел с ума! Ради Бога, отпусти меня.

— Тогда по рукам, детка! По крайней мере хоть один из нас справит как следует Рождество. А прежде чем ты уйдешь… вот тебе на память.

Он поцеловал ее три или четыре раза, неистово, грубо, причиняя ей боль.

— Пока все, — сказал он, отпуская ее. — Надеюсь, ты удовлетворена?

Бледная от гнева, Камилла отшатнулась от него.

— Я тебя ненавижу, ненавижу, — рыдала она. — Скотина, мерзкая скотина! Убила бы тебя за это!

Она изо всех сил закатила ему пощечину и, прежде чем он опомнился, выбежала из комнаты.

VI

Гости в буфетной

Буфетная в Уорбек-холле, как отметил д-р Ботвинк в разговоре с Бриггсом, являлась частью первоначального здания, независимо оттого, имел ли легендарный Перкин отношение к его постройке или не имел. Когда-то от огромного зала, служившего в Средние века гостиной, отделили перегородкой узкую длинную комнату с несоразмерно высоким потолком. Только вымощенный каменными плитами пол да узенькие стрельчатые окна, прорезанные в толстенной наружной стене, свидетельствовали о ее древности. Вдоль стен тянулись шкафы и полки, на которых с дотошной аккуратностью были расставлены серебро, хрусталь, тут же лежали всякие препараты для чистки посуды и прочие достижения техники, представлявшиеся необходимыми дворецкому. Здесь были владения Бриггса — холодные, строгие и педантически чистые, — и здесь Бриггс, уложив своего господина в постель, без фрака, в байковом переднике, повязанном вокруг внушительного стана, отдался всепоглощающей работе, начищая ложки и вилки к предстоящему обеду. Его лысая голова блестела в ярком свете не затененной абажуром электрической лампочки. Его дыхание сгущалось паром в холодном воздухе, пропитанном запахом порошка для чистки.

Он проработал уже довольно долго, когда за спиной у него бесшумно отворилась дверь и в нее просунулась голова молодой женщины. У нее было хорошенькое, хотя и ничем не примечательное личико, несколько искаженное выражением тревоги, — уголки ее рта были все время опущены. Ее огненно-рыжие волосы контрастировали с бледностью щек. Внимательно оглядевшись, она в конце концов вошла в комнату и тихо подошла к столу, за которым стоял дворецкий.

— Папа! — нежно прошептала она. — Папа!

Не оборачиваясь и не приостанавливая ни на миг работу, Бриггс сказал:

— Сюзанна, я не звал тебя сюда, детка. Ты простудишься насмерть. Я ведь говорил тебе, чтоб ты сидела наверху у камина.

— Извини, папа, но я не могла дождаться тебя. Ты… ты говорил с ним, папа?

— Да, я поговорил с ним.

— И что же он сказал? Что он собирается предпринять?

Бриггс поднес к свету рыбный нож времен Георгов, подышал на него, энергично протер его замшей и лишь тогда ответил:

— Не могу сказать точно. Нас вскоре прервали. Но что-то надо предпринять, и притом быстро. Это я выложил ему напрямик.

— Ах, да что толку во всех этих разговорах! — воскликнула девушка сердито. — Значит, ты опять дал ему увильнуть, и теперь он опять пойдет вилять и оттягивать, так же как до сих пор.

— И все-таки я думаю, что на этот раз он так не поступит, — сказал Бриггс хмуро, обращаясь, видимо, к солонке, которую держал в руке.

— Меня так и тянет плюнуть на все и рассказать его светлости, — продолжала Сюзанна. — Вот он подскочил бы!

— Брось глупости, слышишь? — Бриггс повернулся и первый раз взглянул на дочь. У него был такой суровый вид, что она невольно подалась назад.

— Извини, папа, — пробормотала она. — Я не всерьез говорила, право.

— Надо полагать, что не всерьез. Я служу в этом доме сорок пять лет не для того, чтобы послужить причиной такого удара, который сведет его светлость в могилу. Будь жива твоя бедная мать, она сказала бы то же самое.

— Разве он так плох?

— Думаю, что никто, кроме меня и его светлости, не знает, как он плох, — ответил Бриггс серьезно. — Небольшое потрясение, и ему конец — вот так. — Бриггс щелкнул пальцами и опять принялся за свою работу.

— Чудно все-таки, а? — заметила Сюзанна, обращаясь к спине отца. — Странно, что он там, а я здесь. Несправедливо. У меня есть права, такие же, как у других, ведь так?

— У тебя они есть, дочка, и в свое время ты их добьешься, — уверил ее Бриггс. — А теперь марш наверх.

Сюзанна направилась к двери, но на полпути остановилась:

— Папа!

— Ну, что еще?

— Правда ли, что он и я — мы вроде как двоюродные?

Дворецкий обернулся еще раз и взглянул на нее молча.

— Слушала сплетни, — сказал он наконец.

— Ну и ладно, так это правда?

— У тебя подходящий цвет, — сказал Бриггс, глядя на волосы дочери. — И больше я ничего не скажу. Сестра твоей прабабки любила намекать на разные делишки во времена шестого виконта, но я никогда не обращал на это внимания и тебе не советую. Тебе и без того довольно. Но если это тебе помогает чувствовать себя как-то ближе к его светлости, я не возражаю. А теперь уходи! Я вовсе не хочу, чтоб тебя здесь застали.

Сюзанна исчезла, а Бриггс, закончив работу, начал расставлять серебро на подносе. Он проверял, всели на месте, когда дверь буфетной отворилась снова.

— Ах, Бриггс, извините, что беспокою вас. — Это была Камилла, раскрасневшаяся и необычно взволнованная.

— Нисколько, миледи. Вам что-нибудь угодно? — сказал Бриггс, поспешно снимая передник и надевая фрак.

— Да. Так глупо, я, оказывается, забыла взять с собой рожок для ботинок. А я знаю, вы здесь храните всякие сокровища. Вы можете одолжить мне рожок?

— Рожок для ботинок? — На миг Бриггс задумался. — Да, думаю, что могу.

Он открыл дверь одного шкафа и почти сразу достал изящный серебряный рожок, который, прежде чем вручить ей, протер замшей.

— Какая прелестная вещица! — воскликнула Камилла. — Откуда она?

— Подарок к совершеннолетию его покойной светлости, — объяснил Бриггс. — Им, пожалуй, никогда и не пользовались.

— Вы прямо волшебник, Бриггс. Откуда вы знаете, где что лежит?

— Я долго прожил среди этих вещей, миледи. Я приводил в порядок эти полки, когда был еще мальчиком в буфетной, и мне кажется, я могу сразу найти все, что нужно.

Камилла прошлась по комнате, открывая один шкаф за другим.

— Чудеса! — повторила она. — Словно ничто не изменилось с тех пор, как я еще ребенком приходила сюда и мешала вам работать.

— И вправду, все серебро цело, миледи, да и хрусталя разбили мало.

— Как красиво! Это вилки времен королевы Анны?

— Уильяма и Марии, миледи… Извините меня, миледи, но мне надо отнести все это в столовую, чтоб накрыть на стол.

— Конечно, Бриггс. Вот и опять я мешаю вам, совсем как бывало раньше. В котором часу обед?

— В восемь, миледи.

— Значит, пока еще не нужно идти наверх и переодеваться. Вы разрешите мне покопаться в серебре? Я уж и забыла, как когда-то здесь все пленяло меня.

— Разумеется, миледи, — ответил Бриггс, поднимая тяжелый поднос. Уже в дверях он остановился и сказал: — Вы изволили упомянуть о переодевании к обеду. Осмелюсь заметить, что на сегодняшний вечер не стоит надевать платье без рукавов. В столовой, боюсь, будет холодновато.

Когда он через четверть часа вернулся в буфетную, Камилла уже ушла, но служебные помещения не были пусты — там оказался еще один гость, из другой части дома. Бриггс услышал стук высоких каблуков по вымощенному каменными плитами проходу, ведущему на кухню, и до него долетел голос миссис Карстерс.

— Милый мой Уорбек-холл! — услышал он. — Простите меня, голубушка, но я не могла удержаться, чтоб не сунуть сюда нос! Я весь дом обегала, предаваясь воспоминаниям. Боже ты мой! И сколько же вкусных блюд приготовлялось у меня на глазах в вашей чудесной старой кухне!

Из бормотания, которое донеслось до Бриггса, он заключил, что заигрывания миссис Карстерс были приняты вежливо, но холодно. Кухарку, которая не являлась, как он, местным старожилом, видно, слишком заботило приготовление обеда к сочельнику на древней плите, чтобы она позволила себе прервать работу. Вскоре миссис Карстерс отказалась от попыток сойти за своего человека и вернулась восвояси. Она остановилась в дверях буфетной, чтобы облагодетельствовать своим присутствием Бриггса.