В прозрачной роще, в день весенний Я слушал многозвучный шум. И радость светлых размышлений Сменялась грустью мрачных дум. Все, что природа сотворила, Жило в ладу с моей душой. Но что, — подумал я уныло, — Что сделал человек с собой? Средь примул, полных ликованья, Барвинок нежный вил венок. От своего благоуханья Блаженствовал любой цветок. И, наблюдая птиц круженье, — Хоть и не мог их мыслей знать, — Я верил: каждое движенье Для них — восторг и благодать. И ветки ветра дуновенье Ловили веером своим. Я не испытывал сомненья, Что это было в радость им. И коль уверенность моя — Не наваждение пустое, Так что, — с тоскою думал я, — Что сделал человек с собою? THE THORN
I "There is a Thorn — it looks so old, In truth, you'd find it hard to say How it could ever have been young, It looks so old and grey. Not higher than a two years' child It stands erect, this aged Thorn; No leaves it has, no prickly points; It is a mass of knotted joints, A wretched thing forlorn, It stands erect, and like a stone With lichens is it overgrown. II "Like rock or stone, it is o'ergrown, With lichens to the very top, And hung with heavy tufts of moss, A melancholy crop: Up from the earth these mosses creep, And this poor Thorn they clasp it round So close, you'd say that they are bent With plain and manifest intent To drag it to the ground; And all have joined in one endeavour To bury this poor Thorn for ever. III "High on a mountain's highest ridge, Where oft the stormy winter gale Cuts like a scythe, while through the clouds It sweeps from vale to vale; Not five yards from the mountain path, This Thorn you on your left espy; And to the left, three yards beyond, You see a little muddy pond Of water-never dry Though but of compass small, and bare To thirsty suns and parching air. IV "And, close beside this aged Thorn, There is a fresh and lovely sight, A beauteous heap, a hill of moss, Just half a foot in height. All lovely colours there you see, All colours that were ever seen; And mossy network too is there, As if by hand of lady fair The work had woven been; And cups, the darlings of the eye, So deep is their vermilion dye. V "Ah me! what lovely tints are there Of olive green and scarlet bright, In spikes, in branches, and in stars, Green, red, and pearly white! This heap of earth o'ergrown with moss, Which close beside the Thorn you see, So fresh in all its beauteous dyes, Is like an infant's grave in size, As like as like can be: But never, never any where, An infant's grave was half so fair. VI "Now would you see this aged Thorn, This pond, and beauteous hill of moss, You must take care and choose your time The mountain when to cross. For oft there sits between the heap So like an infant's grave in size, And that same pond of which I spoke, A Woman in a scarlet cloak, And to herself she cries, 'Oh misery! oh misery! Oh woe is me! oh misery!'" VII "At all times of the day and night This wretched Woman thither goes; And she is known to every star, And every wind that blows; And there, beside the Thorn, she sits When the blue daylight's in the skies, And when the whirlwind's on the hill, Or frosty air is keen and still, And to herself she cries, 'Oh misery! oh misery! Oh woe is me! oh misery!'" VIII "Now wherefore, thus, by day and night, In rain, in tempest, and in snow, Thus to the dreary mountain-top Does this poor Woman go? And why sits she beside the Thorn When the blue daylight's in the sky Or when the whirlwind's on the hill, Or frosty air is keen and still, And wherefore does she cry? — О wherefore? wherefore? tell me why Does she repeat that doleful cry?" IX "I cannot tell; I wish I could; For the true reason no one knows: But would you gladly view the spot, The spot to which she goes; The hillock like an infant's grave, The pond-and Thorn, so old and grey; Pass by her door — 'tis seldom shut — And, if you see her in her hut — Then to the spot away! I never heard of such as dare Approach the spot when she is there." X "But wherefore to the mountain-top Can this unhappy Woman go? Whatever star is in the skies, Whatever wind may blow?" "Full twenty years are past and gone Since she (her name is Martha Ray) Gave with a maiden's true good-will Her company to Stephen Hill; And she was blithe and gay, While friends and kindred all approved Of him whom tenderly she loved. XI "And they had fixed the wedding day, The morning that must wed them both; But Stephen to another Maid Had sworn another oath; And, with this other Maid, to church Unthinking Stephen went — Poor Martha! on that woeful day A pang of pitiless dismay Into her soul was sent; A fire was kindled in her breast, Which might not burn itself to rest. XII "They say, full six months after this, While yet the summer leaves were green, She to the mountain-top would go, And there was often seen. What could she seek? — or wish to hide? Her state to any eye was plain; She was with child, and she was mad; Yet often was she sober sad From her exceeding pain. О guilty Father-would that death Had saved him from that breach of faith! XIII "Sad case for such a brain to hold Communion with a stirring child! Sad case, as you may think, for one Who had a brain so wild! Last Christmas-eve we talked of this, And grey-haired Wilfred of the glen Held that the unborn infant wrought About its mother's heart, and brought Her senses back again: And, when at last her time drew near, Her looks were calm, her senses clear. XIV "More know I not, I wish I did, And it should all be told to you; For what became of this poor child No mortal ever knew; Nay-if a child to her was born No earthly tongue could ever tell; And if 'twas born alive or dead, Far less could this with proof be said; But some remember well, That Martha Ray about this time Would up the mountain often climb. XV "And all that winter, when at night The wind blew from the mountain-peak, Twas worth your while, though in the dark, The churchyard path to seek: For many a time and oft were heard Cries coming from the mountain head: Some plainly living voices were; And others, I've heard many swear, Were voices of the dead: I cannot think, whate'er they say, They had to do with Martha Ray. XVI "But that she goes to this old Thorn, The Thorn which I described to you, And there sits in a scarlet cloak I will be sworn is true. For one day with my telescope, To view the ocean wide and bright, When to this country first I came, Ere I had heard of Martha's name, I climbed the mountain's height: — A storm came on, and I could see No object higher than my knee. XVII "'Twas mist and rain, and storm and rain: No screen, no fence could I discover; And then the wind! in sooth, it was A wind full ten times over. I looked around, I thought I saw A jutting crag, — and off I ran, Head-foremost, through the driving rain, The shelter of the crag to gain; And, as I am a man, Instead of jutting crag, I found A Woman seated on the ground. XVIII "I did not speak — I saw her face; Her face! — it was enough for me; I turned about and heard her cry, 'Oh misery! oh misery!' And there she sits, until the moon Through half the clear blue sky will go; And, when the little breezes make The waters of the pond to shake, As all the country know, She shudders, and you hear her cry, 'Oh misery! oh misery!'" XIX "But what's the Thorn? and what the pond? And what the hill of moss to her? And what the creeping breeze that comes The little pond to stir?" "I cannot tell; but some will say She hanged her baby on the tree; Some say she drowned it in the pond, Which is a little step beyond: But all and each agree, The little Babe was buried there, Beneath that hill of moss so fair. XX "I've heard, the moss is spotted red With drops of that poor infant's blood; But kill a new-born infant thus, I do not think she could! Some say, if to the pond you go, And fix on it a steady view, The shadow of a babe you trace, A baby and a baby's face, And that it looks at you; Whene'er you look on it, 'tis plain The baby looks at you again. XXI "And some had sworn an oath that she Should be to public justice brought; And for the little infant's bones With spades they would have sought. But instantly the hill of moss Before their eyes began to stir! And, for full fifty yards around, The grass — it shook upon the ground! Yet all do still aver The little Babe lies buried there, Beneath that hill of moss so fair. XXII "I cannot tell how this may be, But plain it is the Thorn is bound With heavy tufts of moss that strive To drag it to the ground; And this I know, full many a time, When she was on the mountain high, By day, and in the silent night, When all the stars shone clear and bright, That I have heard her cry, 'Oh misery! oh misery! Oh woe is me! oh misery!'" ТЕРН[26]
I — Ты набредешь на старый Терн И ощутишь могильный холод: Кто, кто теперь вообразит, Что Терн был свеж и молод! Старик, он ростом невелик, С двухгодовалого младенца. Ни листьев, даже ни шипов — Одни узлы кривых сучков Венчают отщепенца. И, как стоячий камень, мхом Отживший Терн оброс кругом. II Обросший, словно камень, мхом Терновый куст неузнаваем: С ветвей свисают космы мха Унылым урожаем, И от корней взобрался мох К вершине бедного растенья, И навалился на него, И не скрывает своего Упорного стремленья — Несчастный Терн к земле склонить И в ней навек похоронить. III Тропою горной ты взойдешь Туда, где буря точит кручи, Откуда в мирный дол она Свергается сквозь тучи. Там от тропы шагах в пяти Заметишь Терн седой и мрачный, И в трех шагах за ним видна Ложбинка, что всегда полна Водою непрозрачной: Ей нипочем и суховей, И жадность солнечных лучей. IV Но возле дряхлого куста Ты встретишь зрелище иное: Покрытый мхом прелестный холм В полфута вышиною. Он всеми красками цветет, Какие есть под небесами, И мнится, что его покров Сплетен из разноцветных мхов Девичьими руками. Он зеленеет, как тростник, И пышет пламенем гвоздик. V О Боже, что за кружева, Какие звезды, ветви, стрелы! Там — изумрудный завиток, Там — луч жемчужно-белый. И как все блещет и живет! Зачем же рядом Терн унылый? Что ж, может быть, и ты найдешь, Что этот холм чертами схож С младенческой могилой. Но как бы ты ни рассудил, На свете краше нет могил. VI Ты рвешься к Терну, к озерку, К холму в таинственном цветенье? Спешить нельзя, остерегись, Умерь на время рвенье: Там часто Женщина сидит, И алый плащ ее пылает; Она сидит меж озерком И ярким маленьким холмом И скорбно повторяет: "О, горе мне! О, горе мне! О, горе, горе, горе мне!" VII Несчастная туда бредет В любое время дня и ночи; Там ветры дуют на нее И звезд взирают очи; Близ Терна Женщина сидит И в час, когда лазурь блистает, И в час, когда из льдистых стран Над ней проносится буран, — Сидит и причитает: "О, горе мне! О, горе мне! О, горе, горе, горе мне!" VIII — Молю, скажи, зачем она При свете дня, в ночную пору, Сквозь дождь и снег и ураган Взбирается на гору? Зачем близ Терна там сидит И в час, когда лазурь блистает, И в час, когда из льдистых стран Над ней проносится буран, — Сидит и причитает? Молю, открой мне, чем рожден Ее унылый долгий стон? IX — Не знаю; никому у нас Загадка эта не под силу. Ты убедишься: холм похож На детскую могилу, И мутен пруд, и мрачен Терн. Но прежде на краю селенья Взгляни в ее убогий дом, И ежели хозяйка в нем, Тогда лови мгновенье: При ней никто еще не смел Войти в печальный тот предел. X — Но как случилось, что она На это место год от году Приходит под любой звездой, В любую непогоду? — Лет двадцать минуло с поры, Как другу Марта Рэй вручила Свои мечты и всю себя, Вручила, страстно полюбя Лихого Стива Хилла. Как беззаботна, весела, Как счастлива она была! XI Родня благословила их И объявила день венчанья; Но Стив другой подруге дал Другое обещанье; С другой подругой под венец Пошел, ликуя, Стив беспечный. А Марта, — от несчастных дум В ней скоро помрачился ум, И вспыхнул уголь вечный, Что тайно пепелит сердца, Но не сжигает до конца. XII Так полугода не прошло, Еще листва не пожелтела, А Марта в горы повлеклась, Как будто что хотела Там отыскать — иль, может, скрыть. Все замечали поневоле, Что в ней дитя, а разум дик И чуть светлеет лишь на миг От непосильной боли. Уж лучше б умер подлый Стив, Ее любви не оскорбив! XIII О, что за грусть! Вообрази, Как помутненный ум томится. Когда под сердцем все сильней Младенец шевелится! Седой Джером под Рождество Нас удивил таким рассказом: Что, в матери набравшись сил, Младенец чудо сотворил, И к ней вернулся разум, И очи глянули светло; А там и время подошло. XIV Что было дальше — знает Бог, А из людей никто не знает; В селенье нашем до сих пор Толкуют и гадают, Что было — или быть могло: Родился ли ребенок бедный, И коль родился, то каким, Лишенным жизни иль живым, И как исчез бесследно. Но только с тех осенних дней Уходит в горы Марта Рэй. XV Еще я слышал, что зимой При вьюге, любопытства ради, В ночи стекались смельчаки К кладбищенской ограде: Туда по ветру с горных круч Слетали горькие рыданья, А может, это из гробов Рвались наружу мертвецов Невнятные стенанья. Но вряд ли был полночный стон К несчастной Марте обращен. XVI Одно известно: каждый день Наверх бредет она упорно И там в пылающем плаще Тоскует возле Терна. Когда я прибыл в этот край И ничего не знал, то вскоре С моей подзорною трубой Я поспешил крутой тропой Взглянуть с горы на море. Но смерклось так, что я не мог Увидеть собственных сапог. XVII Пополз туман, полился дождь, Мне не было пути обратно, Тем более что ветер вдруг Окреп десятикратно. Я озирался, я спешил Найти убежище от шквала, И, что-то смутно увидав, Я бросился туда стремглав, И предо мной предстала — Нет, не расселина в скале, Но Женщина в пустынной мгле. XVIII Я онемел — я прочитал Такую боль в погасшем взоре, Что прочь бежал, а вслед неслось: "О, горе мне! О, горе!" Мне объясняли, что в горах Она сидит безгласной тенью, Но лишь луна взойдет в зенит И воды озерка взрябит Ночное дуновенье, Как раздается в вышине: "О, горе, горе, горе мне!" XIX — И ты не знаешь до сих пор, Как связаны с ее судьбою И Терн, и холм, и мутный пруд, И веянье ночное? — Не знаю; люди говорят, Что мать младенца удавила, Повесив на кривом сучке; И говорят, что в озерке Под полночь утопила. Но все сойдутся на одном: Дитя лежит под ярким мхом. XX Еще я слышал, будто холм От крови пролитой багрится — Но так с ребенком обойтись Навряд ли мать решится. И будто — если постоять Над той ложбинкою нагорной, На дне дитя увидишь ты, И различишь его черты, И встретишь взгляд упорный: Какой бы в небе ни был час, Дитя с тебя не сводит глаз. XXI А кто-то гневом воспылал И стал взывать о правосудье; И вот с лопатами в руках К холму явились люди. Но тот же миг перед толпой Цветные мхи зашевелились, И на полета шагов вокруг Трава затрепетала вдруг, И люди отступились. Но все уверены в одном: Дитя зарыто под холмом. XXII Не знаю, так оно иль нет; Но только Терн по произволу Тяжелых мрачных гроздьев мха Все время гнется долу; И сам я слышал с горных круч Несчастной Марты причитанья; И днем, и в тишине ночной Под ясной блещущей луной Проносятся рыданья: "О, горе мне! О, горе мне! О, горе, горе, горе мне!" THE LAST OF THE FLOCK
I In distant countries have I been, And yet I have not often seen A healthy man, a man full grown, Weep in the public roads, alone. But such a one, on English ground, And in the broad highway, I met; Along the broad highway he came, His cheeks with tears were wet: Sturdy he seemed, though he was sad; And in his arms a Lamb he had. II He saw me, and he turned aside, As if he wished himself to hide: And with his coat did then essay To wipe those briny tears away. I followed him, and said, "My friend, What ails you? wherefore weep you so?" — "Shame on me, Sir! this lusty Lamb, He makes my tears to flow. To-day I fetched him from the rock; He is the last of all my flock. III "When I was young, a single man, And after youthful follies ran, Though little given to care and thought, Yet, so it was, an ewe I bought; And other sheep from her I raised, As healthy sheep as you might see; And then I married, and was rich As I could wish to be; Of sheep I numbered a full score, And every year increased my store. IV "Year after year my stock it grew; And from this one, this single ewe, Full fifty comely sheep I raised, As fine a flock as ever grazed! Upon the Quantock hills they fed; They throve, and we at home did thrive: — This lusty Lamb of all my store Is all that is alive; And now I care not if we die, And perish all of poverty. V "Six Children, Sir! had I to feed: Hard labour in a time of need! My pride was tamed, and in our grief I of the Parish asked relief. They said, I was a wealthy man; My sheep upon the uplands fed, And it was fit that thence I took Whereof to buy us bread. 'Do this: how can we give to you,' They cried, 'what to the poor is due?' VI "I sold a sheep, as they had said, And bought my little children bread, And they were healthy with their food For me-it never did me good. A woeful time it was for me, To see the end of all my gains, The pretty flock which I had reared With all my care and pains, To see it melt like snow away — For me it was a woeful day. VII "Another still! and still another! A little lamb, and then its mother! It was a vein that never stopped — Like blood drops from my heart they dropped. 'Till thirty were not left alive They dwindled, dwindled, one by one And I may say, that many a time I wished they all were gone — Reckless of what might come at last Were but the bitter struggle past. VIII "To wicked deeds I was inclined, And wicked fancies crossed my mind; And every man I chanced to see, I thought he knew some ill of me: No peace, no comfort could I find, No ease, within doors or without; And, crazily and wearily I went my work about; And oft was moved to flee from home, And hide my head where wild beasts roam. IX "Sir! 'twas a precious flock to me As dear as my own children be; For daily with my growing store I loved my children more and more. Alas! it was an evil time; God cursed me in my sore distress; I prayed, yet every day I thought I loved my children less; And every week, and every day, My flock it seemed to melt away. X "They dwindled, Sir, sad sight to see! From ten to five, from five to three, A lamb, a wether, and a ewe; — And then at last from three to two; And, of my fifty, yesterday I had but only one: And here it lies upon my arm, Alas! and I have none; — To-day I fetched it from the rock; It is the last of all my flock." ПОСЛЕДНИЙ ИЗ СТАДА[27]
I Прошла в скитаньях жизнь моя, Но очень редко видел я, Чтобы мужчина, полный сил, Так безутешно слезы лил, Как тот, какого повстречал Я на кругах родной земли: Он по дороге шел один, И слезы горькие текли. Он шел, не утирая слез, И на плечах ягненка нес. II Своею слабостью смущен, Стыдясь, отворотился он, Не смея поглядеть в упор, И рукавом глаза утер. — Мой друг, — сказал я, — что с тобой? О чем ты? Что тебя гнетет? — Заставил плакать, добрый сэр, Меня ягненок этот вот, Последний, — с нынешнего дня Нет больше стада у меня… III Я смолоду беспечен был; Но, образумившись, купил Овцу — не зная, есть ли прок В таких делах, но в должный срок Моя овца, на радость мне, Хороших принесла ягнят; Желания мои сбылись — Женился я и стал богат. Плодились овцы; что ни год Со стадом вместе рос доход. IV От лета к лету время шло, И все росло овец число, И вот их стало пятьдесят, Отборных маток и ягнят! Для них был раем горный луг, Для нас был раем наш очаг… Один ягненок уцелел — Его несу я на плечах, И пусть нам сгинуть суждено От нищеты — мне все равно. V Я шестерых детей кормил, На это не хватало сил В неурожайный, горький год — Я попросил помочь приход. А мне сказали: "Ты богат — Богатство на лугу твоем, А хочешь хлеба — обходись Своим нетронутым добром. Приходский хлеб — для бедноты, Его просить не смеешь ты!" VI Овцу я продал, и моя Досыта стала есть семья, Окрепли дети — мне ж кусок И горек был, и шел не впрок. Настала страшная пора, Смятение вошло в мой дом: Овечье стадо — мой оплот, Моим же созданный трудом, — Как снег растаяло, и нас Настиг беды и скорби час. VII Еще овца, еще одна Покинуть пастбище должна! И каждая из них была Как капля крови. Кровь текла Из ран моих — вот так пустел Мой луг, и сколько там в живых, Я не считал — я лишь мечтал, Чтоб не осталось вовсе их, Чтоб волю дать судьбе слепой, Чтоб кончить горький этот бой! VIII Я замкнут стал, я стал угрюм, Мутился ум от черных дум, В грехах подозревал я всех И сам способен стал на грех. Печален дом, враждебен мир, И навсегда ушел покой, Устало к своему концу Я шел, охваченный тоской; Порой хотелось бросить дом И жить в чащобах, со зверьем. IX Таких овец не видел свет, Цены им не было и нет; Клянусь, я поровну любил Детей — и тех, кто их кормил, — Моих овец… И вот, молясь, Я думал, что, наверно, Бог Карал за то, что больше я Своих детей любить бы мог… Редело стадо с каждым днем, Овец все меньше было в нем. X Все горше было их считать! Вот их пятнадцать, десять, пять, Их три, — уж близко до конца! — Ягненок, валух и овца… Из стада в пятьдесят голов Один остался, да и тот, Оставшийся, из рук моих В чужие руки перейдет, Последний, — с нынешнего дня Нет больше стада у меня… THE MAD MOTHER
I Her eyes are wild, her head is bare, The sun has burnt her coal-black hair; Her eyebrows have a rusty stain, And she came far from over-the main. She has a baby on her arm, Or else she were alone: And underneath the hay-stack warm, And on the greenwood stone, She talked and sung the woods among, And it was in the English tongue. II "Sweet babe! they say that I am mad, But nay, my heart is far too glad; And I am happy when I sing Full many a sad and doleful thing: Then, lovely baby, do not fear! I pray thee have no fear of me; But safe as in a cradle, here, My lovely baby! thou shall be: To thee I know too much I owe; I cannot work thee any woe. III "A fire was once within my brain; And in my head a dull, dull pain; And fiendish faces, one, two, three, Hung at my breast, and pulled at me; But then there came a sight of joy; It came at once to do me good; I waked, and saw my little boy, My little boy of flesh and blood; Oh joy for me that sight to see! For he was here, and only he. IV "Suck, little babe, oh suck again! It cools my blood; it cools my brain: Thy lips I feel them, baby! they Draw from my heart the pain away. Oh! press me with thy little hand; It loosens something at my chest; About that tight and deadly band I feel thy little fingers prest. The breeze I see is in the tree: It comes to cool my babe and me. V "Oh! love me, love me, little boy! Thou art thy mother's only joy; And do not dread the waves below, When o'er the sea-rock's edge we go; The high crag cannot work me harm, Nor leaping torrents when they howl; The babe I carry on my arm, He saves for me my precious soul; Then happy lie; for blest am I; Without me my sweet babe would die. VI "Then do not fear, my boy! for thee Bold as a lion will I be; And I will always be thy guide, Through hollow snows and rivers wide. I'll build an Indian bower; I know The leaves that make the softest bed: And, if from me thou wilt not go, But still be true till I am dead, My pretty thing! then thou shall sing As merry as the birds in spring. VII "Thy father cares not for my breast, Tis thine, sweet baby, there to rest; Tis all thine own! — and, if its hue Be changed, that was so fair to view, 'Tis fair enough for thee, my dove! My beauty, little child, is flown, But thou wilt live with me in love, And what if my poor cheek be brown? Tis well for me, thou canst not see How pale and wan it else would be. VIII "Dread not their taunts, my little Life; I am thy father's wedded wife; And underneath the spreading tree We two will live in honesty. If his sweet boy he could forsake, With me he never would have stayed: From him no harm my babe can take; But he, poor man! is wretched made; And every day we two will pray For him that's gone and far away. IX "I'll teach my boy the sweetest things: I'll teach him how the owlet sings. My little babe! thy lips are still, And thou hast almost sucked thy fill. — Where art thou gone, my own dear child? What wicked looks are those I see? Alas! alas! that look so wild, It never, never came from me: If thou art mad, my pretty lad, Then I must be for ever sad. X "Oh! smile on me, my little lamb! For I thy own dear mother am: My love for thee has well been tried: I've sought thy father far and wide. I know the poisons of the shade; I know the earth-nuts fit for food: Then, pretty dear, be not afraid: We'll find thy father in the wood. Now laugh and be gay, to the woods away! And there, my babe, we'll live for aye." БЕЗУМНАЯ МАТЬ[28]
I По бездорожью наугад, — Простоволоса, дикий взгляд, — Свирепым солнцем сожжена, В глухом краю бредет она. И на руках ее дитя, А рядом — ни души. Под стогом дух переведя, На камне средь лесной тиши Поет она, любви полна, И песнь английская слышна: II "О, мой малютка, жизнь моя! Все говорят: безумна я. Но мне легко, когда мою Печаль я песней утолю. И я молю тебя, малыш, Не бойся, не страшись меня! Ты словно в колыбели спишь, И, от беды тебя храня, Младенец мой, я помню свой Великий долг перед тобой. III Мой мозг был пламенем объят, И боль туманила мой взгляд, И грудь жестоко той порой Терзал зловещих духов рой. Но, пробудясь, в себя придя, Как счастлива я видеть вновь И чувствовать свое дитя, Его живую плоть и кровь! Мной побежден кошмарный сон, Со мной мой мальчик, только он. IV К моей груди, сынок, прильни Губами нежными — они Как бы из сердца моего Вытягивают скорбь его. Покойся на груди моей, Ее ты пальчиками тронь: Дарует облегченье ей Твоя прохладная ладонь. Твоя рука свежа, легка, Как дуновенье ветерка. V Люби, люби меня, малыш! Ты счастье матери даришь! Не бойся злобных волн внизу, Когда я на руках несу Тебя по острым гребням скал. Мне скалы не сулят беды, Не страшен мне ревущий вал — Ведь жизнь мою спасаешь ты. Блаженна я, дитя храня: Ему не выжить без меня. VI Не бойся, маленький! Поверь, Отважная, как дикий зверь, Твоим вожатым буду я Через дремучие края. Устрою там тебе жилье, Из листьев — мягкую кровать. И если ты, дитя мое, До срока не покинешь мать, — Любимый мой, в глуши лесной Ты будешь петь, как дрозд весной. VII Спи на груди моей, птенец! Ее не любит твой отец. Она поблекла, отцвела. Тебе ж, мой свет, она мила. Она твоя. И не беда, Что красота моя ушла: Ты будешь верен мне всегда, А в том, что стала я смугла, Есть малый прок: ведь бледных щек Моих не видишь ты, сынок. VIII Не слушай лжи, любовь моя! С твоим отцом венчалась я. Наполним мы в лесной тени Невинной жизнью наши дни. А он не станет жить со мной, Когда тобою пренебрег. Но ты не бойся: он не злой, Он сам несчастен, видит Бог! И каждым днем с тобой вдвоем Молиться будем мы о нем. IX Я обучу во тьме лесов Тебя ночному пенью сов. Недвижны губы малыша. Ты, верно, сыт, моя душа? Как странно помутились вмиг Твои небесные черты! Мой милый мальчик, взор твой дик! Уж не безумен ли и ты? Ужасный знак! Коль это так — Во мне навек печаль и мрак. X О, улыбнись, ягненок мой! И мать родную успокой! Я все сумела превозмочь: Отца искала день и ночь, Мне угрожали духи тьмы, Сырой землянкой был мой дом. Но ты не бойся, милый, мы С тобой в лесу отца найдем. Всю жизнь свою в лесном краю, Сынок, мы будем как в раю". THE IDIOT BOY
Tis eight o'clock, — a clear March night, The moon is up, — the sky is blue, The owlet, in the moonlight air, Shouts from nobody knows where; He lengthens out his lonely shout, Halloo! halloo! a long halloo! — Why bustle thus about your door, What means this bustle, Betty Foy? Why are you in this mighty fret? And why on horseback have you set Him whom you love, your Idiot Boy? Scarcely a soul is out of bed; Good Betty, put him down again; His lips with joy they burr at you; But, Betty! what has he to do With stirrup, saddle, or with rein? But Betty's bent on her intent; For her good neighbour, Susan Gale, Old Susan, she who dwells alone, Is sick, and makes a piteous moan As if her very life would fail. There's not a house within a mile, No hand to help them in distress; Old Susan lies a-bed in pain, And sorely puzzled are the twain, For what she ails they cannot guess. And Betty's husband's at the wood, Where by the week he doth abide, A woodman in the distant vale; There's none to help poor Susan Gale; What must be done? what will betide? And Betty from the lane has fetched Her Pony, that is mild and good; Whether he be in joy or pain, Feeding at will along the lane, Or bringing faggots from the wood. And he is all in travelling trim, — And, by the moonlight, Betty Foy Has on the well-girt saddle set (The like was never heard of yet) Him whom she loves, her Idiot Boy. And he must post without delay Across the bridge and through the dale, And by the church, and o'er the down, To bring a Doctor from the town, Or she will die, old Susan Gale. There is no need of boot or spur, There is no need of whip or wand; For Johnny has his holly-bough, And with a _hurly-burly_ now He shakes the green bough in his hand. And Betty o'er and o'er has told The Boy, who is her best delight, Both what to follow, what to shun, What do, and what to leave undone, How turn to left, and how to right. And Betty's most especial charge, Was, "Johnny! Johnny! mind that you Come home again, nor stop at all, — Come home again, whate'er befall, My Johnny, do, I pray you do." To this did Johnny answer make, Both with his head and with his hand, And proudly shook the bridle too; And then! his words were not a few, Which Betty well could understand. And now that Johnny is just going, Though Betty's in a mighty flurry, She gently pats the Pony's side, On which her Idiot Boy must ride, And seems no longer in a hurry. But when the Pony moved his legs, Oh! then for the poor Idiot Boy! For joy he cannot hold the bridle, For joy his head and heels are idle, He's idle all for very joy. And while the Pony moves his legs, In Johnny's left hand you may see The green bough motionless and dead: The Moon that shines above his head Is not more still and mute than he. His heart it was so full of glee, That till full fifty yards were gone, He quite forgot his holly whip, And all his skill in horsemanship: Oh! happy, happy, happy John. And while the Mother, at the door, Stands fixed, her face with joy o'erflows, Proud of herself, and proud of him, She sees him in his travelling trim, How quietly her Johnny goes. The silence of her Idiot Boy, What hopes it sends to Betty's heart! He's at the guide-post-he turns right; She watches till he's out of sight, And Betty will not then depart. Burr, burr — now Johnny's lips they burr, As loud as any mill, or near it; Meek as a lamb the Pony moves, And Johnny makes the noise he loves, And Betty listens, glad to hear it. Away she hies to Susan Gale: Her Messenger's in merry tune; The owlets hoot, the owlets curr, And Johnny's lips they burr, burr, burr, As on he goes beneath the moon. His steed and he right well agree; For of this Pony there's a rumour, That, should he lose his eyes and ears, And should he live a thousand years, He never will be out of humour. But then he is a horse that thinks! And when he thinks, his pace is slack; Now, though he knows poor Johnny well, Yet, for his life, he cannot tell What he has got upon his back. So through the moonlight lanes they go, And far into the moonlight dale, And by the church, and o'er the down, To bring a Doctor from the town, To comfort poor old Susan Gale. And Betty, now at Susan's side, Is in the middle of her story, What speedy help her Boy will bring, With many a most diverting thing, Of Johnny's wit, and Johnny's glory. And Betty, still at Susan's side, By this time is not quite so flurried: Demure with porringer and plate She sits, as if in Susan's fate Her life and soul were buried. But Betty, poor good woman! she, You plainly in her face may read it, Could lend out of that moment's store Five years of happiness or more To any that might need it. But yet I guess that now and then With Betty all was not so well; And to the road she turns her ears, And thence full many a sound she hears, Which she to Susan will not tell. Poor Susan moans, poor Susan groans; "As sure as there's a moon in heaven," Cries Betty, "he'll be back again; They'll both be here-'tis almost ten — Both will be here before eleven." Poor Susan moans, poor Susan groans; The clock gives warning for eleven; 'Tis on the stroke-"He must be near," Quoth Betty, "and will soon be here, As sure as there's a moon in heaven." The clock is on the stroke of twelve, And Johnny is not yet in sight: — The Moon's in heaven, as Betty sees, But Betty is not quite at ease; And Susan has a dreadful night. And Betty, half an hour ago, On Johnny vile reflections cast: "A little idle sauntering Thing!" With other names, an endless string; But now that time is gone and past. And Betty's drooping at the heart, That happy time all past and gone, "How can it be he is so late? The Doctor, he has made him wait; Susan! they'll both be here anon." And Susan's growing worse and worse, And Betty's in a sad _quandary_; And then there's nobody to say If she must go, or she must stay! — She's in a sad _quandary_. The clock is on the stroke of one; But neither Doctor nor his Guide Appears along the moonlight road; There's neither horse nor man abroad, And Betty's still at Susan's side. And Susan now begins to fear Of sad mischances not a few, That Johnny may perhaps be drowned; Or lost, perhaps, and never found; Which they must both for ever rue. She prefaced half a hint of this With, "God forbid it should be true!" At the first word that Susan said Cried Betty, rising from the bed, "Susan, I'd gladly stay with you. "I must be gone, I must away: Consider, Johnny's but half-wise; Susan, we must take care of him, If he is hurt in life or limb" — "Oh God forbid!" poor Susan cries. "What can I do?" says Betty, going, "What can I do to ease your pain? Good Susan tell me, and I'll stay; I fear you're in a dreadful way, But I shall soon be back again." "Nay, Betty, go! good Betty, go! There's nothing that can ease my pain." Then off she hies; but with a prayer That God poor Susan's life would spare, Till she comes back again. So, through the moonlight lane she goes, And far into the moonlight dale; And how she ran, and how she walked, And all that to herself she talked, Would surely be a tedious tale. In high and low, above, below, In great and small, in round and square, In tree and tower was Johnny seen, In bush and brake, in black and green; Twas Johnny, Johnny, every where. And while she crossed the bridge, there came A thought with which her heart is sore — Johnny perhaps his horse forsook, To hunt the moon within the brook, And never will be heard of more. Now is she high upon the down, Alone amid a prospect wide; There's neither Johnny nor his Horse Among the fern or in the gorse; There's neither Doctor nor his Guide. "O saints! what is become of him? Perhaps he's climbed into an oak, Where he will stay till he is dead; Or, sadly he has been misled, And joined the wandering gipsy-folk. "Or him that wicked Pony's carried To the dark cave, the goblin's hall; Or in the castle he's pursuing Among the ghosts his own undoing; Or playing with the waterfall." At poor old Susan then she railed, While to the town she posts away; "If Susan had not been so ill, Alas! I should have had him still, My Johnny, till my dying day." Poor Betty, in this sad distemper, The Doctor's self could hardly spare: Unworthy things she talked, and wild; Even he, of cattle the most mild, The Pony had his share. But now she's fairly in the town, And to the Doctor's door she hies; Tis silence all on every side; The town so long, the town so wide, Is silent as the skies. And now she's at the Doctor's door, She lifts the knocker, rap, rap, rap; The Doctor at the casement shows His glimmering eyes that peep and doze! And one hand rubs his old night-cap. "O Doctor! Doctor! where's my Johnny?" "I'm here, what is't you want with me?" "O Sir! you know I'm Betty Foy, And I have lost my poor dear Boy, You know him-him you often see; "He's not so wise as some folks be:" "The devil take his wisdom!" said The Doctor, looking somewhat grim, "What, Woman! should I know of him?" And, grumbling, he went back to bed! "O woe is me! О woe is me! Here will I die; here will I die; I thought to find my lost one here, But he is neither far nor near, Oh! what a wretched Mother I!" She stops, she stands, she looks about; Which way to turn she cannot tell. Poor Betty! it would ease her pain If she had heart to knock again; — The clock strikes three — a dismal knell! Then up along the town she hies, No wonder if her senses fail; This piteous news so much it shocked her, She quite forgot to send the Doctor, To comfort poor old Susan Gale. And now she's high upon the down, And she can see a mile of road: "O cruel! I'm almost threescore; Such night as this was ne'er before, There's not a single soul abroad." She listens, but she cannot hear The foot of horse, the voice of man; The streams with softest sound are flowing, The grass you almost hear it growing, You hear it now, if e'er you can. The owlets through the long blue night Are shouting to each other stilname = "note" Fond lovers! yet not quite hob nob, They lengthen out the tremulous sob, That echoes far from hill to hill. Poor Betty now has lost all hope, Her thoughts are bent on deadly sin, A green-grown pond she just has past, And from the brink she hurries fast, Lest she should drown herself therein. And now she sits her down and weeps; Such tears she never shed before; "Oh dear, dear Pony! my sweet joy! Oh carry back my Idiot Boy! And we will ne'er o'erload thee more." A thought is come into her head: The Pony he is mild and good, And we have always used him well; Perhaps he's gone along the dell, And carried Johnny to the wood. Then up she springs as if on.wings; She thinks no more of deadly sin; If Betty fifty ponds should see, The last of all her thoughts would be To drown herself therein. О Reader! now that I might tell What Johnny and his Horse are doing What they've been doing all this time, Oh could I put it into rhyme, A most delightful tale pursuing! Perhaps, and no unlikely thought! He with his Pony now doth roam The cliffs and peaks so high that arc, To lay his hands upon a star, And in his pocket bring it home. Perhaps he's turned himself about, His face unto his horse's tail, And, still and mute, in wonder lost, All silent as a horseman-ghost, He travels slowly down the vale. And now, perhaps, is hunting sheep, A fierce and dreadful hunter he; Yon valley, now so trim and green, In five months' time, should he be seen, A desert wilderness will be! Perhaps, with head and heels on fire, And like the very soul of evil, He's galloping away, away, And so will gallop on for aye, The bane of all that dread the devil! I to the Muses have been bound These fourteen years, by strong indentures: О gentle Muses! let me tell But half of what to him befell; He surely met with strange adventures. О gentle Muses! is this kind? Why will ye thus my suit repel? Why of your further aid bereave me? And can ye thus unfriended leave me Ye Muses! whom I love so well. Who's yon, that, near the waterfall, Which thunders down with headlong force, Beneath the moon, yet shining fair, As careless as if nothing were, Sits upright on a feeding horse? Unto his horse-there feeding free, He seems, I think, the rein to give; Of moon or stars he takes no heed; Of such we in romances read: — 'Tis Johnny! Johnny! as I live. And that's the very Pony, too! Where is she, where is Betty Foy? She hardly can sustain her fears; The roaring waterfall she hears, And cannot find her Idiot Boy. Your Pony's worth his weight in gold: Then calm your terrors, Betty Foy! She's coming from among the trees, And now all full in view she sees Him whom she loves, her Idiot Boy. And Betty sees the Pony too: Why stand you thus, good Betty Foy? It is no goblin, 'tis no ghost, Tis he whom you so long have lost, He whom you love, your Idiot Boy. She looks again — her arms are up — She screams — she cannot move for joy; She darts, as with a torrent's force, She almost has o'erturned the Horse, And fast she holds her Idiot Boy. And Johnny burrs, and laughs aloud; Whether in cunning or in joy I cannot tell; but while he laughs, Betty a drunken pleasure quaffs To hear again her Idiot Boy. And now she's at the Pony's tail, And now is at the Pony's head, — On that side now, and now on this; And, almost stifled with her bliss, A few sad tears does Betty shed. She kisses o'er and o'er again Him whom she loves, her Idiot Boy; She's happy here, is happy there, She is uneasy every where; Her limbs are all alive with joy. She pats the Pony, where or when She knows not, happy Betty Foy! The little Pony glad may be, But he is milder far than she, You hardly can perceive his joy. "Oh! Johnny, never mind the Doctor; You've done your best, and that is alname = "note" " She took the reins, when this was said, And gently turned the Pony's head From the loud waterfall. By this the stars were almost gone, The moon was setting on the hill, So pale you scarcely looked at her: The little birds began to stir, Though yet their tongues were still. The Pony, Betty, and her Boy, Wind slowly through the woody dale; And who is she, betimes abroad, That hobbles up the steep rough road? Who is it, but old Susan Gale? Long time lay Susan lost in thought; And many dreadful fears beset her, Both for her Messenger and Nurse; And, as her mind grew worse and worse, Her body — it grew better. She turned, she tossed herself in bed, On all sides doubts and terrors met her; Point after point did she discuss; And, while her mind was fighting thus, Her body still grew better. "Alas! what is become of them? These fears can never be endured; I'll to the wood." — The word scarce said, Did Susan rise up from her bed, As if by magic cured. Away she goes up hill and down, And to the wood at length is come; She spies her Friends, she shouts a greeting; Oh me! it is a merry meeting As ever was in Christendom. The owls have hardly sung their last, While our four travellers homeward wend; The owls have hooted all night long, And with the owls began my song, And with the owls must end. For while they all were travelling home, Cried Betty, "Tell us, Johnny, do, Where all this long night you have been, What you have heard, what you have seen: And, Johnny, mind you tell us true." Now Johnny all night long had heard The owls in tuneful concert strive; No doubt too he the moon had seen; For in the moonlight he had been From eight o'clock till five. And thus, to Betty's question, he Made answer, like a traveller bold, (His very words I give to you,) "The cocks did crow to-whoo, to-whoo, And the sun did shine so cold!" — Thus answered Johnny in his glory, And that was all his travel's story. СЛАБОУМНЫЙ МАЛЬЧИК[29]
Уж смерклось. Ровный свет луны Лежит на рощах и лугу. Бог весть откуда гулкий клич Подруге шлет угрюмый сыч. Тоскливо в лунной тишине "Угу!" — плывет — "Угу-у! Угу-у!". Что так спешишь, что так дрожишь, Что не в себе ты, Бетти Фой? Зачем на пони водружен Бедняжка слабоумный Джон, Сыночек горемычный твой? Уж все в округе спят давно. Сними, сними его с седла! Он горд, он радостно мычит; Но, Бетти! он ли вдруг помчит Сквозь сумрак вешний, как стрела? Но Бетти знает лишь одно: В беде соседка, Сьюзен Гей; Она стара, она больна, Совсем одна живет она, И очень худо нынче ей. А рядом ни души живой, Ни дома на версту вокруг. Кто вразумит их в эту ночь, Как старой Сьюзен им помочь, Чем облегчить ее недуг? Они одни, темно кругом, И мужа Бетти дома нет: Он дровосек; в соседний дол Вчера он лес валить ушел. Что делать им? Кто даст ответ? И Бетти пони своего Тогда выводит со двора. Конек тот всюду и везде — Что на кормежке, что в узде — Являл отменно смирный нрав. Оседлан добрый пони вмиг, И — случай видан ли такой? — В дорогу Бетти снаряжен Бедняжка слабоумный Джон, Ее сыночек дорогой. Вниз по долине, через мост Пускай он в город мчит скорей. У церкви доктор там живет, Пускай его он позовет, А то помрет ведь Сьюзен Гей. Не нужно Джонни ни хлыста, Ни острых шпор, ни света дня. Лишь веткой остролиста он Размахивает, возбужден, Над холкой своего коня. Полна тревог, полна забот, Внушала долго сыну мать, Какой держать он должен путь, Где вправо, влево где свернуть, Как мест опасных избегать. А самой главной из забот Была: "Сынок, потом домой! Нигде не жди, нигде не стой, Позвал врача — и враз домой. Ты понял, Джон, разумник мой?" И Джонни радостно в ответ Мычит, кивает, в путь готов, Уздечку дергает, спеша. И материнская душа Ответ тот поняла без слов. Хоть Бетти впору их вернуть, Она сдержала свой порыв, Лошадке легкий дав шлепок. И вот уж тронулся конек, И Бетти вслед глядит, застыв. Но только тронулся конек, — Бедняжка слабоумный Джон! — От счастья сам он стал не свой, Не шевельнет рукой-ногой, Уздечку еле держит он. В руке поникшей остролист Застыл недвижен; в вышине Над лесом мартовским луна Не так тиха, не так нема, Как этот мальчик на коне. Все ликовало, пело в нем. Так с полверсты проехал он, Забыв и повод под рукой, И что наездник он лихой, — Он счастлив, счастлив, счастлив Джон! А мать стояла у ворот, Собой горда, сынком горда, И все ему смотрела вслед: Уж так спокоен он в седле, Так выправка его тверда! Его молчанье — добрый знак: Доедет, Бог его хранит. Вот он свернул направо в лес, Совсем из вида уж исчез, А Бетти все вослед глядит. Вон песню замурчал свою, В тиши ночной она слышна — Журчит, как мельничный ручей. И конь под ним овцы смирней — И ночь уж Бетти не страшна. Теперь — утешить Сьюзен Гей: В пути гонец их удалой. Кричат сычи, кричат в ночи, А Джонни "тру-тру-тру" мурчит — Беспечный всадник под луной. И пони с Джонни заодно: Добрей конька в округе нет. Что б ни пришлось ему снести, Он будет так же добр и тих, Хоть проживи он тыщу лет. Но он и мыслит! А уж тут Шаг замедляется вдвойне. Он Джонни знает; но сейчас Он с толку сбит; на этот раз Все так там странно, на спине! Так движутся они сквозь лес, По лунным тропам в лунный дол. У церкви доктор там живет, Его-то Джон и позовет, Чтоб к хворой Сьюзен он пришел. А Бетти, сидя при больной, О Джонни все заводит речь: Что уж вот-вот вернется он, И как он храбр, и как умен, — Чтоб Сьюзен хоть чуть-чуть отвлечь. И Бетти, сидя при больной, За ней заботливо следит: То хлеб, то ковш придвинет к ней — Как будто лишь о Сьюзен Гей Сейчас душа у ней болит. Но глянем глубже ей в глаза: От нас, бедняжке, ей не скрыть, Что счастьем, гордостью она В минуту эту так полна, Что всем готова их дарить. И все же отчего порой Она глядит в окно тайком? То речь ведет — то смолкнет вдруг, Как будто ловит каждый звук В лесу безмолвном за окном. Все громче стонет Сьюзен Гей. А Бетти ей: "Сейчас, сейчас. Луна ясна, они в пути, Они вот-вот должны прийти. Уж на дворе десятый час". Но стонет, стонет Сьюзен Гей. Вон и одиннадцать уж бьет. А Бетти все свое твердит: "Луна ясна, они в пути, Они появятся вот-вот". Приблизился полночный час. Луна по-прежнему ясна, Льет на округу ровный свет. А доктора все нет и нет, И бедной Сьюзен не до сна. А Бетти? Час назад она Бранилась в шутку: "Вот лентяй! Замешкался в пути, видать. Теперь ему несдобровать — Получит знатный нагоняй!" Но час прошел, а Джонни нет; Теперь уж не до шуток ей. Его все нет. Что с ним стряслось? Он ждет там доктора небось. Забот так много у врачей. Все громче стонет Сьюзен Гей. Что делать Бетти? Как ей быть? Бежать ли в лес сынка искать — Иль при больной сидеть и ждать? Кто ей подскажет, как ей быть? Уж время за полночь давно, А доктор к Сьюзен не спешит. Плывет над лесом лунный свет, А Джонни нет, и пони нет, А Бетти все с больной сидит. Да и больной не по себе — Не перечесть тут страхов всех. Вдруг утонул, пропал в пути, Вдруг и следов уж не найти? Какой на душу ляжет грех! И лишь она сказала вслух — Шепнула: "Упаси Господь!", — Как Бетти, словно враз решась, Рывком со стула поднялась, Себя не в силах побороть. "Ах, Сьюзен, я пойду за ним! Пойду! уж ты не обессудь! Ведь он еще дитя, наш Джон, Да и головкой не силен. Теперь блуждает где-нибудь. Пойду! Я мигом обернусь! Но коль совсем тебе невмочь, То я останусь, так и быть. Что дать тебе, чем пособить? О Боже правый! Ну и ночь!" — "Иди, голубушка, иди! Я потерплю, достанет сил". И Бетти птицей за порог, С молитвой Богу, чтоб помог, Чтоб Сьюзен Гей он охранил. И вот спешит она сквозь лес, По лунным тропам в лунный дол… Но о пути о том рассказ Не сократить ли мне сейчас? Лишь скуку б он на всех навел. Все, все, что ловит жадный взор: И строй стволов, и вязь ветвей, И донный мрак, и лунный блик, — Все ей являет Джонни лик, Повсюду Джонни мнится ей. Вот шаткий мост через ручей — И новой мукой мысль полна: Он слез с коня, вступил в затон — Достать луну тянулся он, — А в этом месте глубь без дна. Вот на холме она; застыв, Глазами обегает дол. Но среди рощ, средь ивняка — Ни Джонни, ни его конька, Весь лунный дол и пуст и гол. "Отцы святые! Может, он, Увлекшись чем, залез в дупло, Задохся там? Забрел, блажной, К цыганам, и его с собой Бродяжье племя увело? Иль этот пони, карла злой, Его к кикиморам завел? Иль в тот он замок нежилой Попал, где вьется духов рой, Погибель там свою нашел?" Увы, в сердцах она упрек Шлет и бедняжке Сьюзен Гей: Не захворай она не в срок, Он был бы с ней, ее сынок, Утехой до скончанья дней. Сама от горя не своя, Она и доктора корит. Потом конька настал черед — Хоть нравом так уж кроток тот, Что мухе зла не причинит. Вот домик докторский; она Бежит к дверям его в слезах. А за спиною город лег, Он так широк, в нем сто дорог — И тишь, как в небесах. Стучится в докторскую дверь, Стучит, зовет и так и сяк. Тот высунулся из окна, Моргает, щурится со сна И поправляет свой колпак. "Где Джонни, доктор, мой сынок?" — "Ты что шумишь в столь поздний час?" — "Простите, сэр. Я Бетти Фой. Пропал сыночек бедный мой, Его видали вы не раз. Он… слабоват чуток умом". А тот сердито ей в ответ: "Да что мне до его ума? В своем ли ты уме сама?" Хлоп ставней — и его уж нет. "Ох, горе мне! Хоть помирай! — Запричитала Бетти Фой. — Где мне его теперь искать? Несчастней есть ли в мире мать? Пропал, пропал сыночек мой!" Мутится ум — куда теперь, В тот темный дол? Безжизнен он И пуст, куда ни посмотри. И бой часов — пробило три! — Звучит, как похоронный звон. И вот — назад, в обратный путь. И диво ль, что в беде своей, Тоскою смертной сражена, Забыла доктора она Послать к бедняжке Сьюзен Гей? Вот снова поднялась на холм. Лишь дали мглистые кругом. Куда теперь? Да и невмочь Уже бежать ей. Что за ночь! И ни одной души кругом. Не слышен в чуткой тишине Ни конский шаг, ни глас людской. Лишь можно слышать — но не ей! — Как меж полей бежит ручей, Как травы всходят над землей. Перекликаясь в синей мгле, Все стонут, ухают сычи. Так души тех, что влюблены, Но злой судьбой разлучены, Друг другу знак дают в ночи. Вот пруд. И Бетти перед ним Остановилась, вся дрожит: Так тянет вниз ее вода! О смертный грех! И от пруда Она в смятенье прочь бежит. И села наземь наконец, И плачет, плачет в три ручья. Теперь уж молит и конька: "Ты привези домой сынка, Скотинка добрая моя! Уж я ль не холила тебя? Не лучший ли тебе овес В кормушку клала? Верно, ты Сам заплутал средь темноты И в дальний лес его увез?" И птицею взметнулась вновь — Стенать и мешкать ей не след! Коль пруд ее на смертный грех Чуть не навел, то мыслей тех Сейчас уж и в помине нет. Теперь, читатель, не пора ль Нам взор на Джонни обратить? Я медлю — дар мне тот ли дан? Какой волнующий роман Я в рифмы должен перелить! Быть может, он с конем — как знать? — Скитается меж горных скал, С небесной вровень синевой, Чтоб, с тверди сняв, принесть домой Звезду, которую искал? Или, к хвосту конька лицом Разворотясь, в себя ушел И, думой чудною пленен, Нем и недвижен едет он, Как всадник-призрак, через дол? Иль он охотник, дик и смел, Гроза баранов, бич овец! Вот тот лужок — неделек пять, И вам его уж не узнать: Дотла опустошен, вконец! Иль демон он, исчадье зла, Весь пламя с головы до пят; Как вихрь он мчит, взметая прах, Трусливым душам всем на страх, Что перед дьяволом дрожат! О Музы! Дале вас молю — Ваш давний верный ученик: Как, в меру дара моего, Мне воссоздать хоть часть того, Что испытал он, что постиг? Но, Музы! Это ль мне ответ? Ответ на всю мою любовь? Вы отвернулись от меня, Ни вдохновенья, ни огня Дарить мне не хотите вновь! Что ж… Кто вон там, в тени ветвей, Где водопад взрывает тишь, Застыл, как праздный пилигрим? Беспечный всадник, а под ним Пасется мирно конь-малыш. На волю своего конька Ездок, видать, отдался весь. Что ночь ему и что луна? Все как в романе — суть ясна: Ведь это Джонни! Он и есть! И пони с ним, приятель наш. А что ж бедняжка Бетти Фой? У ней на сердце все мрачней: Шум водопада слышен ей, Но Джонни — где же он, родной? Глянь, кто у пони на спине! Прочь все тревоги, Бетти Фой! Смахни слезу, раздвинь кусты — Кого вдали там видишь ты? То он, сыночек твой родной! Ну что ж к нему ты не спешишь? Стоишь — застыла, Бетти Фой? Не леший он, не призрак он, Ведь это твой бедняжка Джон, Сыночек неразумный твой! И руки вскинула она — Зашлась от радости — стрелой Метнулась — чуть не сбила с ног Лошадку: "Джонни, мой сынок, Голубчик ненаглядный мой!" А Джонни радостно мычит, Потом залился смехом вдруг — Лукавым, ласковым — как знать? Но с жадностью впивает мать Из уст родных малейший звук. Вкруг пони мечется она, То к морде, то к хвосту спешит; Все в ней поет — а на глаза Нет-нет и набежит слеза И там печально так дрожит. Но Джонни цел! Она его Целует, гладит то и знай, И вся сияет, и слегка Сынка стыдится и конька — Но радость бьет в ней через край! И пони шлепает она, И теребит, и шутит с ним. А пони, может, тоже рад, Но на восторги скуповат, И вид его невозмутим. "А доктор — Бог с ним, мой родной! Бог с ним! Ты сделал все, что мог!" — И за узду конька взяла И прочь от места отвела, Где пенился поток. А звезды уж почти сошли С небес, и над холмом луна Бледнее полотна. В кустах Уж слышно шевеленье птах, Хоть песнь еще и не слышна. Бредут они лесной тропой, И каждый думой полн своей. Но кто спешит навстречу им, Заботой раннею гоним? Она, старушка Сьюзен Гей! Она о Джонни не могла Забыть средь всех жестоких мук: Куда, болезный, он пропал? Все ближе страх к ней подступал, И — отступал недуг. В тревоге неотвязной ей Чего-чего не мнилось вдруг! И билась мысль, метался ум В смятенном вихре этих дум — И отступал недуг. "Нет, муки этой мне не снесть!" — И вот, не тратя лишних слов, Она все силы напрягла, С постели встала — и пошла, Как бы на властный зов. И вот бежит, все в ней дрожит — Найти б их только удалось! И вдруг вдали своих друзей Завидела — и сердце в ней От радости зашлось! Бредут они домой сквозь лес, И не перестает звучать Сычей погудка под луной. С нее рассказ я начал свой — Уж ею и кончать. Спросить решилась мать гонца: "Так что ж ты не вернулся в срок? Где ночкой темной ты плутал, Что ты видал, что ты слыхал? Скажи нам все как есть, сынок!" А он, конечно, в эту ночь Не раз слыхал сычиный зов, И в небесах луну видал — В подлунном мире он блуждал Не зря аж целых семь часов. И вот доподлинный ответ, Что Бетти дал ее посол. Он все сказал, как на духу: "Петух — он пел: ку-гу-у! ку-гу-у! От солнышка — ух, холод шел!" Все рассказал наш молодец — И тут истории конец. LINES WRITTEN NEAR RICHMOND UPON THE THAMES, AT EVENING
How richly glows the water's breast Before us, tinged with evening hues, While, facing thus the crimson west, The boat her silent course pursues! And see how dark the backward stream! A little moment past so smiling! And still, perhaps, with faithless gleam, Some other loiterers beguiling. Such views the youthful Bard allure; But, heedless of the following gloom, He deems their colours shall endure Till peace go with him to the tomb. — And let him nurse his fond deceit, And what if he must die in sorrow! Who would not cherish dreams so sweet, Though grief and pain may come to-morrow? Glide gently, thus for ever glide, О Thames! that other bards may see As lovely visions by thy side As now, fair river! come to me. О glide, fair stream! for ever so, Thy quiet soul on all bestowing, Till all our minds for ever flow As thy deep waters now are flowing. Vain thought! — Yet be as now thou art, That in thy waters may be seen The image of a poet's heart, How bright, how solemn, how serene! Such as did once the Poet bless, Who murmuring here a later ditty, Could find no refuge from distress But in the milder grief of pity. Now let us, as we float along, For _him_ suspend the dashing oar; And pray that never child of song May know that Poet's sorrows more. How calm! how still! the only sound, The dripping of the oar suspended! — The evening darkness gathers round By virtue's holiest Powers attended. СТИХИ, НАПИСАННЫЕ ВЕЧЕРОМ У ТЕМЗЫ ВБЛИЗИ РИЧМОНДА[30]
Как ярок отблеск встречных волн В час летних сумерек, пока На алый запад тихий челн Стремит вечерняя река! А позади растаял свет — Улыбка краткого мгновенья! И ловит движущийся вслед Обманчивое отраженье. Так юный думает певец, Что красок этих вечен пир, Пока в могиле, наконец, С ним не исчезнет этот мир. Хоть и умрет в печали он — Пусть грезой тешится дотоле! Кто ж не лелеял сладкий сон В преддверье горечи и боли? Струись же до скончанья лет, О Темза, в блеске нежных волн, Чтоб здесь мечтал другой поэт, Как я, видений чудных полн! Теки, прекрасная река, Покуда тем же плавным ходом И души наши на века Не уплывут, подобно водам. Нет, будь такою до конца, Как ты сейчас явилась мне, Затем что светлый дух певца В твоей сияет глубине! Сей дух благословил того, Кто, сам нуждаясь в утешенье, Оплакал брата своего Последней песней сожаленья. О Память, помолись со мной, Челна остановивши бег, Чтоб этой скорби ледяной Другой поэт не знал вовек! Какая тишь! Лишь капель звук, С весла упавших! Мир в объятье Вечерней тьмы, и все вокруг Как в снизошедшей благодати. EXPOSTULATION AND REPLY
"Why, William, on that old grey stone, Thus for the length of half a day, Why, William, sit you thus alone, And dream your time away? "Where are your books? — that light bequeathed To Beings else forlorn and blind! Up! up! and drink the spirit breathed From dead men to their kind. "You look round on your Mother Earth, As if she for no purpose bore you; As if you were her first-born birth, And none had lived before you!" One morning thus, by Esthwaite lake, When life was sweet, I knew not why, To me my good friend Matthew spake, And thus I made reply: "The eye — it cannot choose but see; We cannot bid the ear be still; Our bodies feel, where'er they be, Against or with our will. "Nor less I deem that there are Powers Which of themselves our minds impress; That we can feed this mind of ours In a wise passiveness. "Think you, 'mid all this mighty sum Of things for ever speaking, That nothing of itself will come, But we must still be seeking? "- Then ask not wherefore, here, alone, Conversing as I may, I sit upon this old grey stone, And dream my time away." УВЕЩЕВАНЬЕ И ОТВЕТ[31]
"Скажи мне, Вильям, почему, На сером камне сидя праздно, Воображенью своему Часы ты жертвуешь напрасно? Читай! Нам в книгах явлен свет. И чтоб не быть слепым и диким, Учись у тех, кого уж нет, Исполнись духом их великим. Вокруг ты смотришь, как дитя, Как будто, первенец творенья, Природой создан ты шутя, Без цели и предназначенья". Так у озерных вод, в краю, Где жизнь сладка и воздух светел, Мне говорил мой друг Метью, И вот что я ему ответил: "Не выбирая, видит глаз. Слух чуток не по приказанью. Не спрашивают чувства нас, Являясь вопреки желанью. И, несомненно, силы есть, Что дарят знанье нам благое И сердцу посылают весть В час созерцанья и покоя. И если их несметный рой Нас наполняет голосами, И все дано само собой, — Зачем должны искать мы сами? Теперь, надеюсь, понял ты, Мой милый друг, что не напрасно Я время трачу на мечты, На сером камне сидя праздно". THE TABLES TURNED, AN EVENING SCENE ON THE SAME SUBJECT
Up! up! my Friend, and quit your books; Or surely you'll grow double: Up! up! my Friend, and clear your looks; Why all this toil and trouble? The sun, above the mountain's head, A freshening lustre mellow Through all the long green fields has spread, His first sweet evening yellow. Books! 'tis a dull and endless strife: Come, hear the woodland linnet, How sweet his music! on my life, There's more of wisdom in it. And hark! how blithe the throstle sings! He, too, is no mean preacher Come forth into the light of things, Let Nature be your teacher. She has a world of ready wealth, Our minds and hearts to bless — Spontaneous wisdom breathed by health, Truth breathed by cheerfulness. One impulse from a vernal wood May teach you more of man, Of moral evil and of good, Than all the sages can. Sweet is the lore which Nature brings; Our meddling intellect Mis-shapes the beauteous forms of things: — We murder to dissect. Enough of Science and of Art; Close up those barren leaves; Come forth, and bring with you a heart That watches and receives. ВСЁ НАОБОРОТ
Вечерняя сцена, посвященная той же теме[32]
Встань! Оторвись от книг, мой друг! К чему бесплодное томленье? Взгляни внимательней вокруг, Не то тебя состарит чтенье! Вот солнце над громадой гор Вослед полуденному зною Зеленый залило простор Вечерней нежной желтизною. Как сладко иволга поет! Спеши внимать ей! пенье птицы Мне больше мудрости дает, Чем эти скучные страницы. Послушать проповедь дрозда Ступай в зеленую обитель! Там просветишься без труда: Природа — лучший твой учитель. Богатство чудное свое Она дарует нам с любовью. И в откровениях ее Веселье дышит и здоровье. Тебе о сущности добра И человечьем назначенье Расскажут вешние ветра, А не мудреные ученья. Ведь наш безжизненный язык, Наш разум в суете напрасной Природы искажают лик, Разъяв на части мир прекрасный. Искусств не надо и наук. В стремленье к подлинному знанью Ты сердце научи, мой друг, Вниманию и пониманью. OLD MAN TRAVELLING
ANIMAL TRANQUILLITY AND DECAYA Sketch The little hedgerow birds, That peck along the roads, regard him not. He travels on, and in his face, his step, His gait, is one expression: every limb, His look and bending figure, all bespeak A man who does not move with pain, but moves With thought. - He is insensibly subdued To settled quiet: he is one by whom All effort seems forgotten; one to whom Long patience hath such mild composure given, That patience now doth seem a thing of which He hath no need. He is by nature led To peace so perfect that the young behold With envy, what the Old Man hardly feels. I asked him whither he was bound, and what The object of his journey; he replied "Sir! I am going many miles to take A last leave of my son, a mariner, Who from a sea-fight has been brought to Falmouth, And there is dying in a hospital." СТРАНСТВУЮЩИЙ СТАРИК
ПОКОЙ И УМИРАНИЕ
ЗАРИСОВКА[33]
Не возбуждая любопытства птиц, Облюбовавших придорожный куст, Он все идет — лицо его, шаги, Походка выражают лишь одно: И в сгорбленной фигуре, и в глазах Таится не страдание, но мысль; Он так упорно приучал себя К бесстрастью, что при взгляде на него Не помнишь об усильях; он из тех, Кого долготерпенье привело К столь кроткому смиренью, что ему Терпеть уже не трудно. И покой Его так совершенен, что юнец, Завидуя, глядит ему вослед. На мой вопрос, куда он держит путь, С какою целью? — он ответил так: "Иду я в Фелмут к сыну своему. Он ранен был в сражении морском. Сейчас в больнице умирает он, И я хочу успеть проститься с ним". THE COMPLAINT OF A FORSAKEN INDIAN WOMAN
ТWhen a Northern Indian, from sickness, is unable to continue his journey with his companions, he is left behind, covered over with deer-skins, and is supplied with water, food, and fuel, if the situation of the place with afford it. He is informed of the track which his companions intend to pursue, and if he be unable to follow, or overtake them, he perishes alone in the desert; unless he should have the good fortune to fall in with some other tribes of Indians. The females are equally, or still more, exposed to the same fate. See that very interesting work Heame's _Journey from Hudson's Bay to the Northern Ocean_. In the high northern latitudes, as the same writer informs us, when the northern lights vary their position in the air, they make a rustling and a crackling noise, as alluded to in the following poem.
I Before I see another day, Oh let my body die away! In sleep I heard the northern gleams; The stars, they were among my dreams; In rustling conflict through the skies, I heard, I saw the flashes drive, And yet they are upon my eyes, And yet I am alive; Before I see another day, Oh let my body die away! II My fire is dead: it knew no pain; Yet is it dead, and I remain: All stiff with ice the ashes lie; And they are dead, and I will die. When I was well, I wished to live, For clothes, for warmth, for food, and fire; But they to me no joy can give, No pleasure now, and no desire. Then here contented will I lie! Alone, I cannot fear to die. III Alas! ye might have dragged me on Another day, a single one! Too soon I yielded to despair; Why did ye listen to my prayer? When ye were gone my limbs were stronger; And oh, how grievously I rue, That, afterwards, a little longer, My friends, I did not follow you! For strong and without pain I lay, Dear friends, when ye were gone away. IV My Child! they gave thee to another, A woman who was not thy mother. When from my arms my Babe they took, On me how strangely did he look! Through his whole body something ran, A most strange working did I see; — As if he strove to be a man, That he might pull the sledge for me: And then he stretched his arms, how wild! Oh mercy! like a helpless child. V My little joy! my little pride! In two days more I must have died. Then do not weep and grieve for me; I feel I must have died with thee. O wind, that o'er my head art flying The way my friends their course did bend, I should not feel the pain of dying, Could I with thee a message send; Too soon, my friends, ye went away; For I had many things to say. VI I'll follow you across the snow; Ye travel heavily and slow; In spite of all my weary pain I'll look upon your tents again. — My fire is dead, and snowy white The water which beside it stood: The wolf has come to me to-night, And he has stolen away my food. For ever left alone am I; Then wherefore should I fear to die? VII Young as I am, my course is run, I shall not see another sun; I cannot lift my limbs to know If they have any life or no. My poor forsaken Child, if I For once could have thee close to me. With happy heart I then would die, And my last thought would happy be; But thou, dear Babe, art far away, Nor shall I see another day. ЖАЛОБА ПОКИНУТОЙ ИНДИАНКИ[34]
На севере, если индеец, истощенный дорогой, не в силах следовать за своим племенем, товарищи накрывают его оленьими шкурами и, снабдив водой, пищей и, если возможно, топливом, оставляют одного. Ему говорят, каким путем они намерены следовать, и если он слишком слаб, чтобы их догнать, — он осужден на одинокую смерть в пустыне, разве что, по счастью, на него набредет другое племя. Женщины наравне с мужчинами, если не чаще, подвергаются этой участи. Смотри по этому поводу интереснейший труд Хирна "Путешествие от Гудзонова залива к Ледовитому океану". В северных широтах, сообщает тот же писатель, когда северное сияние меняет свое положение в небе, оно издает сухой треск, о котором и упоминается в этой поэме.
I Ужель мне видеть утро снова? Я умереть давно готова, Нет, я не сплю и не во сне Я вижу вспышки в вышине, Сиянью северному внемлю, Я слышу треск его огней, — Пришла пора покинуть землю, Пришла пора расстаться с ней. Ужель мне видеть утро снова? Я умереть давно готова. II Костер погас. И я погасну. К чему же плакать понапрасну? Зола покрылась коркой льда, Потух огонь мой навсегда. Я вспоминаю, как, бывало, О крове, пище и огне И я просила, я мечтала, — Теперь к чему все это мне? С огнем погаснут все желанья, — Я встречу смерть без содроганья. III Быть может, день-другой за вами, Друзья, неверными шагами Смогла б еще тащиться я… К чему вы слушали меня! Я так жалею, что молила Меня оставить умирать, Ко мне опять вернулись силы, Могла б я в путь идти опять. Но вы дорогою далекой Уже ушли от одинокой. IV Мое дитя! Тебя, качая, Несет отныне мать чужая, Ты от родных оторван рук. В твоих глазах сквозил испуг, Быть может, гнев мужчины ранний, Ты не хотел покинуть мать, Рванулся ты запрячь ей сани, Чтоб вместе путь с ней продолжать. Но так беспомощно ручонки Ты протянул на плач мой громкий. V Ты моя радость, мой малютка, Здесь умирать одной так жутко, Зато ты жив — и не жалей О бедной матери твоей. Слова когда бы улетали С порывом ветра вам вослед — Я умерла бы без печали, Ждала б услышать ваш ответ. Хочу сказать еще так много, Но вы ушли своей дорогой. VI Тяжел ваш путь сквозь мрак морозный, И вас нагнать еще не поздно И на шатры взглянуть хоть раз, Увидеть их в предсмертный час. Погас костер во мгле холодной, Вода замерзла, нет огня. Сегодня ночью волк голодный Унес всю пищу от меня. Одна, одна в пустыне снежной, Одна со смертью неизбежной. VII Кровь застывает в моих жилах, Я шевельнуть рукой не в силах, Жизнь прожита, и для меня Навеки скрылся отблеск дня. Дитя мое, когда б могла я Прижать тебя к груди своей, Я б умерла, благословляя Конец своих недолгих дней. Но ты не слышишь, ты далеко, Я умираю одиноко. LINES COMPOSED A FEW MILES ABOVE TINTERN ABBEY, ON REVISITING THE BANKS OF THE WYE DURING A TOUR
JULY 13, 1798 Five years have past; five summers, with the length Of five long winters! and again I hear These waters, rolling from their mountain-springs With a soft inland murmur. - Once again Do I behold these steep and lofty cliffs, That on a wild secluded scene impress Thoughts of more deep seclusion; and connect The landscape with the quiet of the sky. The day is come when I again repose Here, under this dark sycamore, and view These plots of cottage-ground, these orchard-tufts, Which at this season, with their unripe fruits, Are clad in one green hue, and lose themselves 'Mid groves and copses. Once again I see These hedge-rows, hardly hedge-rows, little lines Of sportive wood run wild: these pastoral farms, Green to the very door; and wreaths of smoke Sent up, in silence, from among the trees! With some uncertain notice, as might seem Of vagrant dwellers in the houseless woods, Or of some Hermit's cave, where by his fire The Hermit sits alone. These beauteous forms, Through a long absence, have not been to me As is a landscape to a blind man's eye: But oft, in lonely rooms, and 'mid the din Of towns and cities, I have owed to them In hours of weariness, sensations sweet, Felt in the blood, and felt along the heart; And passing even into my purer mind, With tranquil restoration:-feelings too Of unremembered pleasure: such, perhaps, As have no slight or trivial influence On that best portion of a good man's life, His little, nameless, unremembered, acts Of kindness and of love. Nor less, I trust, To them I may have owed another gift, Of aspect more sublime; that blessed mood, In which the burthen of the mystery, In which the heavy and the weary weight Of all this unintelligible world, Is lightened: — that serene and blessed mood, In which the affections gently lead us on, — Until, the breath of this corporeal frame And even the motion of our human blood Almost suspended, we are laid asleep In body, and become a living souname = "note" While with an eye made quiet by the power Of harmony, and the deep power of joy, We see into the life of things. If this Be but a vain belief, yet, oh! how oft — In darkness and amid the many shapes Of joyless daylight; when the fretful stir Unprofitable, and the fever of the world, Have hung upon the beatings of my heart — How oft, in spirit, have I turned to thee, O sylvan Wye! thou wanderer thro' the woods, How often has my spirit turned to thee! And now, with gleams of half-extinguished thoughts With many recognitions dim and faint, And somewhat of a sad perplexity, The picture of the mind revives again: While here I stand, not only with the sense Of present pleasure, but with pleasing thoughts That in this moment there is life and food For future years. And so I dare to hope, Though changed, no doubt, from what I was when first 1 came among these hills; when like a roe I bounded o'er the mountains, by the sides Of the deep rivers, and the lonely streams, Wherever nature led; more like a man Flying from something that he dreads, than one Who sought the thing he loved. For nature then (The coarser pleasures of my boyish days, And their glad animal movements all gone by) To me was all in all. - I cannot paint What then I was. The sounding cataract Haunted me like a passion: the tall rock, The mountain, and the deep and gloomy wood, Their colours and their forms, were then to me An appetite; a feeling and a love, That had no need of a remoter charm, By thought supplied, nor any interest Unborrowed from the eye. - That time is past, And all its aching joys are now no more, And all its dizzy raptures. Not for this Faint I, nor mourn nor murmur; other gifts Have followed; for such loss, I would believe, Abundant recompence. For I have learned To look on nature, not as in the hour Of thoughtless youth; but hearing often-times The still, sad music of humanity, Nor harsh nor grating, though of ample power To chasten and subdue. And I have felt A presence that disturbs me with the joy Of elevated thoughts; a sense sublime Of something far more deeply interfused, Whose dwelling is the light of setting suns, And the round ocean and the living air, And the blue sky, and in the mind of man; A motion and a spirit, that impels All thinking things, all objects of all thought, And rolls through all things. Therefore am I still A lover of the meadows and the woods, And mountains; and of all that we behold From this green earth; of all the mighty world Of eye, and ear, — both what they half create, And what perceive; well pleased to recognise In nature and the language of the sense, The anchor of my purest thoughts, the nurse, The guide, the guardian of my heart, and soul Of all my moral being. Nor perchance, If I were not thus taught, should I the more Suffer my genial spirits to decay: For thou art with me here upon the banks Of this fair river; thou my dearest Friend, My dear, dear Friend; and in thy voice I catch The language of my former heart, and read My former pleasures in the shooting lights Of thy wild eyes. Oh! yet a little while May I behold in thee what I was once, My dear, dear Sister! and this prayer I make, Knowing that Nature never did betray The heart that loved her; 'tis her privilege, Through all the years of this our life, to lead From joy to joy: for she can so inform The mind that is within us, so impress With quietness and beauty, and so feed With lofty thoughts, that neither evil tongues, Rash judgments, nor the sneers of selfish men, Nor greetings where no kindness is, nor all The dreary intercourse of daily life, Shall e'er prevail against us, or disturb Our cheerful faith, that all which we behold Is full of blessings. Therefore let the moon Shine on thee in thy solitary walk; And let the misty mountain-winds be free To blow against thee: and, in after years, When these wild ecstasies shall be matured Into a sober pleasure; when thy mind Shall be a mansion for all lovely forms. Thy memory be as a dwelling-place For all sweet sounds and harmonies; oh! then, If solitude, or fear, or pain, or grief, Should be thy portion, with what healing thoughts Of tender joy wilt thou remember me, And these my exhortations! Nor, perchance — If I should be where I no more can hear Thy voice, nor catch from thy wild eyes these gleams Of past existence — wilt thou then forget That on the banks of this delightful stream We stood together; and that I, so long A worshipper of Nature, hither came Unwearied in that service: rather say With warmer love — oh! with far deeper zeal Of holier love. Nor wilt thou then forget, That after many wanderings, many years Of absence, these steep woods and lofty cliffs, And this green pastoral landscape, were to me More dear, both for themselves and for thy sake! СТРОКИ, НАПИСАННЫЕ НА РАССТОЯНИИ НЕСКОЛЬКИХ МИЛЬ ОТ ТИНТЕРНСКОГО АББАТСТВА ПРИ ПОВТОРНОМ ПУТЕШЕСТВИИ НА БЕРЕГА РЕКИ УАЙ[35]
Пять лет прошло; зима, сменяя лето, Пять раз являлась! И опять я слышу Негромкий рокот вод, бегущих с гор, Опять я вижу хмурые утесы — Они в глухом, уединенном месте Внушают мысли об уединенье Другом, глубоком, и соединяют Окрестности с небесной тишиной. Опять настала мне пора прилечь Под темной сикоморой и смотреть На хижины, сады и огороды, Где в это время года все плоды, Незрелые, зеленые, сокрыты Среди густой листвы. Опять я вижу Живые изгороди, что ползут, Подобно ответвленьям леса; мызы, Плющом покрытые; и дым витой, Что тишина вздымает меж деревьев! И смутно брезжат мысли о бродягах, В лесу живущих, или о пещере, Где у огня сидит отшельник. Долго Не видел я ландшафт прекрасный этот, Но для меня не стал он смутной грезой. Нет, часто, сидя в комнате унылой Средь городского шума, был ему я Обязан в час тоски приятным чувством, Живящим кровь и в сердце ощутимым, Что проникало в ум, лишенный скверны, Спокойным обновлением; и чувства Отрад забытых, тех, что, может быть, Немалое влияние окажут На лучшее, что знает человек, — На мелкие, невидные деянья Любви и доброты. О, верю я: Иным я, высшим даром им обязан, Блаженным состояньем, при котором Все тяготы, все тайны и загадки, Все горькое, томительное бремя Всего непознаваемого мира Облегчено покоем безмятежным, Когда благие чувства нас ведут, Пока телесное дыханье наше И даже крови ток у нас в сосудах Едва ль не прекратится — тело спит, И мы становимся живой душой, А взором, успокоенным по воле Гармонии и радости глубокой, Проникнем в суть вещей. И если в этом Я ошибаюсь, все же — ах! — как часто Во тьме, средь обликов многообразных Безрадостного дня, когда все в мире Возбуждено бесплодной суетой, — Как часто я к тебе стремился духом, Скиталец Уай, текущий в диких чащах, Как часто я душой к тебе стремился. А ныне, при мерцанье зыбких мыслей, В неясной дымке полуузнаванья И с некоей растерянностью грустной, В уме картина оживает вновь: Я тут стою, не только ощущая Отраду в настоящем, но отрадно Мне в миге этом видеть жизнь и пищу Грядущих лет. Надеяться я смею, Хоть я не тот, каким я был, когда, Попав сюда впервые, словно лань, Скитался по горам, по берегам Глубоких рек, ручьев уединенных, Куда вела природа; я скорее Напоминал того, кто убегает От страшного, а не того, кто ищет Отрадное. Тогда была природа (В дни низменных, мальчишеских утех, Давно прошедших бешеных восторгов) Всем для меня. Я описать не в силах Себя в ту пору. Грохот водопада Меня преследовал, вершины скал, Гора, глубокий и угрюмый лес — Их очертанья и цвета рождали Во мне влеченье — чувство и любовь, Которые чуждались высших чар, Рожденных мыслью, и не обольщались Ничем незримым. — Та пора прошла, И больше нет ее утех щемящих, Ее экстазов буйных. Но об этом Я не скорблю и не ропщу: взамен Я знал дары иные, и обильно Возмещены потери. Я теперь Не так природу вижу, как порой Бездумной юности, но часто слышу Чуть слышную мелодию людскую Печальную, без грубости, но в силах Смирять и подчинять. Я ощущаю Присутствие, палящее восторгом, Высоких мыслей, благостное чувство Чего-то, проникающего вглубь, Чье обиталище — лучи заката, И океан, и животворный воздух, И небо синее, и ум людской — Движение и дух, что направляет Все мыслящее, все предметы мыслей, И все пронизывает. Потому-то Я до сих пор люблю леса, луга И горы — все, что на земле зеленой Мы видеть можем; весь могучий мир Ушей и глаз — все, что они приметят И полусоздадут; я рад признать В природе, в языке врожденных чувств Чистейших мыслей якорь, пристань сердца, Вожатого, наставника и душу Природы нравственной моей. Быть может, Не знай я этого, мой дух в упадок Прийти бы мог; со мной ты на брегах Реки прекрасной — ты, мой лучший друг, Мой милый, милый друг; в твоих речах Былой язык души моей я слышу, Ловлю былые радости в сверканье Твоих безумных глаз. О да! Пока Еще в тебе я вижу, чем я был, Сестра любимая! Творю молитву, Уверен, что Природа не предаст Ее любивший дух: ее веленьем Все годы, что с тобой мы вместе, стали Чредою радостей; она способна Так мысль настроить нашу, так исполнить Прекрасным и покойным, так насытить Возвышенными думами, что ввек Злословие, глумленье себялюбцев, Поспешный суд, и лживые приветы, И скука повседневной суеты Не одолеют нас и не смутят Веселой веры в то, что все кругом Полно благословений. Пусть же месяц Тебя в часы прогулки озарит, Пусть горный ветерок тебя обвеет, И если ты в грядущие года Экстазы безрассудные заменишь Спокойной, трезвой радостью, и ум Все облики прекрасного вместит, И в памяти твоей пребудут вечно Гармония и сладостные звуки, — О, если одиночество и скорбь Познаешь ты, то как целебно будет Тебе припомнить с нежностью меня И увещания мои! Быть может, Я буду там, где голос мой не слышен, Где я увижу взор безумный твой, Зажженный прошлой жизнью, — помня все же, Как мы на берегу прекрасных вод Стояли вместе; как я, с давних пор Природы обожатель, не отрекся От моего служенья, но пылал Все больше — о! — все пламеннее рвеньем Любви святейшей. Ты не позабудешь, Что после многих странствий, многих лет Разлуки, эти чащи и утесы И весь зеленый край мне стал дороже… Он сам тому причиной — но и ты! From "LYRICAL BALLADS, AND OTHER POEMS"
Из "ЛИРИЧЕСКИХ БАЛЛАД И ДРУГИХ СТИХОТВОРЕНИЙ"
THERE WAS A BOY
There was a Boy; ye knew him well, ye cliffs And islands of Winander! — many a time, At evening, when the earliest stars began To move along the edges of the hills, Rising or setting, would he stand alone, Beneath the trees, or by the glimmering lake; And there, with fingers interwoven, both hands Pressed closely palm to palm and to his mouth Uplifted, he, as through an instrument, Blew mimic hootings to the silent owls, That they might answer him. - And they would shout Across the watery vale, and shout again, Responsive to his call, — with quivering peals; And long halloos, and screams, and echoes loud Redoubled and redoubled; concourse wild Of jocund din! And, when there came a pause Of silence such as baffled his best skilname = "note" Then, sometimes, in that silence, while he hung Listening, a gentle shock of mild surprise Has carried far into his heart the voice Of mountain-torrents; or the visible scene Would enter unawares into his mind With all its solemn imagery, its rocks, Its woods, and that uncertain heaven received Into the bosom of the steady lake. This boy was taken from his mates, and died In childhood, ere he was full twelve years old. Pre-eminent in beauty is the vale Where he was born and bred: the church-yard hangs Upon a slope above the village-school; And, through that church-yard when my way has led On summer-evenings, I believe, that there A long half-hour together I have stood Mute-looking at the grave in which he lies! МАЛЬЧИК[36]
Был мальчик. Вам знаком он был, утесы И острова Винандра! Сколько раз, По вечерам, лишь только над верхами Холмов зажгутся искры ранних звезд В лазури темной, он стоял, бывало, В тени дерев, над озером блестящим. И там, скрестивши пальцы и ладонь Сведя с ладонью наподобье трубки, Он подносил ее к губам и криком Тревожил мир в лесу дремучих сов. И на призыв его, со всех сторон, Над водною равниной раздавался Их дикий крик, пронзительный и резкий. И звонкий свист, и хохот, и в горах Гул перекатный эха — чудных звуков Волшебный хор! Когда же, вслед за тем, Вдруг наступала тишина, он часто В безмолвии природы, на скалах, Сам ощущал невольный в сердце трепет, Заслышав где-то далеко журчанье Ключей нагорных. Дивная картина Тогда в восторг в нем душу приводила Своей торжественной красой, своими Утесами, лесами, теплым небом, В пучине вод неясно отраженным. Его ж уж нет! Бедняжка умер рано, Лет девяти он сверстников оставил. О, как прекрасна тихая долина, Где он родился! Вся плющом увита, Висит со скал над сельской школой церковь. И если мне случится в летний вечер Идти через кладбище, я готов Там целый час стоять с глубокой думой Над тихою могилой, где он спит. LUCY
I Strange fits of passion have I known: And I will dare to tell, But in the Lover's ear alone, What once to me befell. When she I loved looked every day Fresh as a rose in June, I to her cottage bent my way, Beneath an evening-moon. Upon the moon I fixed my eye, All over the wide lea; With quickening pace my horse drew nigh Those paths so clear to me. And now we reached the orchard-plot; And, as we climbed the hill, The sinking moon to Lucy's cot Came near, and nearer still. In one of those sweet dreams I slept, Kind Nature's gentlest boon! And all the while my eyes I kept On the descending moon. My horse moved on; hoof after hoof He raised, and never stopped: When down behind the cottage roof, At once, the bright moon dropped. What fond and wayward thoughts will slide Into a Lover's head! "O mercy!" to myself I cried, "If Lucy should be dead!" II She dwelt among the untrodden ways Beside the springs of Dove, A Maid whom there were none to praise And very few to love: A violet by a mossy stone Half hidden from the eye! — Fair as a star, when only one Is shining in the sky. She lived unknown, and few could know When Lucy ceased to be; But she is in her grave, and, oh, The difference to me! III I travelled among unknown men, In lands beyond the sea; Nor, England! did I know till then What love I bore to thee. Tis past, that melancholy dream! Nor will I quit thy shore A second time; for still I seem To love thee more and more. Among thy mountains did I feel The joy of my desire; And she I cherished turned her wheel Beside an English fire. Thy mornings showed, thy nights concealed The bowers where Lucy played; And thine too is the last green field That Lucy's eyes surveyed. V A slumber did my spirit seal; I had no human fears: She seemed a thing that could not feel The touch of earthly years. No motion has she now, no force; She neither hears nor sees; Rolled round in earth's diurnal course, With rocks, and stones, and trees. ЛЮСИ
I [37] Какие тайны знает страсть! Но только тем из вас, Кто сам любви изведал власть, Доверю свой рассказ. Когда, как роза вешних дней, Любовь моя цвела, Я на свиданье мчался к ней, Со мной луна плыла. Луну я взглядом провожал По светлым небесам. А конь мой весело бежал — Он знал дорогу сам. Вот наконец фруктовый сад, Взбегающий на склон. Знакомый крыши гладкий скат Луною озарен. Охвачен сладкой властью сна, Не слышал я копыт И только видел, что луна На хижине стоит, Копыто за копытом, конь По склону вверх ступал. Но вдруг луны погас огонь, За крышею пропал. Тоска мне сердце облегла, Чуть только свет погас. "Что, если Люси умерла?" — Сказал я в первый раз. II[38] Среди нехоженых дорог, Где ключ студеный бил, Ее узнать никто не мог И мало кто любил. Фиалка пряталась в лесах, Под камнем чуть видна. Звезда мерцала в небесах Одна, всегда одна. Не опечалит никого, Что Люси больше нет, Но Люси нет — и оттого Так изменился свет. III[39] К чужим, в далекие края Заброшенный судьбой, Не знал я, родина моя, Как связан я с тобой. Теперь очнулся я от сна И не покину вновь Тебя, родная сторона — Последняя любовь. В твоих горах ютился дом. Там девушка жила. Перед родимым очагом Твой лен она пряла. Твой день ласкал, твой мрак скрывал Ее зеленый сад. И по твоим холмам блуждал Ее прощальный взгляд. V Забывшись, думал я во сне, Что у бегущих лет Над той, кто всех дороже мне, Отныне власти нет. Ей в колыбели гробовой Вовеки суждено С горами, морем и травой Вращаться заодно. LUCY GRAY, OR SOLITUDE
Oft I had heard of Lucy Gray: And, when I crossed the wild, I chanced to see at break of day The solitary child. No mate, no comrade Lucy knew; She dwelt on a wide moor, — The sweetest thing that ever grew Beside a human door! You yet may spy the fawn at play, The hare upon the green; But the sweet face of Lucy Gray Will never more be seen. "To-night will be a stormy night — You to the town must go; And take a lantern, Child, to light Your mother through the snow." "That, Father! will I gladly do: 'Tis scarcely afternoon — The minster-clock has just struck two, And yonder is the moon!" At this the Father raised his hook, And snapped a faggot-band; He plied his work;-and Lucy took The lantern in her hand. Not blither is the mountain roe: With many a wanton stroke Her feet disperse the powdery snow, That rises up like smoke. The storm came on before its time: She wandered up and down; And many a hill did Lucy climb: But never reached the town. The wretched parents all that night Went shouting far and wide; But there was neither sound nor sight To serve them for a guide. At day-break on a hill they stood That overlooked the moor; And thence they saw the bridge of wood, A furlong from their door. They wept-and, turning homeward, cried, "In heaven we all shall meet;" — When in the snow the mother spied The print of Lucy's feet. Then downwards from the steep hill's edge They tracked the footmarks small; And through the broken hawthorn hedge, And by the long stone-wall; And then an open field they crossed: The marks were still the same; They tracked them on, nor ever lost; And to the bridge they came. They followed from the snowy bank Those footmarks, one by one, Into the middle of the plank; And further there were none! — Yet some maintain that to this day She is a living child; That you may see sweet Lucy Gray Upon the lonesome wild. O'er rough and smooth she trips along, And never looks behind; And sings a solitary song That whistles in the wind. ЛЮСИ ГРЕЙ[40]
Не раз я видел Люси Грей В задумчивой глуши, Где только шорохи ветвей, И зной, и ни души. Никто ей другом быть не мог Среди глухих болот. Никто не знал, какой цветок В лесном краю растет. В лесу встречаю я дрозда И зайца на лугу, Но милой Люси никогда Я встретить не смогу. — Эй, Люси, где-то наша мать, Не сбилась бы с пути. Возьми фонарь, ступай встречать, Стемнеет — посвети. — Отец, я справлюсь дотемна, Всего-то три часа. Еще едва-едва луна Взошла на небеса. — Иди, да только не забудь, Мы к ночи бурю ждем. — И Люси смело вышла в путь Со старым фонарем. Стройна, проворна и легка, Как козочка в горах, Она ударом башмака Взметала снежный прах. Потом спустился полог тьмы, Завыло, замело. Взбиралась Люси на холмы, Но не пришла в село. Напрасно звал отец-старик. Из темноты в ответ Не долетал ни плач, ни крик И не маячил свет. А поутру с немой тоской Смотрели старики На мост, черневший над рекой, На ветлы у реки. Отец промолвил: — От беды Ни ставней, ни замков. — И вдруг заметил он следы Знакомых башмаков. Следы ведут на косогор, Отчетливо видны, Через проломанный забор И дальше вдоль стены. Отец и мать спешат вперед. До пояса в снегу. Следы идут, идут — и вот Они на берегу. На сваях ледяной нарост, Вода стремит свой бег. Следы пересекают мост… А дальше чистый снег. Но до сих пор передают, Что Люси Грей жива, Что и теперь ее приют — Лесные острова. Она болотом и леском Петляет наугад, Поет печальным голоском И не глядит назад. THE BROTHERS
"These Tourists, heaven preserve us! needs must live A profitable life: some glance along, Rapid and gay, as if the earth were air, And they were butterflies to wheel about Long as the summer lasted: some, as wise, Perched on the forehead of a jutting crag, Pencil in hand and book upon the knee, Will look and scribble, scribble on and look, Until a man might travel twelve stout miles, Or reap an acre of his neighbour's corn. But, for that moping Son of Idleness, Why, can he tarry yonder? — In our church yard Is neither epitaph nor monument, Tombstone nor name-only the turf we tread And a few natural graves." To Jane, his wife, Thus spake the homely Priest of Ennerdale. It was a July evening; and he sate Upon the long stone-seat beneath the eaves Of his old cottage, — as it chanced, that day, Employed in winter's work. Upon the stone His wife sate near him, teasing matted wool, While, from the twin cards toothed with glittering wire, He fed the spindle of his youngest child, Who, in the open air, with due accord Of busy hands and back-and-forward steps, Her large round wheel was turning. Towards the field In which the Parish Chapel stood alone, Girt round with a bare ring of mossy wall, While half an hour went by, the Priest had sent Many a long look of wonder: and at last, Risen from his seat, beside the snow-white ridge Of carded wool which the old man had piled He laid his implements with gentle care, Each in the other locked; and, down the path That from his cottage to the churchyard led, He took his way, impatient to accost The Stranger, whom he saw still lingering there. 'Twas one well known to him in former days, A Shepherd-lad; who ere his sixteenth year Had left that calling, tempted to entrust His expectations to the fickle winds And perilous waters; with the mariners A fellow-mariner; — and so had fared Through twenty seasons; but he had been reared Among the mountains, and he in his heart Was half a shepherd on the stormy seas. Oft in the piping shrouds had Leonard heard The tones of waterfalls, and inland sounds Of caves and trees: — and, when the regular wind Between the tropics filled the steady sail, And blew with the same breath through days and weeks, Lengthening invisibly its weary line Along the cloudless Main, he, in those hours Of tiresome indolence, would often hang Over the vessel's side, and gaze and gaze; And, while the broad blue wave and sparkling foam Flashed round him images and hues that wrought In union with the employment of his heart, He, thus by feverish passion overcome, Even with the organs of his bodily eye, Below him, in the bosom of the deep, Saw mountains; saw the forms of sheep that grazed On verdant hills-with dwellings among trees, And shepherds clad in the same country grey Which he himself had worn. And now, at last, From perils manifold, with some small wealth Acquired by traffic 'mid the Indian Isles, To his paternal home he is returned, With a determined purpose to resume The life he had lived there; both for the sake Of many darling pleasures, and the love Which to an only brother he has borne In all his hardships, since that happy time When, whether it blew foul or fair, they two Were brother-shepherds on their native hills. — They were the last of all their race: and now, When Leonard had approached his home, his heart Failed in him; and, not venturing to enquire Tidings of one so long and dearly loved, He to the solitary churchyard turned; That, as he knew in what particular spot His family were laid, he thence might learn If still his Brother lived, or to the file Another grave was added. - He had found, Another grave, — near which a full half-hour He had remained; but, as he gazed, there grew Such a confusion in his memory, That he began to doubt; and even to hope That he had seen this heap of turf before, — That it was not another grave; but one He had forgotten. He had lost his path, As up the vale, that afternoon, he walked Through fields which once bad been well known to him: And oh what joy this recollection now Sent to his heart! he lifted up his eyes, And, looking round, imagined that he saw Strange alteration wrought on every side Among the woods and fields, and that the rocks, And everlasting hills themselves were changed. By this the Priest, who down the field had come, Unseen by Leonard, at the churchyard gate Stopped short, — and thence, at leisure, limb by limb Perused him with a gay complacency. Ay, thought the Vicar, smiling to himself, Tis one of those who needs must leave the path Of the world's business to go wild alone: His arms have a perpetual holiday; The happy man will creep about the fields, Following his fancies by the hour, to bring Tears down his cheek, or solitary smiles Into his face, until the setting sun Write fool upon his forehead. - Planted thus Beneath a shed that over-arched the gate Of this rude churchyard, till the stars appeared The good Man might have communed with himself, But that the Stranger, who had left the grave, Approached; he recognised the Priest at once, And, after greetings interchanged, and given By Leonard to the Vicar as to one Unknown to him, this dialogue ensued. Leonard. You live, Sir, in these dales, a quiet life: Your years make up one peaceful family; And who would grieve and fret, if, welcome come And welcome gone, they are so like each other, They cannot be remembered? Scarce a funeral Comes to mis churchyard once in eighteen months; And yet, some changes must take place among you: And you, who dwell here, even among these rocks, Can trace the finger of mortality, And see, that with our threescore years and ten We are not all that perish. - I remember, (For many years ago I passed this road) There was a foot-way all along the fields By the brook-side — 'tis gone — and that dark cleft! To me it does not seem to wear the face Which then it had! Priest. Nay, Sir, for aught I know, That chasm is much the same — Leonard. But, surely, yonder — Priest. Ay, there, indeed, your memory is a friend That does not play you false. - On that tall pike (It is the loneliest place of all these hills) There were two springs which bubbled side by side, As if they had been made that they might be Companions for each other: the huge crag Was rent with lightning-one hath disappeared; The other, left behind, is flowing still. For accidents aud changes such as these, We want not store of them; — a water-spout Will bring down half a mountain; what a feast For folks that wander up and down like you, To see an acre's breadth of that wide cliff One roaring cataract! a sharp May-storm Will come with loads of January snow, And in one night send twenty score of sheep To feed the ravens; or a shepherd dies By some untoward death among the rocks: The ice breaks up and sweeps away a bridge; A wood is felled:-and then for our own homes! A child is born or christened, a field ploughed, A daughter sent to service, a web spun, The old house-clock is decked with a new face; And hence, so far from wanting facts or dates To chronicle the time, we all have here A pair of diaries, — one serving, Sir, For the whole dale, and one for each fire-side — Yours was a stranger's judgment: for historians, Commend me to these valleys! Leonard. Yet your Churchyard Seems, if such freedom may be used with you, To say that you are heedless of the past: An orphan could not find his mother's grave: Here's neither head-nor foot stone, plate of brass, Cross-bones nor skull, — type of our earthly state Nor emblem of our hopes: the dead man's home Is but a fellow to that pasture-field. Priest. Why, there, Sir, is a thought that's new to me! The stone-cutters, 'tis true, might beg their bread If every English churchyard were like ours; Yet your conclusion wanders from the truth: We have no need of names and epitaphs; We talk about the dead by our firesides. And then, for our immortal part! we want No symbols, Sir, to tell us that plain tale: The thought of death sits easy on the man Who has been bom and dies among the mountains. Leonard. Your Dalesmen, then, do in each other's thoughts Possess a kind of second life: no doubt You, Sir, could help me to the history Of half these graves? Priest. For eight-score winters past, With what I've witnessed, and with what I've heard, Perhaps I might; and, on a winter-evening, If you were seated at my chimney's nook, By turning o'er these hillocks one by one, We two could travel, Sir, through a strange round; Yet all in the broad highway of the world. Now there's a grave — your foot is half upon it, — It looks just like the rest; and yet that man Died broken-hearted. Leonard. 'Tis a common case. We'll take another: who is he that lies Beneath yon ridge, the last of those three graves? It touches on that piece of native rock Left in the churchyard wall. Priest. That's Walter Ewbank. He had as white a head and fresh a cheek As ever were produced by youth and age Engendering in the blood of hale fourscore. Through five long generations had the heart Of Walter's forefathers o'erflowed the bounds Of their inheritance, that single cottage — You see it yonder! and those few green fields. They toiled and wrought, and still, from sire to son, Each struggled, and each yielded as before A little — yet a little, — and old Walter, They left to him the family heart, and land With other burthens than the crop it bore. Year after year the old man still kept up A cheerful mind, — and buffeted with bond, Interest, and mortgages; at last he sank, And went into his grave before his time. Poor Walter! whether it was care that spurred him God only knows, but to the very last He had the lightest foot in Ennerdale: His pace was never that of an old man: I almost see him tripping down the path With his two grandsons after him: — but you, Unless our Landlord be your host tonight, Have far to travel, — and on these rough paths Even in the longest day of midsummer — Leonard. But those two Orphans! Priest. Orphans! — Such they were — Yet not while Walter lived: for, though their parents Lay buried side by side as now they lie, The old man was a father to the boys, Two fathers in one father: and if tears, Shed when he talked of them where they were not, And hauntings from the infirmity of love, Are aught of what makes up a mother's heart, This old Man, in the day of his old age, Was half a mother to them. - If you weep, Sir, To hear a stranger talking about strangers, Heaven bless you when you are among your kindred! Ay — you may turn that way — it is a grave Which will bear looking at. Leonard. These boys — I hope They loved this good old Man? — Priest. They did — and truly: But that was what we almost overlooked, They were such darlings of each other. Yes, Though from the cradle they had lived with Walter, The only kinsman near them, and though he Inclined to both by reason of his age, With a more fond, familiar, tenderness; They, notwithstanding, had much love to spare, And it all went into each other's hearts. Leonard, the elder by just eighteen months, Was two years taller: 'twas a joy to see, To hear, to meet them! — From their house the school Is distant three short miles, and in the time Of storm and thaw, when every watercourse And unbridged stream, such as you may have noticed Crossing our roads at every hundred steps, Was swoln into a noisy rivulet, Would Leonard then, when elder boys remained At home, go staggering through the slippery fords, Bearing his brother on his back. I have seen him, On windy days, in one of those stray brooks, Ay, more than once I have seen him, mid-leg deep, Their two books lying both on a dry stone, Upon the hither side: and once I said, As I remember, looking round these rocks And hills on which we all of us were born, That God who made the great book of the world Would bless such piety — Leonard. It may be then — Priest. Never did worthier lads break English bread: The very brightest Sunday Autumn saw With all its mealy clusters of ripe nuts, Could never keep those boys away from church, Or tempt them to an hour of sabbath breach. Leonard and James! I warrant, every corner Among these rocks, and every hollow place That venturous foot could reach, to one or both Was known as well as to the flowers that grow there. Like roe-bucks they went bounding o'er the hills; They played like two young ravens on the crags: Then they could write, ay and speak too, as well As many of their betters-and for Leonard! The very night before he went away, In my own house I put into his hand A Bible, and I'd wager house and field That, if he be alive, he has it yet. Leonard. It seems, these Brothers have not lived to be A comfort to each other — Priest. That they might Live to such end is what both old and young In this our valley all of us have wished, And what, for my part, I have often prayed: But Leonard — Leonard. Then James still is left among you! Priest. 'Tis of the elder brother I am speaking: They had an uncle; — he was at that time A thriving man, and trafficked on the seas: And, but for that same uncle, to this hour Leonard had never handled rope or shroud: For the boy loved the life which we lead here; And though of unripe years, a stripling only, His soul was knit to this his native soil. But, as I said, old Walter was too weak To strive with such a torrent; when he died, The estate and house were sold; and all their sheep, A pretty flock, and which, for aught I know, Had clothed the Ewbanks for a thousand years: — Well — all was gone, and they were destitute, And Leonard, chiefly for his Brother's sake, Resolved to try his fortune on the seas. Twelve years are past since we had tidings from him. If there were one among us who had heard That Leonard Ewbank was come home again, From the Great Gavel, down by Leeza's banks, And down the Enna, far as Egremont, The day would be a joyous festival; And those two bells of ours, which there, you see — Hanging in the open air — but, О good Sir! This is sad talk — they'll never sound for him — Living or dead. - When last we heard of him He was in slavery among the Moors Upon the Barbary coast. - Twas not a little That would bring down his spirit; and no doubt, Before it ended in his death, the Youth Was sadly crossed. - Poor Leonard! when we parted, He took me by the hand, and said to me, If e'er he should grow rich, he would return, To live in peace upon his father's land, And lay his bones among us. Leonarnd. If that day Should come, 'twould needs be a glad day for him; He would himself, no doubt, be happy then As any that should meet him — Priest. Happy! Sir — Leonard. You said his kindred all were in their graves, And that he had one Brother — Priest. That is but A fellow-tale of sorrow. From his youth James, though not sickly, yet was delicate; And Leonard being always by his side Had done so many offices about him, That, though he was not of a timid nature, Yet still the spirit of a mountain-boy In him was somewhat checked, and, when his Brother Was gone to sea, and he was left alone, The little colour that he had was soon Stolen from his cheek; he drooped, and pined, and pined — Leonard. But these are all the graves of full-grown men! Priest. Ay, Sir, that passed away: we took him to us; He was the child of all the dale — he lived Three months with one, and six months with another, And wanted neither food, nor clothes, nor love: And many, many happy days were his. But, whether blithe or sad, 'tis my belief His absent Brother still was at his heart. And, when he dwelt beneath our roof, we found (A practice till this time unknown to him) That often, rising from his bed at night, He in his sleep would walk about, and sleeping He sought his brother Leonard. - You are moved! Forgive me, Sir: before I spoke to you, I judged you most unkindly. Leonard. But this Youth, How did he die at last? Priest. One sweet May-morning, (It will be twelve years since when Springs returns) He had gone forth among the new-dropped lambs, With two or three companions, whom their course Of occupation led from height to height Under a cloudless sun-till he, at length, Through weariness, or, haply, to indulge The humour of the moment, lagged behind. You see yon precipice; — it wears the shape Of a vast building made of many crags; And in the midst is one particular rock That rises like a column from the vale, Whence by our shepherds it is called, THE PILLAR. Upon its aery summit crowned with heath, The loiterer, not unnoticed by his comrades, Lay stretched at ease; but, passing by the place On their return, they found that he was gone. No ill was feared; till one of them by chance Entering, when evening was far spent, the house Which at that time was James's home, there learned That nobody had seen him all that day: The morning came, and still he was unheard of: The neighbours were alarmed, and to the brook Some hastened; some ran to the lake: ere noon They found him at the foot of that same rock Dead, and with mangled limbs. The third day after I buried him, poor Youth, and there he lies! Leonard. And that then is his grave! — Before his death You say that he saw many happy years? Priest. Ay, that he did — Leonard. And all went well with him? — Priest. If he had one, the Youth had twenty homes. Leonard. And you believe, then, that his mind was easy? — Priest. Yes, long before he died, he found that time Is a true friend to sorrow; and unless His thoughts were turned on Leonard's luckless fortune, He talked about him with a cheerful love. Leonard. He could not come to an unhallowed end! Priest. Nay, God forbid! — You recollect I mentioned A habit which disquietude and grief Had brought upon him; and we all conjectured That, as the day was warm, he had lain down On the soft heath, — and, waiting for his comrades, He there had fallen asleep; that in his sleep He to the margin of the precipice Had walked, and from the summit had fallen headlong: And so no doubt he perished. When the Youth, Fell, in his hand he must have grasped, we think, His shepherd's staff; for on that Pillar of rock It had been caught mid-way; and there for years It hung; — and mouldered there. The Priest here ended — The Stranger would have thanked him, but he felt A gushing from his heart, that took away The power of speech. Both left the spot in silence; And Leonard, when they reached the churchyard gate, As the Priest lifted up the latch, turned round, — And, looking at the grave, he said, "My Brother!" The Vicar did not hear the words: and now, He pointed towards his dwelling-place, entreating That Leonard would partake his homely fare: The other thanked him with an earnest voice; But added, that, the evening being calm, He would pursue his journey. So they parted. It was not long ere Leonard reached a grove That overhung the road: he there stopped short And, sitting down beneath the trees, reviewed All that the Priest had said: his early years Were with him: — his long absence, cherished hopes, And thoughts which had been his an hour before, All pressed on him with such a weight, that now, This vale, where he had been so happy, seemed A place in which he could not bear to live: So he relinquished all his purposes. He travelled back to Egremont: and thence, That night, he wrote a letter to the Priest, Reminding him of what had passed between them; And adding, with a hope to be forgiven, That it was from the weakness of his heart He had not dared to tell him who he was. This done, he went on shipboard, and is now A Seaman, a grey-headed Mariner. БРАТЬЯ[41]
"Туристам этим, Господи прости, Должно быть, хорошо живется: бродят Без дела день-деньской — и горя мало, Как будто и земли под ними нет, А только воздух, и они порхают, Как мотыльки, все лето. На скале С карандашом и книжкой на коленях Усядутся и что-то строчат, строчат. За это время можно было б смело Пройти миль десять или у соседа На поле выжать целый добрый акр. А этот вот ленивец, что он ищет? Чего ему еще там нужно? Право, У нас на кладбище нет монументов, Нет надписей надгробных, — только дерн Да бедные могилы". Так заметил Своей жене священник в Эннерделе. Был летний вечер, у крыльца спокойно На каменной приступке он сидел И занят был работой мирной. Тут же Сидела и его жена на камне И шерсть чесала, он же подавал Сквозь зубья двух гребней блестящих пряжу На прялку младшей дочери своей, Которая работала с ним рядом, И колесо под ловкими руками, Послушное ее ступне проворной, Вертелось мерно. Много раз подряд С недоуменьем взгляд бросал священник Туда, где за стеною, мхом поросшей, Виднелась церковь. Наконец он встал, Заботливо сложил все инструменты На кучу белоснежной мягкой шерсти, Им заготовленной, и по тропинке, Ведущей к церкви от крыльца, пошел, Чтоб расспросить, что нужно незнакомцу, Который все не уходил оттуда. Тому давно он знал его отлично, То был пастух. В шестнадцать лет покинул Он край родной, чтоб вверить воле ветра Свою судьбу. Назвали моряки Его товарищем, и с ними двадцать лет Скитался он, но все ж недаром вырос Он здесь, в горах. По-прежнему остался На море бурном пастухом в душе. Да! Леонарду чуялись невольно Сквозь скрип снастей родные отголоски Деревьев, водопадов. В те часы, Когда все тот же непрестанный ветер Под тропиками целые недели С одним и тем же вечным постоянством Им раздувал надежный крепкий парус И долгий путь в безбрежном океане Еще длинней казался, — часто он В безделии томительном и скучном Глядел подолгу за борт корабля; Бежали мимо волны голубые, И с брызгами и пеной гребней белых Знакомые картины проплывали, В душе рождалось страстное желанье, И в глубине морской он ясно видел Гор очертанья, видел он стада Овец пасущихся, холмы, деревья И пастухов в одежде домотканой, Которую носил и он. Теперь, Покинув жизнь опасную на море И кое-как скопив немного денег В далекой Индии, к родным местам Вернулся он, чтоб снова, как в те годы, Зажить в тиши. Ведь здесь остался брат, С которым он и в зной, и в непогоду Когда-то пас стада среди холмов Всегда вдвоем и о котором часто Он вспоминал в скитаниях своих. Другой родни они не знали вовсе. У Леонарда сердце сжалось больно, Когда он к дому тихо подходил. И вот, о брате расспросить не смея, На кладбище прошел он прямо к церкви. Он помнил, где лежат его родные, И по числу могил узнать он думал, Жив или нет любимый брат. Увы, Одной могилой стало больше. Долго Стоял он здесь, но в памяти его Смешалось все, он начал сомневаться, Надеяться, быть может, он ошибся. Быть может, этот холмик был и раньше И он забыл его. Ведь нынче в полдень Он посреди полей давно знакомых С дороги чуть не сбился… И в душе Воспоминанья ожили. Казалось, Что все кругом теперь глядит иначе, Что изменились как-то лес и поле, Что даже прежних скал как будто нет. Меж тем священник подошел к ограде И незаметно отворил калитку, Смеясь в душе, окинул Леонарда Лукавым взглядом с головы до ног. "Ну так и есть, — подумал он с улыбкой, — Один из тех скитальцев нелюбимых, Кому до нашей жизни дела нет, Чьи руки вечно празднуют. Конечно, Зашел сюда, дорогой размечтавшись, И будет слезы лить в уединеньи И до заката дураком стоять". Почтенный пастырь мог бы очень долго Так рассуждать один с самим собою, Остановившись у ворот, когда бы Не подошел к нему сам незнакомец. Викария узнал тотчас же он, Но поклонился, будто бы впервые Его он видел, и заговорил. Леонард Вам, верно, здесь живется беззаботно, Проходят годы мирной чередою, Встречаете вы их приход радушно, Их провожаете без сожаленья И забываете. Едва ль за целый год Похоронить кого-нибудь придется. И все-таки не вечно все кругом, И мы, которым здесь досталось жизни Шесть или семь десятков лет, не боле, Мы не единственные здесь подвластны И времени и смерти. Проходил я Когда-то раньше этими местами, И помнится, что здесь была тропинка Вдоль по ручью — ее уже не видно, И эта вот расселина, по-моему, Теперь глядит иначе… Священник Что вы, нет, Она все та же, что была. Леонард Быть может, Вот та? Священник Вы правы. Видно, ваша память, Товарищ добрый, вам не изменяет. На тех холмах (глухие там места) Там два ручья текли почти что рядом, Как будто бы велела им природа Быть спутниками вечно. В ту скалу Ударила раз молния. Расселась Она глубоко, и один ручей Иссяк с тех пор, — другой журчит поныне. Событья все у нас наперечет. Вдруг буря с ливнем полгоры подмоет, Уж то-то радости таким, как вы, Глядеть, как целый акр земли несется С камнями вниз. Иль майская гроза Все занесет январским белым снегом, И в одну ночь достанется воронам На растерзанье сотни две овец. Умрет пастух в горах случайной смертью, Весною ледоходом мост снесет, Лес вырубят для наших же построек, Родины иль крестины, поле вспашут, Отправят дочь куда-нибудь служить, Ткать кончат, старые часы починят, Все это помнится отлично всеми, И по событьям счет годам ведется Всегда двойной — один для всей долины, Другой свой собственный в хозяйстве каждом. А обо мне судили вы неверно, Я летописцем здесь считаюсь. Леонард Все же, Простите, я на кладбище не вижу Особенной заботы об ушедших, Могилы матери дитя не сыщет. Ни памятников нет, ни плит надгробных, Нет черепов с костями, говорящих О том, что все здесь в нашей жизни бренно, Нет символов бессмертья, будто здесь И не приют последний для умерших, А так, простое поле или луг. Священник От первого от вас я это слышу. Не спорю, если б в Англии повсюду Похожи были бы кладбищи на наше, Каменотесы по миру пошли бы. Но вы неверно судите о нас. Нам надписей надгробных и не надо, У очага мы мертвых вспоминаем, И нас бессмертьем утешать излишне, Ведь тот, кто здесь, в горах, как мы, родился, Тот так спокойно думает о смерти, Что для него все ясно и без слов. Леонард Как видно, здесь живут второю жизнью В воспоминаньях люди. Верно, Вы рассказать могли бы очень много Об этих вот могилах. Священник Ну еще бы! За восемьдесят лет немало слышал И видел я кругом. Когда бы могли мы У моего камина зимний вечер В беседе провести, мы верно б с вами, Перебирая эти вот могилы И странствуя так от одной к другой, Немало с чем столкнулись бы в дороге. Вот эта вот у самых ваших ног, Она по виду как и все другие, А человек, схороненный под нею, Погиб с разбитым сердцем. Леонард Это случай Довольно частый. Лучше расскажите Про ту могилу вот на возвышенье, Последнюю из трех почти что рядом С куском скалы в стене. Священник Ах, это Вальтер. Да, Вальтер Ибанк. В восемьдесят лет Седой как лунь, но моложавый видом, Он был душой на юношу похож. Пять поколений предков потрудилось Над хижиной и тем клочком земли, Который Вальтеру потом достался. Работали не покладая рук, Стремясь хоть что-нибудь к нему прибавить, Внук продолжал оставленное дедом, Но им борьба досталась нелегко, И Вальтер унаследовал немного: Все ту же страсть к работе, это поле, А с ним долги и вечный недород. Немало лет держался старый Вальтер, Всегда был бодр и весел, не взирая На все повинности и закладные, Но все-таки не выдержал вконец И раньше времени сошел в могилу. Да, бедный Вальтер. Ведает Господь, Как жизнь ему давалась трудно; все же Такой походки легкой в Эннерделе Не помню я, и как сейчас я вижу, Как быстро он идет вниз по тропинке И двое внуков следом… Вам, однако, По крайней мере, если наш владелец Вам не окажет здесь гостеприимства, Далекий путь сегодня предстоит. А здесь места глухие даже летом. Леонард А двое сирот? Священник Сирот? Здесь лежат Бок о бок их родители, но Вальтер, Пока был жив, им заменял обоих, Вдвойне им был отцом; а если слезы И нежность сердца старого, с которой Он говорил о них, назвать к тому же Любовью материнской — право, Вальтер Был матерью наполовину им. Вот вы чужой, а как родного, видно, Вас мой рассказ заставил прослезиться. И эта вот могила тоже стоит Вниманья вашего. Леонард Надеюсь, Что мальчики любили старика. Священник И как еще! Но меж собою тоже Они всегда душа с душою жили. Их из пеленок старый Вальтер взял, Единственной родней для них остался, Любил их всею старческой любовью, Но все ж у мальчиков осталось в сердце Довольно чувства, чтобы уделить Друг другу. Был, должно быть, Леонард На полтора лишь года старше брата, Но выше был, и разница казалась Заметней. Верите ль, при виде их И на душе отрадней становилось. Им от дому, должно быть, мили три Идти до нашей школы нужно было, А в дождь у нас дорога — не пройти. Видали сами — каждая речонка Потоком бурным разольется сразу. В такие дни никто не выходил, А Леонард сажал на плечи брата И отправлялся вброд шагать. Я видел Довольно часто, как переплавлялись Через ручей они. Вода иной раз Была им по колено, а их книги На камне были сложены сухом. И, помнится, однажды я подумал, Взглянув на наши скалы и холмы, Что Бог, который создал эту книгу, Вознаградит заботливость такую. Леонард Быть может… Священник Право, Англия вскормила Себе вполне достойных сыновей. Поверите ль, но их и в воскресенье Под осень гроздья спеющих орехов И солнечные дни не отвлекали От церкви и от долга христьянина. Да! Леонард и Джемс! Бьюсь об заклад, Что им в горах знаком был каждый камень, Что каждую ложбину, каждый выступ, Куда проникнуть только можно, знали Они ничуть не хуже резвых ланей, Сроднились с ними, как цветы с землею, Как воронята, по скалам резвились, И все-таки и в чтенье и в письме От сверстников они не отставали. Перед отъездом самым Леонард Зашел ко мне. Я Библию в дорогу Тогда ему на память подарил, И голову даю на отсеченье, Что если жив он — эта книга с ним. Леонард Но не пришлось, как видно, братьям вместе Жить до конца! Священник Нам всем хотелось страшно, И старикам, и молодым, чтоб оба У нас остались жить, и я молился В душе о том же самом. Леонард… Леонард Так Джемс еще остался здесь? Священник О старшем Я говорю сейчас. У них был дядя Богач, как раз в ту пору занимался Морской торговлей. Если бы не он, То Леонард не взялся б за канаты. Но старый Вальтер был уж слишком слаб, Чтобы работать. После его смерти Все было продано — и дом, и поле, И стадо, одевавшее семейство Из рода в род, быть может, сотни лет, Все с молотка пошло, всего лишились. И вздумал ради брата Леонард В морях далеких испытать удачи. Двенадцать лет не шлет он нам вестей. Когда б о нем заслышали мы только, Что он вернулся и идет сюда, — Мы в тот же день устроили бы праздник, И эти вот колокола тогда бы Они — увы! мне страшно и подумать, Что не придется им звонить о нем, Ни о живом, ни даже об умершем. Последний раз передавали нам, Что в Африке он неграм в плен попался. Немало там он испытал, должно быть, Несчастный мальчик! Расставаясь, он Взял за руку меня и обещал мне, Что, если только он разбогатеет, Он вновь сюда вернется кончить жизнь И лечь в могилу с нами. Леонард Если только Настанет этот день когда-нибудь, Счастливей всех он сам, конечно, будет. Священник Еще бы! Леонард Вы сказали мне сейчас, Что вся родня его лежит в могиле, Но у него был брат еще. Священник О да, Но это тоже повесть из печальных. Джемс смолоду здоровьем нежен был, И горца дух сказался в нем слабее, Хотя и робким тоже не был он. Брат окружал его своей заботой. Когда ж с его отъездом Джемс остался Совсем один, он на глазах стал чахнуть, Сошел румянец быстро с юных щек. Леонард Но детских здесь могил я не заметил. Священник Да, верно. Он оправился потом, Его к себе мы взяли. Наш поселок Усыновил его, и так он жил Где месяц, два, где даже и полгода. Он был одет, накормлен и любим, Быть может, даже счастлив был отчасти, Но мне всегда казалось, что в душе О брате он тоскует непрестанно. Джемс долго жил под кровом у меня, И я заметил, как он часто ночью (Чего до сей поры с ним не бывало) Вставал с постели и во сне ходил По комнате и брата звал к себе. Вас тронул мой рассказ? Простите, сударь, Несправедливо я судил о вас. Леонард А как же умер юноша? Священник Однажды (С тех пор прошло двенадцать лет, не меньше) Он майским утром пас в горах ягнят С товарищами вместе. Солнце ярко В безоблачных светило небесах. С холма на холм они перебирались. Устал ли он иль просто отдал дань Случайной лени, только он отстал От них дорогой. Видите обрыв? Над ним поднялись скалы, точно замок, И высится утес посередине, Его Столпом прозвали пастухи. Товарищи заметить не успели, Как Джемс остался на его вершине И там в кустах улегся отдохнуть. Когда они обратно проходили, Его там не было. Беды не чая, Они в село вернулись. Но один Зашел случайно в дом, где в это время Жил бедный мальчик. Он не возвращался. Весь день его никто нигде не видел. Настало утро. Джемса нет как нет. Все бросились на поиски тотчас же, Кто к озеру, кто к речке. Только в полдень Его нашли под этим же утесом. Он не дышал, он весь был искалечен, Три дня спустя я хоронил его. Бедняжка, право, вот его могила. Леонард Так вот его могила! Вы сказали, Что он был счастлив? Священник Счастлив? Да, ручаюсь. Леонард И все его любили? Священник Он повсюду Всегда был встречен точно сын родной. Леонард В душе его ничто не тяготило? Священник О нет. Имел он случай убедиться, Что время лучший врач для сердца. Правда, Он до конца о брате Леонарде Всегда с любовью прежней говорил. Леонард И страшный грех не мог он взять на совесть? Священник Избави Боже! Я вам говорил, Что у него привычка появилась, От горя или просто так случайно, Бродить во сне. И мы решили все, Что он, пригретый солнцем на траве, Уснул, друзей прихода дожидаясь. И сонный встал и подошел к обрыву И вниз сорвался. Здесь сомнений нет. Должно быть, он за посох ухватился И падал с ним. Висел потом он долго Над пропастью — так и истлел в кустах. Священник кончил свой рассказ, и путник Благодарить хотел его, но сердце Так больно сжалось, что не стало силы Сказать хоть слово. Молча к воротам Направились они. Пока священник Отодвигал засов, в последний раз Окинул взглядом Леонард могилы И вымолвил чуть слышно: "Милый брат!" Священник этих слов его не слышал И, указав на дом свой незнакомцу, Гостеприимно предложил ночлег. Но Леонард сказал ему учтиво, Что вечер тих и он предпочитает Пуститься в путь, — и быстро прочь пошел. До ближней рощи было недалеко, И там в тени развесистых деревьев Присел несчастный путник. Перед ним Рассказ недавний ожил вдруг невольно, Он детство вспомнил, долгие скитанья. Он вспомнил все. Теснились перед ним Надежд и мыслей прежних вереницы, Которые он так лелеял нежно В душе всего лишь час тому назад. И в этот миг ему так ясно стало, Что для него теперь уж невозможно Вернуться снова в мирную долину, Где протекли все лучшие года. В душе созрело новое решенье, И он, дойдя опять до Эннердела, Священнику отправил в ту же ночь Письмо, где он просил его прощенья, Что вечером во время их беседы По слабости душевной не назвался И имя скрыл свое. Потом он снова На свой корабль вернулся и теперь, Седой моряк, навек сроднился с морем. MICHAEL
A Pastoral Poem
If from the public way you turn your steps Up the tumultuous brook of Greenhead Ghyll, You will suppose that with an upright path Your feet must struggle; in such bold ascent The pastoral mountains front you, face to face. But, courage! for around that boisterous brook The mountains have all opened out themselves, And made a hidden valley of their own. No habitation can be seen; but they Who journey thither find themselves alone With a few sheep, with rocks and stones, and kites That overhead are sailing in the sky. It is in truth an utter solitude; Nor should I have made mention of this Dell But for one object which you might pass by Might see and notice not. Beside the brook Appears a straggling heap of unhewn stones! And to that simple object appertains A story-unenriched with strange events, Yet not unfit, I deem, for the fireside, Or for the summer shade. It was the first Of those domestic tales that spake to me Of shepherds, dwellers in the valleys, men Whom I already loved; not verily For their own sakes, but for the fields and hills Where was their occupation and abode. And hence this Tale, while I was yet a Boy Careless of books, yet having felt the power Of Nature, by the gentle agency Of natural objects, led me on to feel For passions that were not my own, and think (At random and imperfectly indeed) On man, the heart of man, and human life. Therefore, although it be a history Homely and rude, I will relate the same For the delight of a few natural hearts; And, with yet fonder feeling, for the sake Of youthful Poets, who among these hills Will be my second self when I am gone. Upon the forest-side in Grasmere Vale There dwelt a Shepherd, Michael was his name; An old man, stout of heart, and strong of limb. His bodily frame had been from youth to age Of an unusual strength: his mind was keen, Intense, and frugal, apt for all affairs, And in his shepherd's calling he was prompt And watchful more than ordinary men. Hence had he learned the meaning of all winds, Of blasts of every tone; and, oftentimes, When others heeded not, He heard the South Make subterraneous music, like the noise Of bagpipers on distant Highland hills. The Shepherd, at such warning, of his flock Bethought him, and he to himself would say, "The winds are now devising work for me!" And, truly, at all times, the storm, that drives The traveller to a shelter, summoned him Up to ths mountains: he had been alone Amid the heart of many thousand mists, That came to him, and left him, on the heights. So lived he till his eightieth year was past. And grossly that man errs, who should suppose That the green valleys, and the streams and rocks, Were things indifferent to the Shepherd's thoughts. Fields, where with cheerful spirits he had breathed The common air; hills, which with vigorous step He had so often climbed: which had impressed So many incidents upon his mind Of hardship, skill or courage, joy or fear; Which, like a book, preserved the memory Of the dumb animals, whom he had saved, Had fed or sheltered, linking to such acts The certainty of honourable gain; Those fields, those hills-what could they less? had laid Strong hold on his affections, were to him A pleasurable feeling of blind love, The pleasure which there is in life itself. His days had not been passed in singleness. His Helpmate was a comely matron, old — Though younger than himself full twenty years. She was a woman of a stirring life, Whose heart was in her house: two wheels she had Of antique form; this large, for spinning wool; That small, for flax; and if one wheel had rest It was because the other was at work. The Pair had but one inmate in their house, An only Child, who had been born to them When Michael, telling o'er his years, began To deem that he was old, — in shepherd's phrase, With one foot in the grave. This only Son, With two brave sheep-dogs tried in many a storm, The one of an inestimable worth, Made all their household. I may truly say, That they were as a proverb in the vale For endless industry. When day was gone, And from their occupations out of doors The Son and Father were come home, even then, Their labour did not cease; unless when all Turned to the cleanly supper-board, and there, Each with a mess of pottage and skimmed milk, Sat round the basket piled with oaten cakes, And their plain home-made cheese. Yet when the meal Was ended, Luke (for so the Son was named) And his old Father both betook themselves To such convenient work as might employ Their hands by the fireside; perhaps to card Wool for the Housewife's spindle, or repair Some injury done to sickle, flail, or scythe, Or other implement of house or field. Down from the ceiling, by the chimney's edge, That in our ancient uncouth country style With huge and black projection overbrowed Large space beneath, as duly as the light Of day grew dim the Housewife hung a lamp; An aged utensil, which had performed Service beyond all others of its kind. Early at evening did it bum-and late, Surviving comrade of uncounted hours, Which, going by from year to year, had found, And left, the couple neither gay perhaps Nor cheerful, yet with objects and with hopes, Living a life of eager industry. And now, when Luke had reached his eighteenth year, There by the light of this old lamp they sate, Father and Son, while far into the night The Housewife plied her own peculiar work, Making the cottage through the silent hours Murmur as with the sound of summer flies. This light was famous in its neighbourhood, And was a public symbol of the life That thrifty Pair had lived. For, as it chanced, Their cottage on a plot of rising ground Stood single, with large prospect, north and south, High into Easedale, up to Dunmail-Raise, And westward to the village near the lake; And from this constant light, so regular And so far seen, the House itself, by all Who dwelt within the limits of the vale, Both old and young, was named The Evening Star. Thus living on through such a length of years, The Shepherd, if he loved himself, must needs Have loved his Helpmate; but to Michael's heart This son of his old age was yet more dear — Less from instinctive tenderness, the same Fond spirit that blindly works in the blood of all — Than that a child, more than all other gifts That earth can offer to declining man, Brings hope with it, and forward-looking thoughts, And stirrings of inquietude, when they By tendency of nature needs must fail. Exceeding was the love he bare to him, His heart and his heart's joy! For oftentimes Old Michael, while he was a babe in arms, Had done him female service, not alone For pastime and delight, as is the use Of fathers, but with patient mind enforced To acts of tenderness; and he had rocked His cradle, as with a woman's gentle hand. And, in a later time, ere yet the Boy Had put on boy's attire, did Michael love, Albeit of a stern unbending mind, To have the Young-one in his sight, when he Wrought in the field, or on his shepherd's stool Sate with a fettered sheep before him stretched Under the large old oak, that near his door Stood single, and, from matchless depth of shade, Chosen for the Shearer's covert from the sun, Thence in our rustic dialect was called The Clipping Tree, a name which yet it bears. There, while they two were sitting in the shade With others round them, earnest all and blithe, Would Michael exercise his heart with looks Of fond correction and reproof bestowed Upon the Child, if he disturbed the sheep By catching at their legs, or with his shouts Scared them, while they lay still beneath the shears. And when by Heaven's good grace the boy grew up A healthy Lad, and carried in his cheek Two steady roses that were five years old; Then Michael from a winter coppice cut With his own hand a sapling, which he hooped With iron, making it throughout in all Due requisites a perfect shepherd's staff, And gave it to the Boy; wherewith equipt He as a watchman oftentimes was placed At gate or gap, to stem or turn the flock; And, to his office prematurely called, There stood the urchin, as you will divine, Something between a hindrance and a help; And for this cause not always, I believe, Receiving from his Father hire of praise; Though nought was left undone which staff, or voice, Or looks, or threatening gestures, could perform. But soon as Luke, full ten years old, could stand Against the mountain blasts; and to the heights, Not fearing toil, nor length of weary ways, He with his Father daily went, and they Were as companions, why should I relate That objects which the Shepherd loved before Were dearer now? that from the Boy there came Feelings and emanations — things which were Light to the sun and music to the wind; And that the old Man's heart seemed born again? Thus in his Father's sight the Boy grew up: And now, when he had reached his eighteenth year He was his comfort and his daily hope. While in this sort the simple household lived From day to day, to Michael's ear there came Distressful tidings. Long before the time Of which I speak, the Shepherd had been bound In surety for his brother's son, a man Of an industrious life, and ample means; But unforeseen misfortunes suddenly Had prest upon him; and old Michael now Was summoned to discharge the forfeiture, A grievous penalty, but little less Than half his substance. This unlooked-for claim, At the first hearing, for a moment took More hope out of his life than he supposed That any old man ever could have lost. As soon as he had armed himself with strength To look his trouble in the face, it seemed The Shepherd's sole resource to sell at once A portion of his patrimonial fields. Such was his first resolve; he thought again, And his heart failed him. "Isabel," said he, Two evenings after he had heard the news, "I have been toiling more than seventy years, And in the open sunshine of God's love Have we all lived; yet if these fields of ours Should pass into a stranger's hand, I think That I could not be quiet in my grave. Our lot is a hard lot; the sun himself Has scarcely been more diligent than I; And I have lived to be a fool at last To my own family. An evil man That was, and made an evil choice, if he Were false to us; and if he were not false, There are ten thousand to whom loss like this Had been no sorrow. I forgive him; — but Twere better to be dumb than to talk thus. When I began, my purpose was to speak Of remedies and of a cheerful hope. Our Luke shall leave us, Isabel; the land Shall not go from us, and it shall be free; He shall possess it, free as is the wind That passes over it. We have, thou know'st, Another kinsman — he will be our friend In this distress. He is a prosperous man, Thriving in trade — and Luke to him shall go, And with his kinsman's help and his own thrift He quickly will repair this loss, and then He may return to us. If here he stay, What can be done? Where every one is poor, What can be gained?" At this the old Man paused, And Isabel sat silent, for her mind Was busy, looking back into past times. There's Richard Bateman, thought she to herself, He was a parish-boy — at the church-door They made a gathering for him, shillings, pence And halfpennies, wherewith the neighbours bought A basket, which they filled with pedlar's wares; And, with this basket on his arm, the lad Went up to London, found a master there, Who, out of many, chose the trusty boy To go and overlook his merchandise Beyond the seas: where he grew wondrous rich, And left estates and monies to the poor, And, at his birth-place, built a chapel, floored With marble which he sent from foreign lands. These thoughts, and many others of like sort, Passed quickly through the mind of Isabel, And her face brightened. The old Man was glad, And thus resumed: — "Well, Isabel! this scheme These two days, has been meat and drink to me. Far more than we have lost is left us yet. — We have enough — I wish indeed that I Were younger; — but this hope is a good hope. — Make ready Luke's best garments, of the best Buy for him more, and let us send him forth To-morrow, or the next day, or to-night: — If he _could_ go, the Boy should go to-night." Here Michael ceased, and to the fields went forth With a light heart. The Housewife for five days Was restless morn and night, and all day long Wrought on with her best fingers to prepare Things needful for the journey of her son. But Isabel was glad when Sunday came To stop her in her work: for, when she lay By Michael's side, she through the last two nights Heard him, how he was troubled in his sleep: And when they rose at morning she could see That all his hopes were gone. That day at noon She said to Luke, while they two by themselves Were sitting at the door, "Thou must not go: We have no other Child but thee to lose None to remember — do not go away, For if thou leave thy Father he will die." The Youth made answer with a jocund voice; And Isabel, when she had told her fears, Recovered heart. That evening her best fare Did she bring forth, and all together sat Like happy people round a Christmas fire. With daylight Isabel, resumed her work; And all the ensuing week the house appeared As cheerful as a grove in Spring: at length The expected letter from their kinsman came, With kind assurances that he would do His utmost for the welfare of the Boy; To which, requests were added, that forthwith He might be sent to him. Ten times or more The letter was read over; Isabel Went forth to show it to the neighbours round; Nor was there at that time on English land A prouder heart than Luke's. When Isabel Had to her house returned, the old Man said, "He shall depart to-morrow." To this word The Housewife answered, talking much of things Which, if at such short notice he should go, Would surely be forgotten. But at length She gave consent, and Michael was at ease. Near the tumultuous brook of Greenhead Ghyll, In that deep valley, Michael had designed To build a Sheepfold; and, before he heard The tidings of his melancholy loss, For this same purpose he had gathered up A heap of stones, which by the streamlet's edge Lay thrown together, ready for the work. With Luke that evening thitherward he walked: And soon as they had reached the place he stopped, And thus the old Man spake to him: — "My Son, To-morrow thou wilt leave me: with full heart I look upon thee, for thou art the same That wert a promise to me ere thy birth, And all thy life hast been my daily joy. I will relate to thee some little part Of our two histories; 'twill do thee good When thou art from me, even if I should touch On things thou canst not know of. - After thou First cam'st into the world-as oft befalls To new-born infants — thou didst sleep away Two days, and blessings from thy Father's tongue Then fell upon thee. Day by day passed on, And still I loved thee with increasing love. Never to living ear came sweeter sounds Than when I heard thee by our own fireside First uttering, without words, a natural tune; While thou, a feeding babe, didst in thy joy Sing at thy Mother's breast. Month followed month, And in the open fields my life was passed And on the mountains; else I think that thou Hadst been brought up upon thy Father's knees. But we were playmates, Luke: among these hills, As well thou knowest, in us the old and young Have played together, nor with me didst thou Lack any pleasure which a boy can know." Luke had a manly heart; but at these words He sobbed aloud. The old Man grasped his hand, And said, "Nay, do not take it so — I see That these are things of which I need not speak. — Even to the utmost I have been to thee A kind and a good Father: and herein I but repay a gift which I myself Received at others' hands; for, though now old Beyond the common life of man, I still Remember them who loved me in my youth. Both of them sleep together: here they lived, As all their Forefathers had done; and when At length their time was come, they were not loth To give their bodies to the family mould. I wished that thou should'st live the life they lived: But, 'tis a long time to look back, my Son, And see so little gain from threescore years. These fields were burthened when they came to me; Till I was forty years of age, not more Than half of my inheritance was mine. I toiled and toiled; God blessed me in my work, And till these three weeks past the land was free. — It looks as if it never could endure Another Master. Heaven forgive me, Luke, If I judge ill for thee, but it seems good That thou should'st go." At this the old Man paused; Then, pointing to the stones near which they stood, Thus, after a short silence, he resumed: "This was a work for us; and now, my Son, It is a work for me. But, lay one stone — Here, lay it for me, Luke, with thine own hands. Nay, Boy, be of good hope; — we both may live To see a better day. At eighty-four I still am strong and hale; — do thou thy part; I will do mine. - I will begin again With many tasks that were resigned to thee: Up to the heights, and in among the storms, Will I without thee go again, and do All works which I was wont to do alone, Before I knew thy face. - Heaven bless thee, Boy! Thy heart these two weeks has been beating fast With many hopes it should be so-yes-yes — I knew that thou could'st never have a wish To leave me, Luke: thou hast been bound to me Only by links of love: when thou art gone, What will be left to us! — But, I forget My purposes. Lay now the corner-stone, As I requested; and hereafter, Luke, When thou art gone away, should evil men Be thy companions, think of me, my Son, And of this moment; hither turn thy thoughts, And God will strengthen thee: amid all fear And all temptation, Luke, I pray that thou May'st bear in mind the life thy Fathers lived, Who, being innocent, did for that cause Bestir them in good deeds. Now, fare thee well — When thou return'st, thou in this place wilt see A work which is not here: a covenant Twill be between us; but, whatever fate Befall thee, I shall love thee to the last, And bear thy memory with me to the grave." The Shepherd ended here; and Luke stooped down, And, as his Father had requested, laid The first stone of the Sheepfold. At the sight The old Man's grief broke from him; to his heart He pressed his Son, he kissed him and wept; And to the house together they returned. — Hushed was that House in peace, or seeming peace, Ere the night felname = "note" — with morrow's dawn, the Boy Began his journey, and when he had reached The public way, he put on a bold face; And all the neighbours, as he passed their doors, Came forth with wishes and with farewell prayers, That followed him till he was out of sight. A good report did from their Kinsman come, Of Luke and his well-doing: and the Boy Wrote loving letters, full of wondrous news, Which, as the Housewife phrased it, were throughout "The prettiest letters that were ever seen." Both parents read them with rejoicing hearts. So, many months passed on: and once again The Shepherd went about his daily work With confident and cheerful thoughts; and now Sometimes when he could find a leisure hour He to that valley took his way, and there Wrought at the Sheepfold. Meantime Luke began To slacken in his duty; and, at length, He in the dissolute city gave himself To evil courses: ignominy and shame Fell on him, so that he was driven at last To seek a hiding-place beyond the seas. There is a comfort in the strength of love; 'Twill make a thing endurable, which else Would overset the brain, or break the heart: I have conversed with more than one who well Remember the old Man, and what he was Years after he had heard this heavy news. His bodily frame had been from youth to age Of an unusual strength. Among the rocks He went, and still looked up to sun and cloud, And listened to the wind; and, as before, Performed all kinds of labour for his sheep, And for the land, his small inheritance. And to that hollow dell from time to time Did he repair, to build the Fold of which His flock had need. Tis not forgotten yet The pity which was then in every heart For the old Man — and 'tis believed by all That many and many a day he thither went, And never lifted up a single stone. There, by the Sheepfold, sometimes was he seen Sitting alone, or with his faithful Dog, Then old, beside him, lying at his feet. The length of full seven years, from time to time, He at the building of this Sheepfold wrought, And left the work unfinished when he died. Three years, or little more, did Isabel Survive her Husband: at her death the estate Was sold, and went into a stranger's hand. The Cottage which was named the Evening Star Is gone — the ploughshare has been through the ground On which it stood; great changes have been wrought In all the neighbourhood: — yet the oak is left That grew beside their door; and the remains Of the unfinished Sheepfold may be seen Beside the boisterous brook of Greenhead Ghyll. МАЙКЛ
Пастушеская поэма[42]
Когда, свернув с наезженного тракта В ущелье Гринхед, вы ступить решитесь Чуть дальше в глубь его, где своенравный Бурлит поток, дороги крутизна Вас отпугнет сперва: громады скал Воздвигнутся такой стеной надменной! Но — в путь смелей! Над бурным тем ручьем Они потом расступятся и взору Откроют потаенный тихий дол. Жилищ людских там не видать; лишь овцы Пасутся редкие на горных склонах Да в поднебесье коршуны плывут — Воистину глубокое безлюдье. И я б не стал вам докучать рассказом О той долине — но одно в ней место Легко б могли тогда вы миновать И не заметить: грубых камней груду, Что высится на берегу ручья. Своя у них история; чудес И тайн в ней нет — однако ж можно, право, С ней не без пользы время скоротать У очага или в тени платана. Она одна из первых тех легенд, Каких слыхал я отроком немало, О пастухах. Уже тогда любил я Сих странников нагорий — но, увы, Любил не ради них самих, а ради Долин и круч, служивших им приютом. И вот юнца, что убегал от книжек, Но к кроткому и властному внушенью Природы не был глух, простая повесть Впервые научила сострадать Несчастию не своему — чужому И размышлять, пускай еще невнятно, О тех страстях, что правят человеком, О сердце и о жребии его. Я эту повесть вам перескажу — Она, надеюсь, по сердцу придется Немногим тем, кто сердцем чист и прям, — И тем еще, другим, — с каким волненьем Я думаю о них! — поэтам юным, Что, в свой черед поднявшись к этим долам, Меня заменят в них, когда уйду. В долине Грасмир жил во время оно Пастух; он звался Майклом. Тверд душой, Несуетен, в кости широк и прочен, Он до седых волос сумел сберечь Недюжинную силу, ясный ум, Сноровку; был на труд любой горазд, А уж в своем-то ремесле пастушьем Знал толк, как ни один овчар вокруг: Знал, что несет с собою каждый ветер, Любой его порыв; другим, бывало, Еще и невдомек, а он уж слышал Подъятый южным ветром гул подземный, Как плач волынки дальней за холмом. И вспоминал он про свои отары, И приговаривал, сбираясь в путь: "Вот ветер мне и задает работу!" Досужих странников торопит буря Искать укрытья — а его она Звала на склоны гор, и сколько раз он Один бывал там в самом сердце мглы, И чередой неслись над ним туманы. Так жил он добрых восемьдесят лет. И жаль того мне, кто решит поспешно, Что он на эти скалы и ручьи Взирал лишь с безучастием привычки: Зеленый дол, где так легко и вольно Дышалось пастуху; крутые склоны, Исхоженные вдоль и поперек Ногою твердой, — сколько в этих книгах Хранилось памяти о днях нужды И днях забот, о радостях и бедах, О тварях бессловесных, коих он Спасал, кормил, сгонял под кров надежный, — И трудный, честный свой считал барыш. Так диво ли, что горы, долы эти Свой вечный знак на нем напечатлели, Что он их безотчетною любовью Любил, как жизнь свою, — как жизнь саму? Не одиноко дни его текли. Их с ним делила верная подруга, Жена достойная, в годах почтенных, Хоть Майкла и на двадцать младше лет. Бодра, жива, всегда в трудах по дому — Воистину душа его; две прялки Резьбы старинной были у нее: Для шерсти — погрубей, для льна — потоньше; Коли одна смолкала, то затем лишь, Что наставал черед жужжать другой. И был еще в семье, на радость им, Сынок единственный; судьба его Послала им, когда все чаще Майкл Стал намекать, что стареется он, — Уж, мол, стоит одной ногой в могиле. Вот этот сын да две овчарки верных (Одной так вовсе не было цены) И составляли весь их круг домашний. А что до трудолюбия, семейство Давно в пословицу вошло окрест. Когда с закатом дня отец и сын Под кров родной с нагорий возвращались, Они и тут не складывали рук. Так вплоть до ужина; тогда они За чистый стол садились, где их ждали И сытный суп, и свежий сыр домашний, И с молоком овсяные лепешки. Кончался ужин — Люк (так звался сын) Со стариком отцом себе искали Занятье, чтобы не сидеть без дела У очага: расчесывали шерсть Для матушкиных прялок, поправляли Косу, иль серп, иль цеп, иль что придется. Лишь за окном смеркаться начинало — Под потолком, у кромки дымохода, Что сложен был на грубый местный лад И затенял огромным черным клином Полкомнаты, мать зажигала лампу. Нелегкую светильник древний сей Нес службу, не в пример иным собратьям. От сумерек до ночи он горел, Бессменный спутник всех часов несчетных, Что здесь текли и складывались в годы, На лицах этих тружеников честных Встречая и с уходом оставляя Коль и не радости беспечной блеск, То ровный свет надежды терпеливой. Так Люку минуло осьмнадцать лет, И так они сидели каждый вечер, Отец и сын, под старой верной лампой, А мать все знай свою крутила прялку, И полнился весь дом в тиши вечерней Как бы жужжаньем летней мошкары. Свет этой лампы славен был окрест Как символ жизни честного семейства. К тому же дом их, надобно сказать, Стоял отдельно на холме отлогом, Откуда взгляд свободно простирался Во все пределы: в глубь ущелья Исдейл, К нагорьям Данмейл-Рейза, к деревушке, Ютившейся близ озера. И все, Кто жил в долине той, и стар и млад, По этому немеркнущему свету Прозвали дом Вечернею Звездой. Вот так проживши многие года, Пастух, конечно же, любил супругу, Как самого себя; но сердцу Майкла Еще дороже был их сын желанный, Их позднышок. Тут не инстинкт один Был властен, не слепая нежность крови: Бесценнее всех прочих благ земных Дитя, что нам на склоне наших дней Даровано; оно с собой несет Надежду сердца и волненье мысли, Нежданный сил прилив, — все то, на что Скупей становится природа наша. Не описать, как он любил его, Души своей отраду! Как умело Малютку нянчил он, справляя с ним Заботы чисто женские, — не только Потехи ради, как мужья иные, А терпеливо, с ласковой охотой; И колыбель его качал так нежно, Как лишь способна женская рука. А в пору чуть поздней, когда малыш Лишь только-только вылез из пеленок, Любил суровый, нелюдимый Майкл, Чтоб был пострел всегда перед глазами, — Трудился ль сам он в поле иль склонялся Над связанной овцой, пред ним простертой, Под древним дубом, росшим одиноко У хижины, — густая тень его От солнца укрывала стригаля, За что он и зовется по сю пору Во всей долине Сгригалевым Дубом. И там, в тени прохладной, в окруженье Серьезных и живых ребячьих лиц, Майкл только что и мог шутливо-строго, С укором нежным взглядывать на сына, Коль за ногу овцу хватал шалун Или ее, лежавшую покорно Под ножницами, возгласом пугал. Когда же с Божьей помощью малец Стал пятилетним крепышом и щеки, Как яблочко, румянцем налились, Майкл срезал крепкий прут в подлеске зимнем, Железом рукоятку оковал — По всем статьям пастуший посох вышел. С орудьем этим у ворот овчарни Иль на пути к расщелине наш страж Теперь вставал, чтоб придержать овец Иль завернуть их. Вам, конечно, ясно, Что делу сей подпасок, сам с вершок, То ли подмогой был, то ли помехой. И оттого ему не так уж часто Отцова доставалась похвала — Хоть и старался он, что было сил, Пуская в дело, как овчар заправский, И посох свой, и властный взгляд, и голос. Но вот сравнялось Люку десять лет, И он теперь уж грудью мог встречать Напоры горных ветров; ежедневно С отцом на равных отправлялся он На пастбища, не жалуясь, что путь Тяжел и крут. И надо ль говорить, Что Майклу упованья лет былых Еще дороже стали? Что от сына Шли токи чувств и будто прибавляли Сиянья солнцу и музыки ветру? Что ожил сердцем вновь седой овчар? Так под отцовским оком мальчик рос — И к восемнадцатому году стал Родителю надеждой и опорой. Но вот однажды в тихий мир семейства Пришла беда. Задолго до тех дней, О коих речь теперь веду я, Майкл Дал поручительство свое за ферму Племянника; хозяин работящий Племянник был, в достатке жил надежном. Но грянула нежданная гроза: Он разорился; предписанье вышло, Чтоб поручителю покрыть убытки. То тяжкий был удар для пастуха: Доход его и так-то невелик, А тут отдай едва ль не половину. И показалось в первый миг ему, Что горше не бывает испытанья, Хоть думал прежде: уж в его-то годы Привычен к испытаньям человек. По размышленьи же, собрав все силы Души, чтоб заглянуть беде в глаза, Решил он было, что продать придется Наделов отчих часть, но сердце в нем Вновь дрогнуло, и он на третье утро Сказал жене: "Послушай, Исабел. Весь век на этих землях гнул я спину, И не сказать, чтоб милостью Господь Нас обделил на них; а попади Они в чужие руки, — видит Бог, Я не найду покоя и в могиле. Тяжел наш крест. Уж я ль не был в труде Чуть ли не солнца на небе прилежней? А вот, выходит, прожил лишь в разор Семье своей, седой глупец. Плохой Был родственничек тот — и выбор сделал Плохой, коль нас обманывал; да хоть бы И не обманывал: ужели мало Других, кому намного был бы легче Такой урон! Простим ему. Но лучше б Язык отсох мой, чем такое молвить. Но не к тому я начал речь вести. Надежда есть еще. Придется Люку Покинуть нас с тобою, Исабел. Не быть земле в чужих руках. Свободной Останется она и впредь; свободно Владеть он будет этою землей — Как вольный ветер, что шумит над нею. У нас, ты знаешь, есть свояк-купец. Он пособит нам — при его достатках. Вот Люка мы и снарядим к нему; С его подмогой и своей сноровкой Он заработком скорым возместит Убыток наш и снова к нам вернется. А здесь ему что толку оставаться, Когда кругом, куда ни обернись, Лишь беднота одна?" Старик умолк, И молча рядом Исабел сидела, А мыслью унеслась в года былые. Вот Ричард Бейтман, думалося ей: Был приходским сироткой; для него На паперти соседи собирали Монетки, а потом купили короб И мелочь всякую к нему — вразнос. Тот с коробом до Лондона добрел, А там купец сыскался сердобольный, Смышленого приметил паренька, На службу взял и за море послал Приказчиком в делах своих торговых. Тот нажил там несметные богатства И бедным щедро жертвовал из них, В приходе же своем родном часовню Построил, пол в ней мрамором устлал, Что тоже прислан был из стран заморских. Прикинула все это Исабел, И просветлело доброе лицо. А Майкл, довольный, так закончил речь: "Что ж, Исабел! Три дня мне эти думы Заместо хлеба были и воды. Не все пропало; ведь осталось нам Намного больше. Эх, вот стать бы только Чуть помоложе! Но надеждой Бог Не обошел нас. Собирай-ка Люку Одежу лучшую; купи, что надо, И не сегодня-завтра в добрый путь! Уж коль идти, так чем скорей, тем лучше". Так Майкл закончил речь и с легким сердцем Пошел на поле. Принялась хозяйка Сбирать сыночка в дальнюю дорогу — Ни днем ни ночью не смыкала глаз. Но все ж была воскресной передышке И рада: ведь подряд две ночи Майкл Уж больно беспокойно, тяжко спал. А утром встали — сердце ей шепнуло: Грызет его тоска. И ввечеру, Оставшись с сыном, мать к нему присела И молвила: "Не уходи, сынок. Ведь ты один и есть у нас. Случись С тобою что — кого нам будет ждать, Кого жалеть? Не уходи, родимый. Коль ты отца покинешь, он умрет". Ее утешил юноша. Она же, Как поделилась страхами своими, Так ровно полегчало на душе. И славный ужин собрала под вечер, И все втроем они за стол уселись, Как дружная семья под Рождество. С утра же снова закипели сборы, И всю неделю радостью светился Их дом, как роща в майский день, — а тут И весть от свояка к ним подоспела. Сей добрый человек им обещал, Как о родном, заботиться о Люке, — Пускай-де без опаски посылают. Раз десять было читано письмо, Мать понесла его прочесть соседям, И не было во всей земле английской Счастливей юноши, чем гордый Люк. Вернулась Исабел, и Майкл сказал: "Что ж, завтра и в дорогу". Тут хозяйка Запричитала, что в такой-то спешке Они, уж верно, что-нибудь забудут, Но, поворчав, смирилась под конец, Да и у Майкла отлегло от сердца. На берегу шумливого ручья В ущелье Гринхед Майкл уже давно Задумал для овец загон поставить. Еще до вести о своей потере Он натаскал туда камней; они Сейчас лежали там нестройной грудой. И Люка он в тот вечер к ним привел И так сказал: "Сынок, меня ты завтра Покинешь. С переполненной душою Я на тебя гляжу; ты для меня Надеждой был с рожденья твоего, И каждый новый день твой был мне в радость. Хочу сейчас я кое-что сказать Тебе о нас двоих, о наших жизнях; А ты об этом вспомни на чужбине — Хоть, может, речь пойдет и о вещах, Тебе неведомых. Лишь ты родился, Так двое суток кряду и проспал, — С младенцами частенько так бывает, — И твоего отца благословенья Витали неотступно над тобой. День проходил за днем, а все сильнее Тебя любил я. Всех гармоний слаще Мне был твой первый бессловесный лепет, Напев дремотный твой у материнской Груди. Шли месяцы; мне приходилось Их проводить на пастбищах, в долинах — Не дома; а иначе б я, наверно, Тебя с коленей не спускал своих. Но мы ведь и играли вместе, Люк. На склонах этих разве не играли И молодость и старость в нас с тобой? И отказал ли я тебе когда Хоть в малом удовольствии ребячьем?" Был Люк душою мужествен и тверд, Но тут он разрыдался. А старик Взял за руку его и мягко молвил: "Не плачь, сынок. Не надо. Я уж вижу: Не стоит мне об этом толковать… Коли и впрямь во всем я был хорошим Тебе отцом, то так велел мне долг — Мой неоплатный долг перед другими. Я стар и сед — но все ж о тех я помню, Кто в юности моей меня любил. Их нет уж, тех двоих. Почиют рядом Они в земле вот этой, где до них Почили предки их — отцы и деды. Хотел бы я, чтоб жизнь твоя такой же Была, какую прожили они. Но что глядеть назад нам, сын мой? Долог Был путь, ан вот невелика удача… Как эти перешли ко мне поля, Был чуть не каждый сажень в них заложен. Я сорок долгих лет кропил их потом, И Бог воздал мне: до беды последней Ты на земле свободной жил, мой Люк. Сдается мне — ей не стерпеть другого Хозяина. Прости меня, Господь, Коль я несправедлив к тебе, но, видно, Судьба тебе идти". Умолк старик; Потом, на груду камней указавши, Продолжил: "Вот для нас была работа; Теперь лишь для меня она, сынок. Но первый камень положи ты сам, Вот этот — за меня — своей рукою… Ну, мальчик мой, — храни тебя Господь! Да ниспошлет он нам светлее дни, Чем эти! Хоть девятый уж десяток Пошел мне, я пока еще здоров И крепок. Ты свою исполни долю, А я — свою. Я завтра вновь примусь За те занятья, что твоими были; Всходить на самые крутые склоны, В грозу или в туман, теперь я буду Один. Но мне и не впервой такие Труды: я был задолго до того, Как Бог тебя послал мне, к ним привычен. Храни тебя Господь, сынок! Сейчас Надежа ты полон. Так и быть должно. Да, да… Я знаю, сам-то по себе Ты б никогда не пожелал уйти От старого отца: его ты любишь… И то сказать: коль ты покинешь нас, Что нам останется? Но я опять Речь не о том повел. Вот этот камень — Ты положи его; а как уйдешь, — Коль встретятся тебе дурные люди, Ты вспомни обо мне, к родному дому Душою обратись, и укрепит Тебя Господь; средь тягот и соблазнов Всегда ты помни, как отцы и деды В неведенье, по простоте одной Вершили добрые дела. Ну что ж — Прощай, мой сын. Когда назад вернешься — Ты новое строенье здесь увидишь. То уговор наш. Но какой бы жребий Тебе ни выпал — знай, что твой отец До гробовой доски тебя любил И с мыслью о тебе сошел в могилу". Пастух умолк; и наклонился Люк, И заложил загона первый камень, — И тут не выдержал старик: он сына К груди прижал, и целовал, и плакал. И вместе так домой пришли они. — С ночною тишиной на этот дом Сошел покой — иль видимый покой. А утром Люк отправился в дорогу, И, выйдя на проселок, горделиво Закинул голову, и все соседи Ему счастливого пути желали, И так, пока не скрылся он из виду, Молитвы их ему летели вслед. От родственника стали приходить Известья добрые; и парень слал Почтительные, ласковые письма. Все было в них для стариков в новинку, Все радостью их души наполняло, И мать соседям часто говорила: "Уж так душевно пишет наш сынок!" Так месяц шел за месяцем; пастух Дни проводил в своих трудах привычных, И было на душе его легко. А выдастся свободная минутка — Он шел к ручью и строил помаленьку Загон. Но вот все реже стали письма; Люк заленился; в городе беспутном И сам он сбился с честного пути, Навлек позор на голову свою; И под конец пришлось ему искать Себе укрытья за семью морями. Есть утешенье в стойкости любви. Выносим с нею легче мы несчастья, Что нам иначе бы затмили разум Или разбили сердце на куски. Мне многих довелось встречать из тех, Кто помнил старика и знал, как жил он Еще и годы после той беды. Он до последних дней сберег свою Недюжинную силу — и, как прежде, Шагал по кручам, зорко примечал, Что солнце, ветр и облака сулили, — Все те же повседневные заботы Об овцах, о своем клочке земли. А то, бывало, побредет в ущелье, К ручью — загон свой строить. И тогда От жалости у всех щемило сердце — И до сих пор молва твердит, что часто Он приходил к ручью, садился там И камней даже пальцем не касался. Сидел он там на берегу потока Один как перст или с собакой верной, Что смирно у его лежала ног. Семь долгих лет загон он строил свой И умер, так его и не достроив. Лишь на три года с небольшим жена Его пережила; потом надел Был продан — перешел в чужие руки. Дом, что Вечернею Звездою звали, Исчез с лица земли, и плуг прошелся По месту, на котором он стоял. И многое кругом переменилось. Но дуб, что рос пред домом их, и ныне Шумит, и громоздится камней груда — Развалины овечьего загона — В ущелье Гринхед, где бурлит поток. TO JOANNA
Amid the smoke of cities did you pass The time of early youth; and there you learned, From years of quiet industry, to love The living Beings by your own fireside, With such a strong devotion, that your heart Is slow to meet the sympathies of them Who look upon the hills with tenderness, And make dear friendships with the streams and groves. Yet we, who are transgressors in this kind, Dwelling retired in our simplicity Among the woods and fields, we love you well, Joanna! and I guess, since you have been So distant from us now for two long years, That you will gladly listen to discourse, However trivial, if you thence be taught That they, with whom you once were happy, talk Familiarly of you and of old times. While I was seated, now some ten days past, Beneath those lofty firs, that overtop Their ancient neighbour, the old steeple-tower, The Vicar from his gloomy house hard by Came forth to greet me; and when he had asked, "How fares Joanna, that wild-hearted Maid! And when will she return to us?" he paused; And, after short exchange of village news, He with grave looks demanded, for what cause, Reviving obsolete idolatry, I, like a Runic Priest, in characters Of formidable size had chiselled out Some uncouth name upon the native rock, Above the Rotha, by the forest-side. — Now, by those dear immunities of heart Engendered between malice and true love, I was not loth to be so catechised, And this was my reply: — "As it befell, One summer morning we had walked abroad At break of day, Joanna and myself. — Twas that delightful season when the broom, Full-flowered, and visible on every steep, Along the copses runs in veins of gold. Our pathway led us on to Rotha's banks; And when we came in front of that tall rock That eastward looks, I there stopped short — and stood Tracing the lofty barrier with my eye From base to summit; such delight I found To note in shrub and tree, in stone and flower That intermixture of delicious hues, Along so vast a surface, all at once, In one impression, by connecting force Of their own beauty, imaged in the heart. — When I had gazed perhaps two minutes' space, Joanna, looking in my eyes, beheld That ravishment of mine, and laughed aloud. The Rock, like something starting from a sleep, Took up the Lady's voice, and laughed again; That ancient Woman seated on Helm-crag Was ready with her cavern; Hammar-scar, And the tall Steep of Silver-how, sent forth A noise of laughter; southern Loughrigg heard, And Fairfield answered with a mountain tone; Helvellyn far into the clear blue sky Carried the Lady's voice, — old Skiddaw blew His speaking-trumpet; — back out of the clouds Of Glaramara southward came the voice; And Kirkstone tossed it from his misty head. — Now whether (said I to our cordial Friend, Who in the hey-day of astonishment Smiled in my face) this were in simple truth A work accomplished by the brotherhood Of ancient mountains, or my ear was touched With dreams and visionary impulses To me alone imparted, sure I am That there was a loud uproar in the hills. And, while we both were listening, to my side The fair Joanna drew, as if she wished To shelter from some object of her fear. — And hence, long afterwards, when eighteen moons Were wasted, as I chanced to walk alone Beneath this rock, at sunrise, on a calm And silent morning, I sat down, and there, In memory of affections old and true, I chiselled out in those rude characters Joanna's name deep in the living stone: — And I, and all who dwell by my fireside. Have called the lovely rock, Joanna's Rock." СКАЛА ДЖОАННЫ[43]
Два года ранней юности своей Ты подарила дымным городам И с тихим прилежаньем научилась Ценить лишь те живые Существа, Какие жизнь проводят у камина; И потому-то сердцем не спешишь Ответить на расположенье тех, Кто с умилением глядит на горы И дружит с рощами и ручейками. Ты нас покинула, и все же мы, Живущие в укромной простоте Среди лесов и нив, не разлюбили Тебя, Джоанна! Я бы поручился, Что после долгих месяцев разлуки Ты с радостью бы услыхала некий Обычный наш пустячный разговор И подивилась верным чувствам тех, С кем ты бывала счастлива когда-то. Тому дней десять — я сидел в тиши Под соснами, сомкнувшимися гордо Над старой колокольней, и Викарий Оставил мрачное свое жилище И, поздоровавшись со мной, спросил: "Что слышно про строптивую Джоанну? Не собирается ль она вернуться?" Порассудив о сельских новостях, Он принялся выпытывать, зачем Я возрождаю идолопоклонство, И, как Друид, руническим письмом Я высек чье-то имя на отвесной Скале над Ротой, у опушки леса. Я ощущал в душе невозмутимость, Какая возникает на границе Меж старою любовью и досадой, И не старался избежать дознанья; И вот что я сказал ему: — Однажды С Джоанной мы гуляли на заре В то восхитительное время года, Когда повсюду верба расцветает И золотыми жилами струится В зеленых перелесках по холмам. Тропинка привела на берег Роты К крутой скале, глядящей на восток; И там пред величавою преградой Я замер — я стоял и созерцал Скалу от основанья до вершины: На необъятной плоскости сплетались Кусты, деревья, камни и цветы; Прелестная игра нежнейших красок, Объединенных властной красотой, Одним усильем восхищала сердце. Так я стоял минуты две — и вдруг Лукавая Джоанна мой восторг Заметила и громко рассмеялась. Скала как бы воспрянула от сна И, вторя Деве, тоже рассмеялась; Им отвечала древняя Старуха, Сидящая на гулком Хэммарскаре; И Хелмкрег, и высокий Силвер-Хау Послали вдаль раскаты смеха; к югу Его услышал Ферфилд, а за ним Откликнулся громами дальний Лохригг; Хелвеллин к ясным небесам вознес Веселье гордой Девы; старый Скиддо Задул в свою трубу; сквозь облачка Донесся снежный голос Гларамары; И Керкстон возвратил его к земле. Наш добрый друг Викарий мне внимал С растерянной улыбкой изумленья, И мне пришлось сказать, что я не знаю, На самом деле братство древних гор Откликнулось на смех иль, может быть, Я грезил наяву и был мой слух Обманут потаенными мечтами. Но только я уверен, что вдали Мы слышали раскатистое эхо, И милая Джоанна вдруг прильнула Ко мне, как будто требуя защиты. А восемнадцать месяцев спустя, Уже один, прохладным ясным утром Я оказался около скалы И в память о давнишнем верном чувстве Я высек на живом ее граните Руническими буквами: ДЖОАННА И я, и те, кто близок мне, зовем Прекрасную скалу Скалой Джоанны. SONG FOR THE WANDERING JEW
Though the torrents from their fountains Roar down many a craggy steep, Yet they find among the mountains Resting-places calm and deep. Clouds that love through air to hasten, Ere the storm its fury stills, Helmet-like themselves will fasten On the heads of towering hills. What, if through the frozen centre Of the Alps the Chamois bound, Yet he has a home to enter In some nook of chosen ground: And the Sea-horse, though the ocean Yield him no domestic cave, Slumbers without sense of motion, Couched upon the rocking wave. If on windy days the Raven Gambol like a dancing skiff, Not the less she loves her haven In the bosom of the cliff. The fleet Ostrich, till day closes. Vagrant over desert sands, Brooding on her eggs reposes When chill night that care demands. Day and night my toils redouble, Never nearer to the goal; Night and day, I feel the trouble Of the Wanderer in my soul. АГАСФЕР[44]
Многопенные потоки, Пробежав скалистый путь, Ниспадают в дол глубокий, Чтоб умолкнуть и заснуть. Стая туч, когда смирится Гнев грозы и гул громов, Шлемом сумрачным ложится На зубчатый ряд холмов. День и ночь косуля скачет По скалам среди высот, Но ее в ненастье прячет От дождя укромный грот. Зверь морской, что в океане Крова мирного лишен, Спит меж волн, но их качанья Он не чувствует сквозь сон. Пусть, как челн, грозой гонимый, Пляшет ворон в бурной мгле, — Рад он пристани родимой На незыблемой скале. Робкий страус до заката По пескам стремит свой бег, Но и он спешит куда-то В сень родную — на ночлег… Без конца моя дорога, Цель все так же впереди, И кочевника тревога День и ночь в моей груди. From "POEMS" (1807)
Из сборника "СТИХОТВОРЕНИЯ" (1807)
POEMS DEDICATED TO NATIONAL INDEPENDENCE AND LIBERTY
СТИХИ, ПОСВЯЩЕННЫЕ НАЦИОНАЛЬНОЙ НЕЗАВИСИМОСТИ И СВОБОДЕ
"I grieved for Buonapart_e_, with a vain"
I grieved for Buonapart_e_, with a vain And an unthinking grief! The tenderest mood Of that Man's mind-what can it be? what food Fed his first hopes? what knowledge could _he_ gain? Т is not in battles that from youth we train The Governor who must be wise and good, And temper with the sternness of the brain Thoughts motherly, and meek as womanhood. Wisdom doth live with children round her knees: Books, leisure, perfect freedom, and the talk Man holds with week-day man in the hourly walk Of the mind's business: these are the degrees By which true Sway doth mount; this is the stalk True Power doth grow on; and her rights are these. "С печалью смутной думал я не раз…"[45]
С печалью смутной думал я не раз О Бонапарте. Знал ли миг счастливый Сей человек? Что он из детства спас: Какие сны, надежды и порывы? Не в битвах, где начальствует приказ, Рождается правитель справедливый — Умом и волей твердый, как алмаз, Душой своей, как мать, чадолюбивый. Нет, мудрость повседневностью жива: Чем будничней, тем необыкновенней; Прогулки, книги, праздность — вот ступени Неоспоримой Мощи. Такова Власть подлинная, чуждая борений Мирских; и таковы ее права. CALAIS, AUGUST 15, 1802
Festivals have I seen that were not names: This is young Buonaparte's natal day, And his is henceforth an established sway — Consul for life. With worship France proclaims Her approbation, and with pomps and games. Heaven grant that other Cities may be gay! Calais is not: and I have bent my way To the sea-coast, noting that each man frames His business as he likes. Far other show My youth here witnessed, in a prouder time; The senselessness of joy was then sublime! Happy is he, who, caring not for Pope, Consul, or King, can sound himself to know The destiny of Man, and live in hope. "Каких торжеств свидетелем я стал…"[46]
Каких торжеств свидетелем я стал: Отныне Бонапарт приемлет званье Пожизненного консула. Признанье — Кумиру, и почет, и пьедестал! Бог весть, об этом ли француз мечтал? — В Кале особенного ликованья Я не приметил — или упованья: Всяк о своем хлопочет. Я видал Иные празднества в иное время: Какой восторг тогда в сердцах царил, Какой нелепый, юношеский пыл! Блажен, кто, не надеясь на владык, Сам осознал свое земное бремя И жребий человеческий постиг. ON THE EXTINCTION OF THE VENETIAN REPUBLIC
Once did She hold the gorgeous east in fee: And was the safeguard of the west: the worth Of Venice did not fall below her birth, Venice, the eldest Child of Liberty, She was a maiden City, bright and free; No guile seduced, no force could violate; And, when she took unto herself a Mate, She must espouse the everlasting Sea. And what if she had seen those glories fade, Those titles vanish, and that strength decay: Yet shall some tribute of regret be paid When her long life hath reached its final day: Men are we, and must grieve when even the Shade Of that which once was great is passed away. НА ЛИКВИДАЦИЮ ВЕНЕЦИАНСКОЙ РЕСПУБЛИКИ, 1802 г.[47]
И часовым для Запада была, И мусульман надменных подчинила. Венеция! Ни ложь врага, ни сила Ее дела унизить не могла. Она Свободы первенцем была, Рожденью своему не изменила, Весь мир девичьей красотой пленила И с морем вечным под венец пошла. Но час настал роскошного заката — Ни прежней славы, ни былых вождей! И что ж осталось? Горечь и расплата. Мы — люди! Пожалеем вместе с ней, Что все ушло, блиставшее когда-то, Что стер наш век и тень великих дней. TO TOUSSAINT L'OUVERTURE
Toussaint, the most unhappy man of men! Whether the whistling Rustic tend his plough Within thy hearing, or thy head be now Pillowed in some deep dungeon's earless den; — О miserable Chieftain! where and when Wilt thou find patience! Yet die not; do thou Wear rather in thy bonds a cheerful brow: Though fallen thyself, never to rise again, Live, and take comfort. Thou hast left behind Powers that will work for thee; air, earth, and skies; There's not a breathing of the common wind That will forget thee; thou hast great allies; Thy friends are exultations, agonies, And love, and man's unconquerable mind. ТУССЕНУ ЛУВЕРТЮРУ[48]
Несчастнейший из всех людей, Туссен! Внимаешь ли напевам плугаря, Уносишься ли мыслью за моря, — Во мгле, среди глухих тюремных стен, — Будь тверд, о Вождь, и превозможешь плен! Поверженный — сражался ты не зря. Чело твое — как ясная заря, И знаю: гордый дух твой не согбен. Все — даже ветра шелестящий лет — Нашептывает о тебе. Живи! Сама земля и сам небесный свод — Великие союзники твои. Отчаяния горечь, жар любви И ум — вот непоборный твой оплот. SONNET WRITTEN IN LONDON, SEPTEMBER, 1802
O, friend! I know not which way I must look For comfort, being, as I am, opprest, To think that now our life is only drest For show; mean handy-work of craftsman, cook, Or groom! — We must run glittering like a brook In the open sunshine, or we are unblest: The wealthiest man among us is the best: No grandeur now in nature or in book Delights us. Rapine, avarice, expense, This is idolatry; and these we adore; Plain living and high thinking are no more: The homely beauty of the good old cause Is gone; our peace, our fearful innocence, And pure religion breathing household laws. АНГЛИЯ, 1802[49]
Скажи, мой друг, как путь найти прямей, Когда притворство — общая зараза И делают нам жизнь — лишь для показа — Портной, сапожник, повар и лакей? Скользи, сверкай, как в ясный день ручей, Не то пропал! В цене — богач, пролаза. Величье — не сюжет и для рассказа, Оно не тронет нынешних людей. Стяжательство, грабеж и мотовство — Кумиры наши, то, что нынче в силе. Высокий образ мыслей мы забыли. Ни чистоты, ни правды — все мертво! Где старый наш святой очаг семейный, Где прежней веры дух благоговейный? LONDON, 1802
Milton! thou shouldst be living at this hour; England hath need of thee: she is a fen Of stagnant waters: alar, sword, and pen, Fireside, the heroic wealth of hall and bower; Have forfeited their ancient English dower Of inward happiness. We are selfish men; Oh! raise us up, return to us again; And give us manners, virtue, freedom, power. Thy soul was like a Star, and dwelt apart; Thou hadst a voice whose sound was like the sea: Pure as the naked heavens, majestic, free, So didst thou travel on life's common way, In cheerful godliness; and yet thy heart The lowliest duties on herself did lay. ЛОНДОН, 1802[50]
