Том 1. Детство Тёмы. Гимназисты

Рассказ этот особенно силен своей активной ненавистью к обветшавшим формам общественного устройства, в нем слышатся те «будящие душу слезы и стоны», которых требовал Гарин от искусства. Жизнь героя рассказа — крестьянина Петра — безжалостно исковеркана общиной, в которой царит «азиатское надругательство над личностью»[33]. Оттого так страстно и гневно обвиняет крестьянин «мир» в своем споре с интеллигентом-народником, защищающим общину. Петр полон решимости доказать свою правоту «власть имущим» — только смерть прекращает его упорные поиски «правды-истины». В мятущейся натуре Петра как бы сконцентрирована извечная тяга народа к социальной справедливости, которую Гарин отмечал еще в своих произведениях о деревне первой половины 90-х годов.

Народ еще напряженнее, чем прежде, ждет каких-то «справедливых перемен», приезд любого незнакомого человека в деревню «русскую, татарскую, польскую, малороссийскую» влечет за собой слухи о выгодных для крестьянства новшествах, о земле, которую будут «отбирать у панов». И с тем большим критицизмом относится писатель к представителям социальных «верхов», не способных помочь народу, не могущих облегчить его существования. С уничтожающей иронией рисует Гарин в рассказе «Волк» редактора-народника, закрывающего глаза на факты действительности, рассматривающего деревню и мужика с точки зрения абстрактной книжной мудрости.

Еще резче, в гротесковых тонах изображено дворянское общество — «опора страны и трона» — в очерках «В сутолоке провинциальной жизни» (1900); полуироническая, полуснисходительная улыбка над «последышами» дворянского*сословия, еще свойственная иногда Гарину в начале 90-х годов, сменяется в этих очерках издевательским, сатирическим смехом. Уездное дворянство в изображении писателя — «заскорузлые деревенские медведи», чуждающиеся всяких новшеств, живущие по заветам дедовских времен, нередко воскрешающие в своем обиходе нравы и обычаи крепостничества. Мало отличается от этих захолустных монстров и «просвещенное» губернское дворянство — циники, пошляки, карьеристы, занятые мелкими сплетнями и дрязгами, смешные своими претензиями на светскость и образованность, отвратительные своим паразитизмом, презрительным отношением к «мужику», на шее которого они сидят.

Разлагающемуся, паразитирующему на теле народа дворянству противопоставлена в этих очерках самоотверженно работающая на благо народа демократическая интеллигенция, представленная образами учителя Писемского, учительницы Татьяны Васильевны, агронома Лихушина, доктора Колпина и др. Писатель по-прежнему искренно расположен к честным интеллигентным труженикам, однако он гораздо более скептически, чем раньше, смотрит на их возможности в деле общественного прогресса. Гарин не ищет еще положительного героя в рядах пролетариата. Однако у него нет и прежней уверенности в том, что сравнительно немногочисленный отряд демократической интеллигенции, рядовых культурных работников может играть главную роль в преодолении все обостряющихся социальных противоречий, в переустройстве жизни на новых началах. Эти сомнения, этот скептицизм сказываются и в том, что образы передовой интеллигенции занимают сравнительно небольшое место в произведениях Гарина конца 90-х — начала 900-х годов, и в том, что образы эти лишены того ореола, которым окружал их писатель в своих ранних рассказах и очерках, и в том, наконец, что основной акцент писатель делает уже не на них, а на критическом изображении отрицательных сторон буржуазно-интеллигентского общества с его ханжеской моралью, взаимоотношениями людей, основанными на неправде и лицемерии. Именно с критикой современного общества связано постоянное обращение Гарина к теме семьи, к теме женской и детской судьбы, общественной нравственности. Семья, по Гарину, это основная ячейка общества, и потому все социальные неустройства и неполадки неизбежно сказываются на отношениях супругов, на положении женщины, на воспитании и развитии ребенка.

Красной нитью проходит через рассказы и очерки Гарина мысль о том, что «без свободной женщины — мы вечные рабы, подлые гнусные рабы, со всеми пороками рабов», что «только свободная женщина… может дать свободного и свободолюбивого гражданина». Сознавая эту высокую миссию женщины-матери, воспитательницы молодого поколения, от морального и духовного облика которого зависит будущее, Гарин обрушивается на устроителей и охранителей современного общества, обрекающих женщину на роль пассивного, бесправного существа. У женщины отнято право на общественную деятельность, право самостоятельно решать свою судьбу, судьбу своих детей, и этим «уничтожением выходов создаются тяжкие преступления».

Осуждением общественных предрассудков, фарисейских представлений о «морали» проникнута драма Гарина «Орхидея» (1898). Как и другие драматические произведения писателя («Деревенская драма», «Подростки»), эта пьеса слаба в сценическом отношении: она статична, мало сюжетна, характеры ее героев раскрываются не в острых драматических коллизиях, а по преимуществу в монологах, самохарактеристиках. При всех этих недостатках «Орхидея» интересна своей идейной направленностью, обличительными тенденциями. У героини пьесы, Натальи Алексеевны Рославлевой, много общего с женщинами из повести «Клотильда» (1899), рассказов «Встреча», «Правда» (1901). Хотя у каждой из них своя, особая судьба, их объединяет то, что все они растоптаны обществом, потому что хотели большего и лучшего, чем оно давало им, претендовали на свободу чувства, свободу устраивать свою жизнь. Протестом, хотя и бесплодным, пассивным, являются самоубийства Натальи Алексеевны Рославлевой в драме «Орхидея» и героини рассказа «Правда». Последняя гибнет со страшным сознанием, что судьба ее детей находится в руках мужа, циника и пошляка, что они вырастут такими же «палачами», как и он, будут наделены пороками тех, кто создает и поддерживает весь этот «ад жизни».

Именно в связи с этими вопросами общественной морали, обусловленной всем современным социально-политическим строем жизни, и освещается писателем тема детства. Обилием «грустных детей», «озабоченных детей», не знающих счастья и в лучшую пору детства, поражает Гарина окружающая действительность. Страшны нищета и лишения, в которых вынуждены жить сотни и тысячи детей бедняков, раздетые, разутые, не имеющие возможности поесть досыта («Наташа», 1901), но не менее страшна и та беспощадность, та холодная жестокость, которые проявляет общество по отношению к ребенку, имевшему несчастье своим появлением на свет преступить границы общественных приличий и условностей. В этом плане особенно интересен рассказ Гарина «Дворец Дима» (1899), в котором трагедия детской души передана писателем необычайно тонко и проникновенно. Вся «вина» героя рассказа маленького калеки Дима в том, что он — «незаконнорожденный», и люди безжалостно дают почувствовать ему его «неполноценность». Детям соседних дач не разрешают играть с Димом, его лишают возможности познакомиться с его сводными братьями и сестрами, о существовании которых сообщает мальчику тайком кучер Егор. Ребенок полон горестного недоумения, ему трудно понять, за что отвергают его люди. Умирая, Дим мечтает о лучезарном дворце, где уже не будет тяжелых запретов и стеснений, где он станет равным среди своих сверстников. Страстной ненавистью, презрением, гневом звучат слова автора о «лживых и злобствующих лицемерах», «суетных палачах, буквой учения калечащих и убивающих душу живую». И насколько достойнее и человечнее, нежели интеллигентные мучители Дима, ведут себя в рассказе. «Счастливый день» (1898) простые люди из народа — Анна и Андрей Суровцевы, удочеряющие неизвестную, по-видимому, тоже «прижитую» на стороне девочку женщины-бродяжки. Происхождение «богоданной» дочки мало беспокоит их, — ребенок вносит в небогатую хату радость и счастье, которые разделяют с супругами и их друзья, «весь базар».

Характерно, что выразителем своих взглядов на взаимоотношения людей, на фальшь общественных отношений Гарин делает и во «Дворце Дима» человека из народа — кучера Егора, утверждающего, что «не умирать страшно, а жить», что «люди собак злее… Собака маленького щенка никогда не тронет, а его, Дима, свои же кровные гонят». Устами Егора говорит как бы весь простой народ, который по своим моральным качествам, по своим взглядам на жизнь гораздо честнее, справедливее, порядочнее, нежели представители привилегированных слоев общества. Симпатии Гарина к трудовому люду с наибольшей четкостью проявляются именно теперь, когда особенно явственными и ненавистными делаются для него ложь и фальшь тех, кто стоит над народом.

Эти симпатии сказываются не только в пристальном внимании Гарина к жизни русского крестьянства, его думам и чаяниям, но и в глубоком интересе к жизни национальных меньшинств России, будь то жители еврейской черты оседлости, обитатели чувашской или татарской деревни, или народности самых далеких окраин страны.

Ни тени безразличного этнографизма и тем более высокомерного великодержавного шовинизма нет в произведениях Гарина, в которых так или иначе затрагивается вопрос о нерусских народностях России. Писатель всегда стремится заметить лучшее, что характеризует представителей нацменьшинств, живущих в условиях еще более трудных, нежели широкие массы русского народа. В чувашском народе Гарина восхищает жизнестойкость, жизнелюбие, умение сохранить в неприкосновенности особенности своей самобытной национальной культуры («В сутолоке провинциальной жизни»); в обитателях дальнего севера — остяках и ненцах, — в монгольских и бурятских племенах, кочующих по степям Сибири, он отмечает мужество, выносливость, воспитанные борьбой с суровой природой, исключительную честность; в еврейском населении, подвергавшемся особенно жестоким преследованиям царских властей, Гарина привлекает талантливость, одаренность («Гений», 1901), он старается рассеять укоренившиеся среди малосознательной части русского народа предрассудки относительно алчности, корыстолюбия, нечестности евреев («Картинки Волыни»).

Неослабевающим интересом к чужому, мало знакомому, подчас непонятному строю жизни, уважением к национальной самобытности, национальной культуре нерусских народов проникнуты и путевые очерки Гарина «По Корее, Маньчжурии и Ляодуньскому полуострову», написанные по впечатлениям кругосветного путешествия, совершенного писателем в 1898 году после окончания работ по строительству Кротовко-Сергиевской железной дороги. Маршрут путешествия, предпринятого «для отдыха», предусматривал посещение Китая, Японии, Гавайских островов, плавание по Тихому океану, посещение Соединенных Штатов Америки и возвращение по Атлантическому океану в Европу, а оттуда домой — в Россию. Гарин не предполагал надолго задерживаться в Корее и Маньчжурии, но уже перед самым отъездом из Петербурга он принял предложение Петербургского географического общества участвовать в работе экспедиции по изучению географии Кореи, Маньчжурии и восточного побережья Ляодуньского полуострова до Порт-Артура, исследованию здесь сухопутных и водных путей сообщения. Результаты научных изысканий экспедиции были опубликованы в специальных трудах в 1898 и 1901 годах, свои же личные впечатления Гарин передал в ряде очерков «Карандашом с натуры», печатавшихся в журнале «Мир божий» за 1899 год и вышедших отдельной книгой «По Корее, Маньчжурии и Ляодуньскому полуострову» в 1904 году в издательстве «Знание».

Как и все принадлежащее перу Гарина, эта книга очерков совершенно лишена сухости, кабинетной учености, хотя нередко речь в ней заходит и о предметах сугубо специальных, она написана живым, эмоциональным языком, полна великолепных пейзажей и бытовых зарисовок, интереснейшего этнографического материала. Со страниц путевых очерков встает привлекательный образ самого автора, человека смелого, энергичного, любознательного, сохраняющего присутствие духа в самых опасных ситуациях, стремящегося понять и по достоинству оценить все то новое, необычное, что встречается ему на пути. Самостоятельность мышления, недоверие к догмам, общепринятым, условным представлениям о вещах и явлениях, всегда характерные для Гарина, сказываются и в его суждениях о жизни китайского и корейского народов. Основываясь на своих личных наблюдениях, писатель опровергает распространявшуюся западными и русскими империалистами-колонизаторами версию о «неполноценности желтой расы», о ее якобы физическом и умственном вырождении, обрекающем население Кореи и Китая на вечное рабство, подчинение более сильным «высшим» расам и нациям. Интересно в этой связи неприятие Гариным многого в творчестве Киплинга, талантливость которого он признавал, но в котором его возмущали «узко буржуазные нетерпимость и шовинизм» (очерк «В Тихом океане», 1902). Несостоятельность изречения этого певца английского колониализма: «Запад есть Запад, Восток есть Восток…», поднятого на щит международным империализмом в оправдание своей экспансионистской политики, очевидна для Гарина, близко соприкоснувшегося с жизнью населения Кореи и Китая.

В этой жизни есть много отрицательного, неприятно поражающего писателя: культурная и экономическая отсталость, застой мысли, нелепые и вредные, сохраняющиеся с незапамятных времен суеверия и предрассудки, заметная пассивность народа по отношению к социальному злу, воспитанная веками тяжкого внешнего и внутреннего угнетения. Многочисленные явления этого плана не всегда находят у Гарина достаточно правильное объяснение, иной раз он ограничивается лишь констатацией фактов, никак не поясняя их и тем самым снижая познавательную ценность своих путевых записей. Однако чаще всего недостатки экономической и общественной жизни Кореи и Китая справедливо связываются писателем с «произволом… экономическим…. произволом государственным… религиозным уродством», беззастенчивым и наглым хозяйничаньем иностранных колонизаторов. С тем большим уважением относится Гарин к народу, сумевшему и в этих условиях сохранить высокие моральные и интеллектуальные качества. Древняя богатая культура, «стремление не только к прочному, но и красивому, даже изящному» особенно поражают писателя в Китае, где он видит красивые постройки, замечательные по своему изяществу изделия из камня, слоновой кости, великолепные ткани, сработанные умелыми руками простых тружеников. Исключительное трудолюбие, энергия, дух товарищества и взаимной поддержки, отличающие китайский народ, — залог будущего расцвета нации. И пророчески звучат слова писателя: «Китайцы обещают при их любви к труду и энергии очень много», Богатые потенциальные возможности видит Гарин и в корейском народе, среди которого ему пришлось жить в течение довольно длительного времени. Писатель «не устает перечислять достоинства кротких людей этой нации» — их интеллектуальную одаренность, миролюбие, бескорыстие, честность, гостеприимство, любовь к детям, уважение к женщине. Тяжелый гнет со стороны и своих правителей и китайской администрации, постоянная угроза экспансии со стороны китайских феодалов и японских захватчиков не могут подавить в корейском народе тяги к новому, ростков, пусть пока и слабых, недовольства существующим порядком вещей. «Иначе надо жить: бросить старое платье… веру старую бросить», — такими настроениями охвачены многие из жителей Кореи.

Думы и чаяния корейцев, их моральный облик раскрываются и в корейском фольклоре, тех сказаниях и легендах, которые слушал писатель «по вечерам, после гостеприимного ужина, во время отдыха на перевалах». Лаконичные, простые по форме, эти сказки прославляют прежде всего бескорыстных и честных тружеников, труд и служение родине рассматриваются в них как лучшие, украшающие человека качества. В сказках высмеиваются, изображаются в самом невыгодном свете угнетатели народа: правители, министры, бонзы, жадные, корыстолюбивые чиновники, в них звучит постоянная мечта народа о свободной, счастливой жизни, наступление которой прямо связывается с необходимостью избавиться от негодных властителей. Корейские сказки, как и путевые записки Гарина, знакомили русского читателя с жизнью и бытом одного из ближайших восточных соседей России способствовали укреплению дружеских чувств русского народа к народу Кореи.

К путевым записям о Корее и Маньчжурии непосредственно примыкают очерки Гарина «Вокруг света», «В Тихом океане», написанные в 1902 году и опубликованные только посмертно. В них переданы впечатления писателя от пребывания его в Соединенных Штатах Америки и в странах Европы. Острота восприятия, глубина мышления, непредвзятость суждений и, как результат этого, обобщения, поражающие подчас своей правильностью даже с точки зрения сегодняшнего дня, — характерны для гаринских очерков кругосветного путешествия.

Крупнейшим капиталистическим государством, которое посетил Гарин после пребывания на Востоке, были Соединенные Штаты. По сравнению с царской Россией, крайне отсталой в экономическом отношении, все еще сохранявшей в своем общественно-политическом устройстве пережитки крепостничества, многое здесь привлекало Гарина, общественного деятеля, убежденного демократа, горячего пропагандиста технического прогресса. Гарин с восхищением пишет о высоком развитии производительных сил Америки, о ее мощной технике, о поощрении здесь творческой мысли и инициативы, о деловитости, энергии и трудолюбии американцев, о некоторых демократических свободах, в частности о самостоятельности и равноправии женщин. Но в то же время писатель подвергает резкой критике пресловутый, сложившийся уже в конце прошлого века «американский образ жизни», тот дух наживы, безудержного накопительства, которому подчиняется все и вся в Америке, который накладывает неизгладимую печать на все области жизни, на самый темп ее, на моральный и духовный облик американского общества и прежде всего верхушки его — денежной аристократии. Гарина поражает узость кругозора «деловых людей», отсутствие у них подлинного вкуса к искусству, поэзии, философии, неспособность создать что-нибудь значительное и оригинальное в этой области, преклонение перед одним только «туго набитым карманом», тупое самодовольство, презрение ко всему неамериканскому, спокойная и страшная убежденность в своем праве подчинять более слабые страны и народы во имя «интересов Америки». Еще в конце прошлого века Гарин сумел разглядеть экспансионистские, захватнические устремления американских империалистических кругов, превращение демократической Америки в Америку реакционную, «Америку для американцев», цинично заявляющую о необходимости для нее колоний и рынков, которые, «если нельзя найти мирно», то «надо завоевать».

«Интересы коммерческие, узконациональные» типичны не только для «деловых людей» Соединенных Штатов, они преобладают и среди английских дельцов, в общество которых попадает Гарин, возвращаясь пароходом в Европу. Все разговоры пассажиров — только о войне, о превосходстве одной нации над другой, о захвате чужих территорий. «Все это общество, несмотря на то, что между ними были и ученые, и люди пера, производило сильное впечатление самодовольных до пошлости, чем-то обиженных людей».

Под впечатлением от этих встреч Гарин отказывается от своего намерения посетить Лондон. Однако и Париж, где писатель побывал, возвращаясь на родину, произвел на него тягостное впечатление царящим там унынием, растерянностью, какой-то «опущенностью». Подобные настроения воспринимаются писателем как симптом надвигающейся гибели «старого буржуазного строя», который уже невозможно оздоровить «какими-нибудь паллиативами», который должен будет уступить место новой жизни, построенной на новых началах.

Вернувшись из кругосветного путешествия, Гарин на некоторое время вновь занялся сельским хозяйством, предприняв неудачную попытку выращивания дорогостоящих и сравнительно мало распространенных в то время культур — чечевицы, мака, подсолнуха. Предприятие кончилось крахом, имение писателя было продано за долги, он вновь поступил на службу и весной 1903 года уехал в Крым на строительство Южнобережной железной дороги. Живя в имении и затем переехав в Крым, Гарин часто бывает в Москве и Петербурге, по-прежнему принимая активное участие в общественной жизни страны.

В годы назревания первой русской революции писатель находился в русле той общедемократической борьбы пролетариата против самодержавия, которая захватила самые широкие слои населения России. Гарин скрывает в своем имении преследуемых царским правительством революционеров; у него хранится нелегальная литература, среди которой — начавшая издаваться в 1900 году за границей ленинская «Искра». Вместе с передовыми общественными деятелями и литераторами (М. Горький, Н. Телешов и др.) Гарин подписал протест против разгона и избиения студенческой демонстрации на Казанской площади в Петербурге 4 марта 1901 года и подвергся из-за этого административной высылке из столицы.

Большое влияние на умонастроения и политические симпатии Гарина оказало в последние предреволюционные годы сближение с М. Горьким. Гарин познакомился с Горьким еще в середине 90-х годов в Самаре, где Горький сотрудничал в «Самарской газете» и где они встречались в кружках передовой интеллигенции, в доме судебного следователя Я. Л. Тейтеля, но встречались «всегда наскоро». Более близкое знакомство произошло в самом конце 90-х годов, когда Гарин, приезжая в Москву, стал частым посетителем телешовских «сред».

Горький пристально следил за творчеством Гарина еще со времени появления в печати очерков «Несколько лет в деревне», оно было близко ему своим глубоким демократизмом, уважением к человеку-труженику, человеку-творцу, страстным протестом против всякого насилия над человеческой личностью, непримиримостью ко всему, что мешает общественному прогрессу, верой в счастливое будущее своей страны и народа. Произведения Гарина принадлежали, по мысли Горького, именно к той «легальной, но честной литературе», которая в годы революционного подъема могла сыграть «большую мобилизующую роль» в пробуждении общественного сознания пролетариата. Такой литературе и хотел открыть широкий путь Горький, возглавив, начиная с 1900 года, книгоиздательство «Знание» и объединив вокруг него большую группу прогрессивных демократических писателей, — это и побудило Горького пригласить Гарина сотрудничать в сборниках «Знания», выпустить в издательстве «Знание» ряд ранее написанных Гариным произведений («Детство Темы», «Гимназисты», «Студенты», очерки путешествия по Корее и Маньчжурии, «Корейские сказки»), приступить к изданию (в 1906 году) собрания его сочинений.

Гарина в свою очередь не могла не привлекать замечательная личность «буревестника революции», его выдающаяся роль в общественном и литературном движении, его яркие, проникнутые революционным пафосом произведения, в которых ставились насущные проблемы современности, волновавшие и самого Гарина. Одной из таких проблем был вопрос о положительном герое, решенный Горьким уже в начале 900-х годов в плане признания главным деятелем истории, борцом за создание нового общества революционного пролетариата, противопоставляемого разлагающемуся, обреченному на гибель классу буржуазии.

Несомненно, что идейным влиянием Горького в значительной степени объяснялся и возросший интерес Гарина к пролетариату и его гораздо более скептическое, критическое, чем в 90-е годы, отношение к русской буржуазии. Гарин никогда не идеализировал ее. Во многих своих произведениях из крестьянской жизни он разоблачал мелкую сельскую буржуазию. Однако писатель обычно акцентировал прогрессивную роль крупной промышленной буржуазии в развитии производительных сил и экономики страны, с ростом которых «придет и все остальное». Теперь, в канун первой русской революции, в годы сближения с Горьким, Гарин пристальнее всматривается в то отрицательное, что характеризует класс буржуазии в целом, подчеркивает ее физическое и моральное вырождение, ее антигуманистическую сущность.

Горьковским пафосом разоблачения капитализма проникнут рассказ Гарина «Бабушка» (1904), показывающий страшную власть капитала над теми, кто им владеет. Героиня рассказа — Анфиса Сидоровна — умная, властная старуха, владелица крупных кожевенных предприятий, многими чертами напоминает Вассу Железнову. Подобно горьковской героине, «бабушка» видит цель своей жизни в непрестанном расширении своих коммерческих предприятий, в приумножении капитала, и этой целью определяются все ее поступки, отношение к домашним, к людям вообще. Анфиса Сидоровна разлучает своего внука Федю с любимой девушкой, находит ему богатую невесту, которая приносит в дом большое состояние; во имя этого же «дела» бабушка толкает на: «грех» и жену Феди, так как дому нужен «наследник». «Все в жертву идолу: свою честь, честь семьи, счастье внука… Фирма поработила своих владельцев, как поработила она тысячи рабочих людей»[34],— писал А. В. Луначарский, давая высокую оценку гаринскому рассказу.

Параллельно и почти одновременно с рассказом «Бабушка», содержащим резкую критику буржуазии, Гарин создает рассказ «На практике» (1903), отражающий дальнейшие поиски им социальных сил, способных переустроить действительность.

Если в начале и середине 90-х годов писатель искал положительного героя в среде демократической интеллигенции, видел его в честных и скромных тружениках, работающих на благо народа, если в конце 90-х годов жизнь заставила его усомниться в силах и возможностях этой интеллигенции, то теперь, сблизившись с Горьким, наблюдая за развертывающейся борьбой пролетариата, Гарин стремится по достоинству оценить возможности этого класса и перспективы, перед ним открывающиеся. В рассказе «На практике» Гарин создает образ рабочего-машиниста Григорьева. Отличаясь от пролетариев-революционеров произведений Горького, уже обретших цель жизни в борьбе с существующим социальным строем, герой рассказа Гарина вместе с тем не похож и на тех тупых, задавленных непосильной работой, лишенных всяких духовных интересов рабочих, образы которых встречались в произведениях Куприна, Л. Андреева и некоторых других писателей-демократов. Григорьев в рассказе Гарина — мыслящий, сознающий свое человеческое достоинство работник, интеллектуально развитый человек, — наделенный высокими моральными качествами, страстно любящий свою нелегкую профессию, вкладывающий в работу всю душу. Эта последняя черта особенно дорога для писателя, в представлении которого настоящий человек должен быть прежде всего тружеником, творцом, создателем каких-то материальных или духовных ценностей.

Помимо Григорьева, в рассказе «На практике» изображены и другие рабочие, кочегары и машинисты, — они не индивидуализированы, но ко всем им писатель относится с уважением и симпатией. Эти люди — представители огромной армии труда, с подвигами которой, по словам Гарина, не могут сравниться подвиги обычных армий и обычных героев. И тем возмутительнее кажутся писателю бесправие и чудовищная эксплуатация, которой подвергаются рабочие при существующем общественном устройстве и против которой они уже начинают поднимать свой голос.

Было бы преждевременно видеть в рассказах «На практике» и «Бабушка», дающих полярное по своим акцентам изображение буржуазии и пролетариата (нравственно-психологический распад представителей класса буржуазии; высокие моральные и духовные качества рабочих), свидетельство того, что накануне революции Гарин полностью осознал революционную роль рабочего класса, понял, что будущее принадлежит ему, что именно он скажет новое слово в истории. Несомненно, однако, что, стремясь проникнуть в объективные законы исторического развития, Гарин пошел по правильному пути. Последующее развитие революционных событий и активное участие в них Гарина еще более укрепили его на этих позициях.

В апреле 1904 года, вскоре после начала русско-японской войны, Гарин уезжает в Маньчжурию. Ему было поручено проведение железной дороги в районе Сеула, одновременно он взял на себя и обязанности военного корреспондента газеты «Новости дня». Корреспондентская работа стала основной для писателя во всё время пребывания его на фронте — от постройки железной дороги пришлось отказаться в связи с неудачами и отступлениями русских войск. Многочисленные заметки, писавшиеся почти ежедневно с апреля по октябрь 1904 года, печатались в «Новостях дня», составив впоследствии отдельную книгу «Дневник во время войны».

«Я беру на себя большую ответственность перед читателем: быть правдивым», — так определял Гарин свою задачу корреспондента, и это стремление быть предельно искренним в «освещении интереснейших событий нашей эпохи» во многом определило характер его заметок о войне.

Гарин недостаточно хорошо разбирался в истинном смысле и причинах русско-японской войны, нередко ошибался в оценке военных деятелей (Стессель, Куропаткин и др.), поначалу был склонен верить официальным версиям о военной мощи России, о победоносном «мире в Токио»; ссылаясь на свою некомпетентность в военном деле, он отказывался от каких-либо обобщений и выводов, связанных с теми или иными боевыми операциями, с общим ходом военных действий. И все-таки именно в силу своей непредвзятости Гарин отразил в своих корреспонденциях многое из того, чем характеризовалась «преступная колониальная авантюра самодержавия»[35]. Ряд фактов, сведения о которых получались писателем непосредственно из «первых рук» и приводились им в заметках, говорил о слабости и неподготовленности русской армии, ее несостоятельности перед лицом располагавшего прекрасно обученными кадрами и передовой техникой противника, о настроениях солдатской массы, имевших очень мало общего с Тем стремлением «биться до победного конца», о котором писала официальная пресса. Гарин сумел подметить чуждость войны интересам народа, и не только русского, но и китайского, которому кровавая бойня, развязанная иностранными хищниками на его земле, принесла особенно много бед и разрушений.

Корреспонденции Гарина заметно выделялись из общего потока «ура-патриотических», проникнутых «шапкозакидательскими» настроениями писаний, заполнявших официальную прессу, и лучшим свидетельством их антивоенной направленности были те цензурные рогатки, которые, по словам биографа писателя, П. Быкова, ставились ему «чуть не на каждом шагу»[36].

Гарин пробыл в Маньчжурии свыше двух лет (если не считать его кратковременного приезда в Петербург летом 1905 года); революция 1905 года застала его вдали от родины. Однако он внимательно следил за разворачивающимися там событиями, приветствовал их, радуясь тому, что «дожил до свободной России», старался сам принимать участие в «обновлении жизни России»[37], помочь торжеству революции. По воспоминаниям жены писателя Н. В. Михайловской, во время пребывания в Маньчжурии он вел в 1905 году нелегальную работу по распространению в армии большевистской литературы[38]; в декабре 1905 года Гарин сообщал жене, что находится «в рядах передовых» — выбран в Харбинский комитет и принимает в нем «деятельное участие в строго с.-д. духе»; в этом же письме он советовал ей не удерживать от участия в революционной деятельности и детей, просил сына Сергея посетить Горького и через него взять поручения по оказанию помощи социал-демократической партии. «За детей не бойся, — убеждал Гарин жену. — Мы живем в такое смутное время, и вопрос не в том, сколько прожить, а как прожить»[39].

В дни революции 1905 года писатель стремился еще более четко определить свои идейные позиции, разобраться в деятельности различных политических партий.

В одном из писем к сыну Таре он формулировал свои симпатии к социал-демократической партии. «С.-д., — писал Гарин, — на основании экономических учений приходят к строго научному выводу о неизбежности эволюции жизни и достижения конечной цели — торжества труда над капиталом.

Научность постановки вопроса и наметка путей для достижения земного рая имеет громадное значение, и результаты налицо. А именно: это учение в период своего сорокалетнего существования уже дало сорганизованную армию в несколько десятков миллионов рабочих. Сорганизованную, следовательно, самосознающую. Этого самосознания и связанной с ним организации до сего времени не было в мире. Но всегда были голодные и рабы. И хотя от поры до времени они и потрясали мир своими громами (Пугачевы, Разины, крестьянские войны во Франции, Гракхи в Риме и сама Великая французская революция), но все это в конце концов сводилось только к вящему торжеству все того же господствующего имущественного класса.

И только с учением Маркса, с точным выводом законов жизни, явилась возможность не терять на ветер приобретенного, знать чего хочешь…»[40]

Правда, в этом же письме Гарин высказывает мысль о возможности победы пролетариата над господствующими классами путем парламентской борьбы, приводя пример большого влияния в германском парламенте депутатов рабочей социал-демократической партии. Но самый факт признания пролетариата основным деятелем истории, а противоречия между трудом и капиталом главным противоречием современности свидетельствовал о новом значительном сдвиге в мировоззрении писателя, обусловленном пристальным вниманием к революционным событиям, деятельным участием в них на стороне социал-демократической партии.

Гарин вернулся в Россию в сентябре 1906 года, когда революция уже шла на убыль, царизм торжествовал победу, многие представители буржуазно-либеральной и буржуазно-демократической, в том числе и писательской, интеллигенции отходили от революции, отказывались от тех прогрессивных позиций, которые занимали в период революционного подъема. Гарин не поддался этим упадочническим, ренегатским настроениям, остался верен своим передовым демократическим убеждениям. Он продолжал оказывать материальную помощь социал-демократической партии, отдав, по свидетельству Горького и Куприна, незадолго до своей смерти крупную сумму на ее нужды[41], его последние произведения проникнуты сочувствием к революционному движению и его участникам. В неопубликованном наброске «Казнь»[42] Гарин восхищался мужеством приговоренного к смерти юноши-революционера, который перед страшным концом остается верен своим убеждениям, отказывается от покаяния, с гневными словами обращается к священнику, называя его представителем «небольшой партии, которая грабит, убивает и благословляет вот этим крестом».

Образы героической молодежи выведены и в драматическом этюде «Подростки» (1906), опубликованном посмертно. Персонажей пьесы — юношей-гимназистов — занимают вопросы современной политики, идеологии, они знакомы с произведениями Маркса и горячо обсуждают их, стремятся найти правильные пути борьбы с существующим режимом, критически относятся к эсеровским методам индивидуального террора. Конец пьесы трагичен, но не пессимистичен. Арестовывают гимназиста Гарю, ему грозит смерть, но на свободе остаются его друзья, его братья, та новая, воспитанная в годы революции молодежь, которая не смутится духом, не согнется перед бурей, не откажется от своего дела.

Пьеса «Подростки» была прочитана писателем 27 ноября 1906 года на редакционном совещании большевистского журнала «Вестник жизни», членом редакции которого он состоял. На этом совещании Гарин и скончался от паралича сердца, скончался в расцвете творческих сил.

«Счастливейшая страна Россия! Сколько интересной работы в ней, сколько волшебных возможностей, сложнейших задач! Никогда никому не завидовал, но завидую людям будущего, тем, кто будет жить лет через тридцать, сорок после нас»[43], - говорил Гарин Горькому при последней встрече с ним. Писателю не удалось увидеть этого будущего, но всей своей напряженкой и многогранной деятельностью на благо родины, всем своим творчеством, непримиримым к злу и неправде, гуманным, жизнеутверждающим, смелым он способствовал его приближению.

Этим был и будет дорог и близок Н. Г. Гарин-Михайловский, человек и писатель, своим современникам, своим потомкам.

Детство Тёмы*

Из семейной хроники

I

Неудачный день

Маленький восьмилетний Тёма стоял над сломанным цветком и с ужасом вдумывался в безвыходность своего положения.

Всего несколько минут тому назад, как он, проснувшись, помолился богу, напился чаю, причем съел с аппетитом два куска хлеба с маслом, одним словом — добросовестным образом исполнивши все лежавшие на нем обязанности, вышел через террасу в сад в самом веселом, беззаботном расположении духа. В саду так хорошо было.

Он шел по аккуратно расчищенным дорожкам сада, вдыхая в себя свежесть начинающегося летнего утра, и с наслаждением осматривался.

Вдруг… Его сердце от радости и наслаждения сильно забилось… Любимый папин цветок, над которым он столько возился, наконец расцвел! Еще вчера папа внимательно его осматривал и сказал, что раньше недели не будет цвести. И что это за раскошный, что это за прелестный цветок! Никогда никто, конечно, подобного не видал. Папа говорит, что когда гер Готлиб (главный садовник ботанического сада) увидит, то у него слюнки потекут. Но самое большое счастье во всем этом, конечно, то, что никто другой, а именно он, Тёма, первый увидел, что цветок расцвел. Он вбежит в столовую и крикнет во все горло:

— Махровый расцвел!

Папа бросит чай и с чубуком в руках, в своем военном виц-мундире, сейчас же пройдет в сад. Он, Тёма, будет бежать впереди и беспрестанно оглядываться: радуется ли папа?

Папа, наверное, сейчас же поедет к геру Готлибу, может, прикажет запрячь Гнедко, которого только что привели из деревни. Еремей (кучер, он же и дворник), высокий, одноглазый, добродушный и ленивый хохол, Еремей говорит, что Гнедко бегает так шибко, что ни одна лошадь в городе его не догонит. Еремей, конечно, знает это: он каждый день ездит на Гнедке верхом на водопой. И вот сегодня в первый раз запрягут Гнедко. Гнедко побежит скоро-скоро! Все погонятся за ним — куда! Гнедка и след простыл.

А вдруг папа и Тёму возьмет с собой?! Какое счастие! Восторг переполняет маленькое сердце Тёмы. От мысли, что все это счастие произошло от этого чудного, так неожиданно распустившегося цветка, в Тёме просыпается нежное чувство к цветку.

— Ми-и-ленький! — говорит он, приседая на корточки, и тянется к нему губами.

Его поза самая неудобная и неустойчивая. Он теряет равновесие, протягивает руки и…

Все погибло! Боже мой, но как же это случилось?! Может быть, можно поправить? Ведь это случилось оттого, что он не удержался, упал. Если б он немножко, вот сюда, уперся рукой, цветок остался бы целым. Ведь это одно мгновение, одна секунда… Постойте!.. Но время не стоит. Тёма чувствует, что его точно кружит что-то, что-то точно вырывает у него то, что хотел бы он удержать, и уносит на своих крыльях — уносит совершившийся факт, оставляя Тёму одного с ужасным сознанием непоправимости этого совершившегося факта.

Какой резкой, острой чертой, какой страшной, неумолимой, беспощадной силой оторвало его вдруг сразу от всего!

Что из того, что так весело поют птички, что сквозь густую листву пробивается солнце, играя на мягкой земле веселыми светлыми пятнышками, что беззаботная мошка ползет по лепестку, вот остановилась, надувается, выпускает свои крылышки и собирается лететь куда-то, навстречу нежному, ясному дню?

Что из того, что когда-нибудь будет опять сверкать такое же веселое утро, которое он не испортит, как сегодня? Тогда будет другой мальчик, счастливый, умный, довольный. Чтоб добраться до этого другого, надо пройти бездну, разделяющую его от этого другого, надо пережить что-то страшное, ужасное. О, что бы он дал, чтобы все вдруг остановилось, чтобы всегда было это свежее, яркое утро, чтобы папа и мама всегда спали… Боже мой, отчего он такой несчастный? Отчего над ним тяготеет какой-то вечный неумолимый рок? Отчего он всегда хочет так хорошо, а выходит все так скверно и гадко?.. О, как сильно, как глубоко старается он заглянуть в себя, постигнуть причину этого. Он хочет ее понять, он будет строг и беспристрастен к себе… Он действительно дурной мальчик. Он виноват, и он должен искупить свою вину. Он заслужил наказание, и пусть его накажут. Что же делать? И он знает причину, он нашел ее! Всему виною его гадкие, скверные руки! Ведь он не хотел, руки сделали, и всегда руки. И он придет к отцу и прямо скажет ему:

— Папа, зачем тебе сердиться даром, я знаю теперь хорошо, кто виноват, — мои руки. Отруби мне их, и я всегда буду добрый, хороший мальчик. Потому что я люблю и тебя, и маму, и всех люблю, а руки мои делают так, что я как будто никого не люблю. Мне ни капли их не жалко.

Мальчику кажется, что его доводы так убедительны, так чистосердечны и ясны, что они должны подействовать.

Но цветок по-прежнему лежит на земле… Время идет… Вот отец, встающий раньше матери, покажется, увидит, все сразу поймет, загадочно посмотрит на сына и, ни слова не говоря, возьмет его за руку и поведет… Поведет, чтоб не разбудить мать, не через террасу, а через парадный ход, прямо в свой кабинет. Затворится большая дверь, и он останется с глазу на глаз с ним.

Ах, какой он страшный, какое нехорошее у него лицо… И зачем он молчит, не говорит ничего?! Зачем он расстегивает свой мундир?! Какой противный этот желтенький узенький ремешок, который виднеется в складке синих штанов его. Тёма стоит и, точно очарованный, впился в этот ремешок. Зачем же он стоит? Он свободен, его никто не держит, он может убежать… Никуда он не убежит. Он будет мучительно-тоскливо ждать. Отец не спеша снимет этот гадкий ремешок, сложит вдвое, посмотрит на сына; лицо отца нальется кровью, и почувствует, бесконечно сильно почувствует мальчик, что самый близкий ему человек может быть страшным и чужим, что к человеку, которого он должен и хотел бы только любить до обожания, он может питать и ненависть, и страх, и животный ужас, когда прикоснутся к его щекам мягкие, теплые ляжки отца, в которых зажмется голова мальчика.

Маленький Тёма, бледный, с широко раскрытыми глазами, стоял перед сломанным цветком, и все муки, весь ужас предстоящего возмездия ярко рисовались в его голове. Все его способности сосредоточились теперь на том, чтобы найти выход, выход во что бы то ни стало. Какой-то шорох послышался ему по направлению от террасы. Быстро, прежде чем что-нибудь сообразить, нога мальчика решительно ступает на грядку, он хватает цветок и втискивает его в землю рядом с корнем. Для чего? Смутная надежда обмануть? Протянуть время, пока проснется мать, объяснить ей, как все это случилось, и тем отвратить предстоящую грозу? Ничего ясного не соображает Тёма; он опрометью, точно его преследуют все те ведьмы и волшебники, о которых рассказывает ему по вечерам няня, убегает от злополучного места, минуя страшную теперь для него террасу, — террасу, где вдруг он может увидать грозную фигуру отца, который, конечно, по одному его виду сейчас же поймет, в чем дело.

Он бежит, и ноги бессознательно направляют его подальше от опасности. Он видит между деревьями большую площадку, посреди которой устроены качели и гимнастика и где возвышается высокий, выкрашенный зеленой краской столб для гигантских шагов, видит сестер, бонну-немку. Он делает вольт в сторону, незаметно пригнувшись, торопливо пробирается в виноградник, огибает большой каменный сарай, выходящий в сад своими глухими стенами, перелезает ограду, отделяющую сад от двора, и наконец благополучно достигает кухни.

Здесь он только свободно вздыхает.

В закоптелой, обширной, но низкой кухне, устроенной в подвальном этаже, освещенной сверху маленькими окнами, все спокойно, все идет своим чередом.

Повар, в грязном белом фартуке, белокурый, ленивый, молодой, из бывших крепостных, Аким лениво собирается разводить плиту. Ему не хочется приниматься за скучную ежедневную работу, он тянет, хлопает дверцами печки, заглядывает в духовой ящик, внимательно осматривает, точно в первый раз видит, конфорки, фыркает, брюзжит, двадцать раз их то сдвигает, то опять ставит на место…

На большом некрашеном столе в беспорядке валяются грязные тарелки. Горничная Таня, молодая девушка с длинной, еще не чесанной косой, торопливо обгладывает какую-то вчерашнюю холодную кость. Еремей в углу молча возится с концами упряжных ремней, бесконечно налаживая и пригоняя конец к концу, собираясь сшивать их приготовленными шилом и дратвой. Его жена, Настасья, толстая и грязная судомойка, громко и сердито перемывает тарелки, энергично хватая их со дна дымящейся теплой лоханки. Вытертые тарелки с шумом летят на рядом стоящую скамью. Рукава Настасьи засучены; здоровое белое тело на руках трясется при всяком ее движении, губы плотно сжаты, глаза сосредоточены и мечут искры.

Ровесник Тёмы — произведение Настасьи и Еремея — толстопузый рябой Иоська сидит на кровати, болтает ногами и пристает к матери, чтобы та дала ему грошик.

— Не дам, не дам, сто чертив твоей мами! — кричит отчаянно Настасья и еще плотнее стискивает свои губы, еще энергичнее сверкает глазами.

— Г-е?! — тянет Иоська плаксивую монотонную ноту. — Дай грошик.

— Отчипысь, прокляте! Будь ты скажено! — кричит Настасья, точно ее режут.

Тёма с завистью смотрит на эти простые, несложные отношения. Вот она, кажется, и кричит и бранится, а не боится ее Иоська. Если мать и побить его захочет, — а Иоська отлично знает, когда она этого захочет, — он, вырвавшись, убежит во двор. Если мать и бросится за ним и, не догнав, станет кричать своим громким голосом, так кричать, что живот ее то и дело будет подпрыгивать кверху: «Ходи сюда, бисова дытына!», то «бисова дытына» понимает, что ходить не следует, потому что его побьют, а так как ему именно этого и не хочется, то он и не идет, но и не скрывается, инстинктивно сознавая, что очень раздражать не следует. Стоит Иоська где-нибудь поодаль и хнычет, лениво и притворно, а сам зорко следит за всяким движением матери; ноги у него расставлены, сам наклонился вперед, вот-вот готов дать нового стрекача.

Мать постоит, постоит, еще сто чертей посулит себе и уйдет в кухню. Иоська фланирует, развлекается, шалит, но голод заставляет его наконец возвратиться на кухню. Подойдет к двери и пустит пробный шар:

— Г-е?!

Это нечто среднее между нахальным требованием и просьбой о помиловании, между хныканьем и криком.

— Только взойды, бодай тебе чертяка взяла! — несется из кухни.

— Г-е?! — настойчивее и смелее повторяет Иоська.

Кончается все это тем, что дверь с шумом растворяется, Иоська с быстротой ветра улепетывает подальше, на пороге появляется грозная мать с первым попавшимся поленом в руках, которое и летит вдогонку за блудным сыном.

Дело уже Иоськи увернуться от полена, но после этого путь к столу с объедками барской еды считается свободным. Иоська сразу сбрасывает свой скромный облик и с видом делового человека, которому некогда тратить время на пустые формальности, прямо и смело направляется к столу.

Если по дороге он все-таки получал иной раз легкую затрещину — он за этим не гнался и, огрызнувшись каким-нибудь упрямым звуком вроде «у-у!», энергично принимался за еду.

— Иеремей, Буланку закладывай! — кричит сверху нянька. — В дрожки!

— Кто едет? — кричит снизу встрепенувшийся Тёма.

— Папа и мама в город.

Это целое событие.

— Скоро едут? — спрашивает Тёма.

— Одеваются.

Тёма соображает, что отец торопится, значит, перед отъездом в сад не пойдет, и, следовательно, до возвращения родителей он свободен от всяких взысканий. Он чувствует мгновенный подъем духа и вдохновенно кричит:

— Иоська, играться!

Он выбегает снова в сад и теперь смело и уверенно направляется к сестрам.

— Будем играться! — кричит он, подбегая. — В индейцев?!

И Тёма от избытка чувств делает быстрый прыжок перед сестрами.

Пока бонна и сестры, под предводительством старшей сестры Зины, обсуждают его предложение, он уже рыщет, отыскивая подходящий материал для луков. Бежать к изгороди слишком далеко, хочется скорей, сейчас… Тёма выхватывает несколько прутьев, почему-то торчавших из бочки, пробует их гибкость, но они ломаются, не годятся.

— Тёма! — раздается дружный вопль.

Тёма замирает на мгновенье.

— Это папины лозы! Что ты сделал?!

Но Тёма уже все и без этого сообразил: у него вихрем мелькает сознание необходимости протянуть время до отъезда, и он небрежно кричит: