Мое печальное счастье

6

В течение нескольких дней она следила за собой. Говоря «следила», я имею в виду, что она ждала ужина, чтобы напиться. Но эта последняя вспышка воли оказалась быстротечной, и однажды утром я увидела, как после первой сигареты она опрокинула в себя стакан неразбавленного виски.

Она только тем и занималась, что пила и слушала пластинки. Медный оттенок ее кожи был не от примеси индейской крови, а от алкоголя!.. Она напоминала мне Артура, когда он набирался своей «Негриты» и его бледная, цвета вымоченной репы физиономия становилась сизой.

Мне случалось и самой запускать «Лавинг ю» в излюбленном спортсменами кафе, где стояли музыкальные автоматы. Туда мы заходили по субботам с заводскими подружками выпить лимонаду в антракте вечернего киносеанса. Мне очень нравился гортанный голос Элвиса Пресли. Почему-то мне казалось, что у этого парня должны быть вполне сносные ступни… Только довольно скоро я была уже по горло сыта его песней. В конце концов, мне стало казаться, что она доносится не из проигрывателя, а из бутылки с виски!

Тельма без дела шаталась из сада в салон, из салона — в комнаты. Она по нескольку раз в день принимала душ, но не из соображений гигиены, а чтобы протрезветь. Потом она снова принималась пить. У меня пропадало всякое настроение. Признайтесь, такое не воодушевляет.

Кто приносил успокоение, так это месье. Каждый вечер он возвращался точно в половине шестого. Отправлялся переодеться, потом выпивал несколько стаканчиков под синим тентом как бы для того, чтобы воссоединиться с женой в ее парении над самой поверхностью земли. Он, по-видимому, оценил блюда, которые я старалась ему приготовить. Так как американцы ничего не понимают в еде, я принялась изобретать собственные рецепты, когда исчерпала те, что брала из журналов. Он находил все очень вкусным, особенно приготовленное под соусом.

У них в стране соусы разлиты по бутылкам и имеют одинаковый вкус. Они отличаются друг от друга только этикетками. Я обнаружила это, как вы догадались, пробуя их знаменитые консервы.

Хозяйский ужин был самым приятным временем дня. Я украдкой поглядывала из окна, как ест Джесс. С каждым днем я находила его все более красивым. Между тем, особой красотой он не отличался. Я уверена, что моим бывшим приятельницам с завода Риделя он не пришелся бы по вкусу. Они бы не оценили ни его немного печальное и непринужденное очарование, ни его светлый взгляд, ни покрытую веснушками кожу, ни его быструю белозубую улыбку, освещавшую лицо, когда он замечал меня, напряженно следящую за ним из окна.

Когда я шла убирать со стола, он подмигивал мне.

— Все было о'кей, Луиза!

Каждый раз я заливалась краской. Было такое ощущение, что на лицо мне положили горячую салфетку. Потом Руленды шли в гостиную. И начиналось — виски, музыка, изнеможенные позы мадам.

Тельма всякий раз звала меня под тем или иным предлогом. На самом деле она желала иметь свидетеля, это ее возбуждало. Я застывала в глубине комнаты у камина и думала про себя, что уж я-то смогла бы сделать Джесса счастливым.

По правде говоря, из-за увлечения Тельмы спиртным, я была не так довольна жизнью у Рулендов, как предполагала. Но и несчастной я себя не чувствовала. От той поры у меня осталось ощущение уходящего в никуда времени. Дни были еще более удручающе похожи один на другой, чем в доме Артура. Они нанизывались один к одному, как бусинки на нитку. Уборка, ужин… Голос Пресли, характерное бульканье виски и нежное позвякивание льдинок, которые Тельма помешивала с большим знанием дела до тех пор, пока стенки бокала не запотевали.

Иногда она звала меня в свою комнату, чтобы я примерила ее туалеты.

— Я хочу посмотреть на свою элегантность, — так объясняла она. Я безропотно подчинялась. Она оправляла на мне платья, то прикалывая корсаж, то вынимая булавки, и ее длинные пальцы задерживались на моем теле. Я стояла истуканом, как деревянный манекен, не понимая, что за удовольствие испытывала она, сначала наряжая меня, потом раздевая.

В конце концов, она бросала все кучей на кровать.

— О'кей, Луиза!

Я спускалась вниз, а она наполняла стакан больше, чем обычно.

Часы, проведенные в ее обществе, были мрачными и странными, но как только зеленый «додж» припарковывался на дорожке, ведущей к дому, все разом менялось, и я начинала напевать. Особенно любила я воскресные дни, но не те, когда они ездили в Париж в гости к соотечественникам, что случалось раз в месяц. Три остальных уик-энда они проводили дома, и атмосфера их была совершенно иной. В принципе мне был положен выходной день, но куда мне следовало отправиться, чтобы почувствовать себя лучше, чем здесь? Я оставалась в своей комнате, подправляла себе платье или блузку, немного прихорашивалась…

— Приходите посидеть в саду, Луиза.

На диване-качалке можно было устроиться втроем. Тельма садилась посередине, а я сбоку крепко хваталась за перекладину, так как никогда не любила качелей. Тельма загораживала от меня Джесса, но я видела его скрещенные ноги, сквозь тонкую ткань альпага угадывалось, какие они мускулистые. Отталкиваясь правым каблуком, он приводил качели в движение. Я отдавалась этому сказочному парению, повторяя про себя: «Я на острове, я на острове!» Мне было достаточно взглянуть на небо, чтобы обнаружить в причудливых облаках то, чего не хватало нашему пейзажу. Одно облако было похоже на пальму, другое — на коралловый риф, а голубой небосвод превращался в морскую гладь. Однажды мне явился даже людоед, но только не из бесконечной лазури, а из калитки сада, и так он был похож на Артура, что я позеленела от ужаса.

Да, это был Артур, собственной персоной, набравшийся, отвратительный! Он зловредно ухмылялся, видя меня усевшейся рядом с америкашками.

— Шлюха! — заорал он. — Шлюха!

Он грозил мне кулаком. Месье Руленд поднялся, чтобы охладить его пыл, думая, что это какой-нибудь бродяга, но я опередила его.

— Не связывайтесь с ним, это друг моей матери…

— Он пьян?

— Да.

Он слишком привык к пьяным, Джесс Руленд, и снова опустился на качели.

Артур был хорош, с горящими глазами, слюнявым ртом!

— Ты что, больной? — бросилась я к нему. — Что ты себе позволяешь?

— Ты подстилка, Луиза, — прозвучало в ответ. — Ты развратничаешь с этой гнусью! Самая настоящая подстилка, вот ты кто. Моя сука Мирка даже в течке ведет себя приличнее! Или сама возвращайся домой, или я тебя силком вытащу отсюда за задницу, ты слышала?

Если бы в саду был колодец, я утопилась бы в нем, только бы избежать взгляда Руленда и тех соседей, что, привлеченные скандалом, вышли на порог.

— Послушай, Артур, — прошипела я, хватая его за руку, — послушай меня хорошенько…

Должно быть, он прочел в моих глазах такое, что сразу же затих.

— Если ты не прекратишь скандалить, я иду к матери, и мы обе отсюда уезжаем. Ты останешься один в своем поганом доме. Ты понял? Ты понял?

Это его чуть-чуть отрезвило, и он отправился восвояси. Я, как сумасшедшая, бросилась в дом, перепрыгивая через ступени, поднялась к себе и, упав на кровать, отчаянно разрыдалась. Через минуту я услышала шаги месье на лестнице. «Сейчас он выставит тебя», — подумала я. В его положении никто не позволит устраивать подобные концерты под окнами. Вывод напрашивался сам собой!

Дверь отворилась.

— Хелло, Луиза!

Сквозь пелену слез он показался мне еще красивее. Он улыбался.

— Ничего страшного, не стоит плакать…

— Вы сердитесь на меня?

— За что? Вы здесь ни при чем!

Я снова ничком упала на кровать и, зарыв лицо в подушку, прокричала: «Спасибо!»

Не знаю, слышал ли он меня. Во всяком случае, он несколько раз нежно потрепал мне волосы перед тем как выйти.

7

Жизнь так и продолжала идти своим чередом из месяца в месяц, и, думаю, в конце концов, мне удалось обрести некое спокойное счастье. Конечно, я ожидала иного, предвкушала более разнообразную и интересную жизнь, но чем больше я размышляла об этом, тем чаще приходила к убеждению, что все-таки счастье мне улыбнулось.

С самого начала мне показалось странным поведение мадам в состоянии опьянения. Обычно выпившие люди болтливы. Они возбуждены, жестикулируют, кричат или смеются. Тельма оставалась молчаливой, углубленной в себя. Только вечером в гостиной она несколько оживлялась и начинала позировать перед Джессом… Иногда по ночам, когда алкоголь вместо того чтобы свалить ее с ног, лишал сна, она поднималась, чтобы прокручивать пластинки. С наступлением зимы в вечерний церемониал были внесены легкие изменения. Вместо пеньюара мадам Руленд накидывала меховое манто. У нее было одно великолепное светло-коричневое с длинным и тонким ворсом… Я не знаю толком, что за животное вынудили расстаться с таким роскошным покровом, возможно, это была норка. В мехах я, сами понимаете, не ахти…

Во всяком случае, когда я ее впервые увидела совсем голой в этом великолепии, я остолбенела.

Пеньюар, наброшенный на обнаженное тело, — он для того и создан, не правда ли? В случае же с меховым манто все приобретает абсолютно иной, странный смысл… Быть в прислугах — значит уметь ничему не удивляться. Надо сказать себе раз и навсегда, что правда на их стороне, или вести себя так, будто и на самом деле они — обладатели истины в последней инстанции. Надо уважать их мании и пороки, ведь нам за это и платят. Это не что иное как негласное соглашение (но вовсе не коллективный договор, как выразился бы болван Артур).

Итак, наступила зима. В наших краях, даже когда сильно метет, зима никогда не бывает белой; грязно-серый — вот ее цвет. В грязи и копоти Леопольдвиль зимой уподобляется больной женщине…

Однажды вечером месье Руленд вернулся озабоченным. С наступлением холодов он носил непромокаемый плащ, с погончиками на плечах, что делало его похожим на офицера. Он что-то долго обсуждал с женой, которая, как ни странно, не совсем еще окосела. Потом они позвали меня в гостиную. Я разожгла камин, и поленья дружно потрескивали, распространяя смоляной запах.

— Луиза, я хочу предупредить вас, что в воскресенье вечером у нас будет прием…

— Хорошо, месье.

В глубине души я почувствовала странную тревогу, не потому, что меня страшила предстоящая работа, а из-за того, что наш воскресный мир будет нарушен.

— Будет человек пятнадцать…

На этот раз я по-настоящему испугалась, что не справлюсь одна. Я явно не смогу обслужить и накормить столько народу.

— Пятнадцать человек к ужину, месье?

Он отрицательно мотнул головой.

— Не совсем так. Речь идет не об ужине а ля франсез, а о буфете… Готовится много холодных закусок, подается все на большой стол, понимаете? Сандвичи, тосты, тартинки…

Я вздохнула с облегчением.

— О'кей!

Я тоже стала говорить «О'кей». Но произносила на свой манер, не гнусавя, что всякий раз вызывало улыбку у Тельмы и Джесса.

— Будет мое начальство, коллеги… Англичане, бельгийцы, американцы, французы… Мне хотелось бы все хорошо организовать. Вы думаете, что… справитесь?

— Да, месье…

— Раньше я заказывал все в отеле Бенуа; они готовили и присылали официанта в помощь… Но мы с женой находим, что вы такая отличная кулинарка!

— Я справлюсь одна, месье. Пусть мадам мне только объяснит…

— О'кей. Иного я и не ожидал от вас, Луиза. Впрочем, я сам буду дома и смогу помочь вам.

Так вдруг тяжелый труд стал для меня развлечением, особенно в начальной, подготовительной фазе.

Знаете, когда в вас полыхает священный огонь, вы способны на чудо. Я не утверждаю, что сотворила его в то воскресенье, но вряд ли иной прислуге удалось бы совершить подобный подвиг.

В субботу после обеда мы втроем отправились в Париж за покупками. Я сидела на заднем сиденье автомобиля и казалась себе богатой наследницей, которую собственный шофер везет на прием. Джесс оставил машину в американском паркинге на улице Марбеф, и такси довезло нас до квартала универмагов. Прежде чем запасти еду, следовало подумать об утвари. Я накупила тарелок из золотого картона, тонких бумажных кружевных скатертей и салфеток. Мы производили необычное впечатление. Руленды беспрекословно мне подчинялись, как если бы они были у меня на побегушках, а не хозяевами. Через две недели были Рождественские праздники, и я предложила купить блестящие образки, чтобы развесить их в гостиной. Я также убедила их сделать вечеринку более привлекательной, при свечах, и они тотчас ухватились за это; мы накупили свечей всевозможных форм и расцветок и пластмассовых подсвечников.

Затем мы отправились в район центрального рынка, чтобы запастись цыплятами, говядиной, сырами, креветками и фруктами. Выбирали самые лучшие продукты. Могу вам признаться: ничто не может быть лучше денег. У нас дома, когда в порядке исключения случалось готовить цыпленка, мама брала всегда самого дешевого. В нем было больше костей, чем мяса, а пупырчатая голубоватая кожа всегда усеяна остатками перьев.

Те цыплята, что мы привезли в Леопольдвиль, были жирными, упитанными, аппетитными, как младенцы, с удостоверявшей их породу медалью области Бресс на шее.

По возвращении я продолжала командовать. Сидеть сложа руки было некогда. Четыре цыпленка и говяжья вырезка, которые надо было зажарить, требовали недюжинной силы. Однако все мне удалось. Когда все это пофыркивало на конфорках плиты, я заказала по телефону большое количество маленьких хлебцев в местной булочной. Да, руководить этим хозяйством было сплошное наслаждение. Рядом со мной за маленьким кухонным столом Джесс обстругивал свечи, чтобы вставить их в подсвечники. Жена помогала ему некоторое время, а потом улизнула, и спустя мгновение мы услышали «Лавинг ю» этажом выше. Как бы невзначай месье заглянул в гостиную: бутылка виски исчезла.

Мы переглянулись, ни слова не говоря.

Он снова принялся за свечи.

К завтрашнему вечеру все было готово. Феерия! За несколько лет до того в кафедральном парижском соборе, святого покровителя которого не помню, я видела великолепную картину ясель господних. Так вот, она не шла ни в какое сравнение с нарядной столовой дома Рулендов в этот вечер.

Мы придвинули стол вплотную к стене в глубине комнаты, приставили к нему еще один поменьше, чтобы поудобнее все разместить. На маленьком столе я поставила стекло: длинные бокалы для шампанского и вместительные стаканы для виски. В большой чан для кипячения белья, задрапированный ветками остролиста и наполненный наколотым льдом, месье поставил десять бутылок шампанского «Поммери». Из чана весело выглядывали их маленькие золотые головки.

Бутылки виски выстроились в ряд на столе. Здесь были все знаменитые сорта, так как в штаб-квартире НАТО Джесс приобретал за умеренную цену все виды алкогольных напитков, какие только существовали в природе.

На большом столе располагался собственно буфет. Если бы вы видели моих цыплят в золоченых тарелках, обложенных кресс-салатом и кружочками помидоров! Мне бы хотелось запечатлеть их на цветной фотографии! А мои сандвичи! С холодной говядиной, анчоусами, креветками, сыром! Горы сандвичей! Они и в пятнадцать ртов не съедят все это! Остатков нам должно хватить на неделю!

Когда были развешаны гирлянды, зажжены свечи, в пирожные вколоты вилочки с рождественскими картинками, месье положил мне обе руки на плечи.

— Все прекрасно, Луиза. Я поздравляю вас.

На нем был темно-синий костюм, белоснежная рубашка и светло-бежевый галстук. От волос приятно пахло.

Мадам нарядилась в узкое прямое парчовое платье, обтягивавшее ее подобно второй коже. Было видно, как она прекрасно сложена, с высокой и крепкой грудью, с тонкой, как кольцо для салфетки, талией. Движение ее бедер было столь же изящным, как переливы света в вазах из опала, которые можно видеть в витринах антикваров. Она накрасилась больше обычного, оранжевую помаду сменила скорее на фиолетовую, а тон для лица подчеркивал высокие скулы.

— Как же мадам красива! — воскликнула я.

Джесс казался довольным моей реакцией. Он обнял жену за талию и с силой прижал к себе. Тельма старалась высвободиться, тревожась, что он помнет ее платье. Уже трезвонили у калитки, начали приезжать самые нетерпеливые.

Появился американский генерал в гражданской одежде, еще молодой, но абсолютно седой, что придавало ему некоторую изысканность. Его сопровождали жена и дочь. За ними появилась французская пара. Оба говорили по-американски, как Джесс, но казались скованными, не зная, куда деть руки. Месье Руленд пригласил также полицейского комиссара Леопольдвиля, высокого, невеселого и озабоченного молодого человека, к которому проникся симпатией — тот, как и я раньше, замедлял шаги у их дома.

За ними скопом приехали остальные, и меня закрутило. Сразу стало как на вокзале. Неумолчная трескотня, смех! И надо было видеть, как они нагружались! У нас во Франции на банкетах сначала беседуют, потом немного выпивают, оживляются, и только к десерту приглашенные уже настолько тепленькие, что начинают петь или рассказывать пикантные истории. У американцев все наоборот. Каждый хватает стакан, бутылку виски и так поспешно старается налимониться, будто боится, что опоздает.

Через полчаса все, за исключением молодого полицейского комиссара, были пьяны, в том числе и французская пара, как следует отведавшая шампанского. Муж почувствовал себя совсем вольно. Теперь он дурачился, вставлял в глаз проволочный каркас от пробки наподобие монокля.

Внезапно Джесс хлопнул в ладоши, и все ринулись к накрытому столу. Дочь генерала, маленькая уродица в очках, явно не посещала институт благородных девиц. Это стало ясно, когда она набросилась на куриную ножку. Надеюсь, что в тот день, когда ею заинтересуется какой-нибудь парень, в их меню не будет холодной курятины.

Я обслуживала всю эту компанию с серьезным и внимательным видом, предлагая приправы или поднося лед для виски.

Некоторые мужчины пытались приставать ко мне, но так как я не понимала их тарабарщины, это ни к чему не приводило, и мне удавалось с любезной улыбкой от них отделаться.

Поев, все снова принялись за выпивку, и, уверяю вас, картина стала поистине безобразной. Жене француза стало плохо, и я должна была провести ее в уборную. Тельма запустила проигрыватель. Она ставила то джаз, то слоу, то рок. Теперь мне приходилось с трудом лавировать среди танцующих пар; во всяком случае, среди тех, кто еще мог держаться на ногах, так как многие клевали носом, завалившись в кресла.

Мадам словно с цепи спустили. Она дергалась, хлопая в ладоши, перед совершенно смутившимся комиссаром. В какой-то момент она потеряла равновесие и рухнула на ковер. Комиссар попытался ее поднять, но как только наклонился, генерал дал ему пинка, и тот всей тяжестью упал на мадам, к великому удовольствию всей компании. Я хотела поймать взгляд Джесса, но, по всей видимости, он тоже находил это смешным. Удивительное восприятие, не правда ли? Если бы дело происходило на нашей местной танцульке, подобная шуточка переросла бы уже во всеобщую потасовку.

Вместо того чтобы подняться, Тельма стала кататься по ковру, принимая разные позы. Мне было стыдно за Джесса и молодого комиссара, которому никак не удавалось отлепиться от мадам.

До Джесса либо вовсе ничего не доходило, либо он имел дьявольскую силу характера — как иначе вынести такое кривлянье!

8