Афганская бессонница

Малек понял, что значит «помешают».

— Изумруд охраняют его люди. Но если его все же убьют… Не знаю! Вы же понимаете, что он сделает все, чтобы освободить сына. Вам придется рискнуть!

Действительно, в конце-то концов! Как будто я в своей жизни занимался чем-то другим!

4. Контакт с Душанбе

Кто-то, наверное, решил, что я блефовал. Что я просто придумал, как можно обвести эту Гаду вокруг пальца. Нет! Эта часть операции как раз была продумана. Разумеется, никто не мог предположить, что нам предложат обменять изумруд на заключенного, но тылы у меня были обеспечены.

В Таджикистане, который с трудом выходил из гражданской войны, позиции России были сильны, как ни в одной другой бывшей советской республике. Да-да, с одной стороны, там по городу на БТР открыто разъезжали боевики с автоматами. Но, с другой стороны, южную границу страны защищали российские пограничники, которых прикрывала целая дивизия. Так что сына командира Гады захватили наши люди, и, даже если они передали контрабандиста местным властям, забрать его оттуда они смогут.

Не знаю, по какой причине, но Контора передала мне на связь в Душанбе не своего сотрудника, а офицера ГРУ. Не исключено, что у наших там никого не было в тот момент или просто у военных возможностей было намного больше. Человека звали Лев, не знаю, настоящее это было имя или кодовое. Он, как и многие офицеры штаба 201-й дивизии, жил в той же гостинице «Таджикистан», в которой мы останавливались по пути на сопредельную территорию. Мы практически каждый вечер ужинали в одно и то же время в ресторанчике в подвале гостиницы и со второго вечера стали раскланиваться. Только мои товарищи не знали, что мы потом еще несколько часов проведем вместе, прорабатывая различные варианты. Но, поскольку жизнь всегда нас переиграет, вариант с обменом изумруда на заключенного, повторюсь, нам в голову не пришел.

Льва — он был в звании майора и в гостинице ходил в форме — я вызвонил по его мобильному в вечер прилета. Мы обменялись кодовыми фразами, потом поужинали за соседними столиками, изучая друг друга взглядами. А после еды, распрощавшись со своими, я зашел к нему в номер.

Лев был крепким, жилистым, с жидкими бесцветными волосами и удлиненным лицом эпилептоида. Когда я говорю «эпилептоид», это не значит, что он болел эпилепсией. Это такой психологический тип — тип людей, любящих во всем порядок, размеренность и неукоснительность. Эпилептоиды кучкуются в армии, милиции, тошнотворных учреждениях типа налоговых контор, а также в профессиях, требующих сосредоточенности и терпения, например среди ювелиров или часовщиков. Психика у них вязкая, как смола. Начав какое-то дело, они не могут его не закончить. Принявшись вас в чем-то убеждать, они будут делать это до сих пор, пока вы не сдадитесь. Такие люди не изобретут ничего нового, но если существует соответствующий устав, закон, инструкция или техническая спецификация, вы можете быть уверенными, что они от них не отступят.

Эпилептоидам хорошо с себе подобными. Среди людей, с которыми я общаюсь, таковых не наблюдается. Более того, принадлежность моего связного к этому психологическому типу напугала меня настолько, что я связался с Эсквайром. После чего Лев получил формальное и категорическое указание выполнять, не подвергая их анализу и улучшению, любые мои просьбы — как если бы это был Устав внутренней службы. А в случае, если это превышает его возможности, немедленно обращаться непосредственно к Эсквайру.

Лев отчаянно скучал. Семья его оставалась в Москве, и долгие вечера он с товарищами заполнял бесконечными преферансными пулями под любимый напиток старших советских офицеров. Он и меня встретил бутылкой армянского коньяка. Забытый вкус! Трехзвездочный настолько напоминал мою советскую юность, что мы взяли за правило распивать бутылочку на двоих при каждой встрече. Ему-то теперь я и собирался звонить.

…Мы с предводителем басмачей ехали в «Тойоте» на базу Масуда. Гада вел сам, резкими движениями бросая джип в новом направлении на каждом повороте. Видно было, что к гидроусилителю руля он привычен не был. Всю дорогу мы вели оживленный диалог. Из его длинной речи я улавливал немногое: Ариф, Душанбе, сын. На что я ему неизменно отвечал по-русски:

— Да что ты волнуешься, отец? Выпустим мы твоего пацана. Не знаю, надолго ли он сумеет воспользоваться своей свободой, но на этот раз его, считай, пронесло.

Мы проехали к штабному домику, тому самому, в котором сидели связисты и где жил и работал Асим. Это мне не нравилось, но телефонов-автоматов в Талукане не было, да и я сомневался, был ли здесь хотя бы еще один спутниковый. У Масуда-то несомненно был.

Я уже придумал, что делать, если я пересекусь с кем-то из знакомых. Я скажу, что мне нужно срочно позвонить в Душанбе по поводу зарядника, который не удалось починить. А ближе всего к гостевому дому была казарма, в которой я и обратился к командиру Гада.

К счастью, хотя русского журналиста наверняка уже многие знали в лицо, на меня никто не обращал внимания. Приближался заход солнца, и по коридорам сновали возбужденные люди, тащившие блюда с рисом, мясом, соусом, лепешки и термосы с чаем. Похоже, меню у всех было одно и то же.

Мы с Гадой прошли в помещение, служившее командным пунктом. Здесь стоял ноутбук, принтер и даже факс, видимо, подключаемый к тому же спутниковому телефону. Вы знаете, как выглядит этот телефон? Точно как ноутбук, только его надо покрутить, чтобы поймать сигнал, и еще к нему приделана телефонная трубка.

Я написал на бумажке номер мобильного Льва, и парнишка в камуфляже с едва пробивающимися усиками набрал его с клавиатуры компьютера. Я тут же забрал бумажку, хотя это было глупо — номер наверняка остался в памяти. На экран выскочило окно, в котором черточками обозначался прогресс соединения. Потом ноутбук пикнул, и парнишка протянул мне трубку. В ней звучал голос Льва.

— Лев, привет, — сказал я. — Это Павел.

Не зная, в каких условиях мне удастся выйти на связь, мы договорились обойтись без всяких паролей. Голоса друг друга за время общения мы уже хорошо усвоили, как в трезвом состоянии, так и в не очень.

— Слушаю, Паша! Как там у тебя?

— Лучше, чем можно себе представить. Записывай.

Мы со Львом в гостинице за чередой рюмок коньяка разработали достаточно подробный код. Если мне нужно будет сообщить какое-то имя, я передам его по буквам как маршрут, по которому нужно разослать мою последнюю статью. В данном случае он был необычайно извилист, меня мотало из стороны в сторону по всей нашей некогда необъятной стране: Актюбинск — Рига — Иркутск — Фергана, а потом Горький — Анапа — Донецк — Алупка. Второй момент что он, этот «маршрут», сейчас делает: сидит в Душанбе, ясно, где там сидят. Третий, что с ним надо делать: освободить. Не позднее завтрашнего вечера, чего бы это ни стоило.

— Подожди, дай я тебе повторю, правильно ли я все понял, — сказал Лев.

Он непременно хотел сказать открытым текстом то, что я так тщательно зашифровывал!

— Ты все правильно понял, — отрезал я. — Теперь дальше. Мне еще нужны кассеты.

Кассетами мы условились называть деньги. Единица измерения: одна кассета — десять тысяч долларов.

— Сколько штук?

— Пятнадцать. Ты их должен отправить по маршруту не позднее послезавтра, так что оставайся с ним на связи.

— Подожди, подожди! — Лев заволновался. Эпилептоиды не любят недосказанностей. — Я просто должен отдать их, то есть отправить по маршруту? Все-таки… Я сейчас что-то не так пойму, а потом мы с тобой не расхлебаем!

Код, не код, но если кто-нибудь сейчас нас слышал, сомнений, что разговаривают два шпиона или преступника, не могло быть никаких. Я надеялся, что, учитывая походные условия, в штабе не записывают телефонные разговоры.

— Не бойся, Лев! Все — под мою ответственность.

Главное, чтобы завтра маршрут был отпущен, а послезавтра чтобы ты по этому маршруту отправил кассеты. Сто пятьдесят штук! То есть нет, пятнадцать, конечно, пятнадцать! Чтобы кассеты оказались у него.

— Черт, не люблю я таких вещей! — выругался Лев. — Ладно, сделаю, что смогу. Ну, а со здоровьем у тебя как? Не простыл?

Слово «простыл» по нашему коду означало, что меня в чем-то уже заподозрили. Если я думаю, что у меня грипп, значит, я на грани провала. А если грипп, но я заверю его, что лечусь, значит, я уже попался и теперь работаю под контролем. Тогда, если то, о чем я просил, все равно нужно было сделать, в том числе уже ради нашего с ребятами спасения, я попрошу его не беспокоиться. А если поручу связаться с моей женой, тогда, на самом деле, ничего не надо было предпринимать. Только дать сигнал тревоги в Москву и ждать развития событий.

— Не волнуйся, и я, и все ребята в форме! Смотри, я на тебя рассчитываю.

— Конечно, я все сделаю! Ты когда еще позвонишь?

— Завтра вечером в это же время. Ты будь на маршруте, чтобы он тоже мог сказать пару слов по твоему мобильному.

— Понял, понял тебя. Я прямо сейчас этим займусь! Ну, удачи!

— Тебе тоже!

Она действительно была нужна нам обоим. Я даже не знаю, кому больше.

Ночь четвертая

1. Некрасов. Передовая

Наступила новая ночь, и снова я ворочался на лежанке в нашей душной каморке. Я уже потерял счет ночам, в которые, без видимых перемен в моем состоянии, перетекали дни. Я вошел, в то полусомнамбулическое состояние, когда уже приходилось напрягать ум, чтобы отличать события, которые действительно имели место, от вариантов, которые я беспрестанно просчитывал в своей голове. Мне удалось лишь минут на двадцать отключиться в машине, когда мы сегодня днем ехали на базу Масуда. И все же я понимал, что вряд ли засну. Лежанки слева и справа от меня были пусты, и где сейчас были Димыч с Ильей, я не знал. Я надеялся только, что они живы.

Моим первым начальником, я уже как-то говорил, был куратор Конторы на Кубе, где мы с моей тогдашней женой Ритой и двумя детьми проходили подготовку перед оседанием в Штатах. Он представлялся всегда как человек, имя, отчество и фамилию которого вы никогда не забудете. — Меня зовут Петр Ильич…

Он делал паузу, чтобы кто-то сказал: «Чайковский!», и завершал представление: «Некрасов!»

Петр Ильич не только научил меня большинству вещей, важных для самостоятельной жизни взрослого человека в, как ни крути, враждебном мире. Он до сих пор был главным в моей, как говорят психологи, референтной группе. То есть, оказываясь в сложной ситуации, я и сейчас старался представить себе, что бы он сказал или сделал на моем месте. К сожалению, возможности проверить правильность моих предположений у меня больше не было. Некрасов погиб в начале 90-х в ходе одной операции в Югославии, в которой нас судьба снова свела годы спустя после знакомства.

Но на Кубе, в спецзоне нашей военной базы Валле-Гранде, в наших долгих, иногда по полдня, разговорах мы никогда не пытались абстрактно прорабатывать разные варианты. Как правило, Некрасов просто вспоминал свою жизнь, в которой самой яркой страницей была война. Та самая, с немцами, на которую он попал совсем мальчишкой. Кто это, Макиавелли считал, что и сами люди, и мотивы их поступков остаются неизменными, несмотря на смену эпох? Да, Макиавелли! Это он постоянно читал Тита Ливия, будучи уверенным, что в его «Истории» есть не только все ситуации, с которыми могут столкнуться люди, но и все возможные варианты их действий; Для Некрасова неполные пять лет войны были столь же поучительными, что и пятьсот лет, описанных римским историком.

Я помню, как Некрасов рассказывал нам с Ритой про вынужденное бодрствование в первые месяцы войны. Я даже помню, где это было. Мы сидели перед нашим одноэтажным домиком на две семьи под большим манговым деревом, по лужайке с криками носилась стайка ребятишек — наших двое и дети наших соседей Анхеля и Белинды. Мы с Ритой пили ром с апельсиновым соком, а Некрасов — чистый «Гавана Клуб». Он единственный из наших знакомых был способен на этот подвиг.

Так вот в тот вечер Некрасов вспоминал, что в первые недели отступления они практически не спали. После того как его подводную лодку потопили и ему чудом удалось выплыть, он с пехотной частью отступал по болотам Латвии, а потом по псковским лесам. Немцы то поджимали сзади, то нападали с флангов, то оказывались прямо перед ними. И Некрасов со своими товарищами все время шел, много дней и ночей подряд.

— Мы не спали неделю! Клянусь вам, без преувеличения! И никто не умер, никто не сошел с ума, ни у кого не было истерики, — говорил Некрасов, скрещивая свои кривые ноги. Он выглядел очень молодцевато, несмотря на свои неполные шестьдесят лет: загорелый, усы, седой бобрик волос, но ноги у этого адмирала были как у кавалериста.

— А почему не поспать по очереди? — спрашивала Рита.

— Потому что мы боялись попасть в окружение.

— И вы выяснили, сколько дней человек может не спать?

— Выяснили — восемь. Дальше мы продолжали идти, но уже по несколько часов не просыпаясь. Я серьезно! Мы просыпались, только когда наталкивались на немцев, в которых мы даже не могли стрелять — у нас уже не было патронов. Значит, мы выстраивались в шеренгу, впереди ставили самых крепких, которые не заснут. А остальные пристраивались им в спину и шли за ними, как лунатики. Важно было только, чтобы и последний не заснул, — мы так потеряли двоих ребят. Они, видимо, чуть отстали и, сонные, пошли в другую сторону.

Я сейчас, похоже, был еще в отличной форме. До момента, когда я начну спать на ходу, у меня еще было четыре дня.

Моя теперешняя жена Джессика все время удивляется, что я не хочу принимать снотворное. Она без своей пилюли не ложится спать. Результат налицо — она с большим трудом встает по будильнику, два часа раскачивается, и все равно голос у нее всегда сонный. Хотя вообще ум у нее тонкий и быстрый: наверное, долго не встряхивается только один какой-тот центр.

Так вот, а я не собираюсь глотать снотворное по той же причине, по которой я никогда не пробовал наркотиков. Я даже травку ни разу не покурил! Мне кажется, что психика — это такой тонкий механизм, что стоит его хоть один раз разладить, и уже никогда не приведешь в первоначальное ясное состояние. Вы спросите: «А как же сигареты? А как же выпивка?» Согласен, в молодости я десять лет курил, а пью по сю пору, иногда могу и много. Но зачем все доводить до крайней точки? Я вот, хотя и считаю себя вегетарианцем, ем и рыбу, и морепродукты. Однако я твердо знаю, что снотворное Для меня будет как наркотик, и даже не помышляю о нем. Лежу и перебираю события дня. Только, в отличие от предыдущей ночи, уже не спокойно.

Поскольку заснуть вчера ночью мне так и не удалось, утром мы записали первый призыв на молитву. Я засек накануне, что муэдзин пел ровно в шесть. Сегодня я растолкал ребят без пятнадцати шесть, мы вышли во двор с камерой и включили ее. В шесть стояла полная тишина, и в пять минут седьмого, и в десять. А камера работала, сжирая драгоценные ампер-часы аккумулятора. Мы уже хотели ее выключить, когда раздался потусторонний голос из громкоговорителя: «Аллах акбар!» Мы его ждали, и все же от него стыла кровь в жилах.

Настроение у меня сегодня утром было повеселее. Теперь я был в контакте с пакистанцем, а история с изумрудом и вовсе вырисовалась! Правда, это не означало, что удастся выполнить хотя бы одно из двух заданий, но, по крайней мере, я к ним приступил. У этой ситуации была и неприятная сторона: теперь сразу несколько человек в Талукане догадывались, что я никакой не журналист. Но обратного хода все равно не было.

Хабиб подошел к нам, когда мы уже выключали камеру. Я с ним вчера вечером расплатился за первые два дня, и он был в обнове. Это были совсем новые блестящие галоши.

Я, по-моему, что-то уже на эту тему говорил. В Афганистане это был не только предмет первой необходимости, но и часть национального костюма, причем неизменная. На головах у людей еще могли быть или пакули, или тюрбаны, или — у женщин — плотный клобук. А вот на ногах у всех гражданских, включая простоволосых детей, обязательно галоши. Мы очень быстро поняли, что по местным условиям это — идеальная обувь. В домах все ходят в носках. Нужно на улицу — сунул ноги в галоши, и ты готов, никаких шнурков. И дальше тебе не страшны ни лужи, ни грязь, ни холод! Вернулся домой — смыл комья грязи в ближайшей луже, и обувь снова чистая. Только вот откуда они берут их? Кто в наши дни еще делает галоши? Наверное, это из старых запасов, советских!

За чаем Хабиб сообщил нам новости. Асим просил передать, что интервью с Масудом назначено на два часа дня. Масуд отъезжать никуда не собирается, так что снимать мы будем на базе. Разговаривая с нами, Хабиб то и дело бросал любовный взгляд на стоящие перед дверью новые галоши. Нет, определенно, и у него, и у нас жизнь налаживалась!

Я решил с утра поехать на передовую. На этот раз Хабибу удалось лишь подрядить в городе таксиста, разумеется левака. Это был молодой парень на старенькой «Волге», кряхтевшей на подъемах и скрипящей рессорами на каждой выбоине. У водителя была одна хорошая черта — он спокойно согласился отвезти нас для начала на передовую. Плохих черт у него обнаружилось две: он любил громкую музыку, разумеется местную, и свежий ветер. После долгого занудства с моей стороны нам удалось убедить его немного приглушить магнитолу и оставить лишь небольшую щелку в боковом окне.

Завороженный, как кобра дудочкой, гнусавым афганским певцом и подпевая в самых проникновенных местах, водитель мчался вперед, лихо лавируя между бесчисленных выбоин. Хабиб, сидящий рядом с ним, обернулся к нам и задавал свои бесконечные вопросы. Должен признать, что многие никак не могли входить в круг его служебных обязанностей, — наш переводчик действительно был любознательным.

В тот раз его интересовало, был ли я женат. Я, как вам уже известно, женат был во второй раз. По профессиональному обыкновению врать я прибавил себе еще один брак.

— Конечно, женат. Уже третий раз! — сказал я. Хабиб с завистью посмотрел на меня.

— Счастливый! А я не знаю, когда и на одну жену смогу накопить!

Вот он, культурный диссонанс!

Мы заболтались — не все же мне с Хабибом конфликтовать! Потом в какой-то момент я краем глаза увидел человека с автоматом, выскочившего из домика на обочине, но не был уверен, что его заинтересовали именно мы. Однако в зеркальце я заметил, что он поднес ко рту рацию. Через метров двести впереди стояла еще пара глинобитных домов. Из него тоже выбежал мужчина — такая же привычная часть пейзажа: бородатый, пакуль на голове, «Калашников» на ремне. Он не пытался направить его на нас, но было очевидно, что он бежит к нам.

— Стой, стой! — крикнул я. — Скажи ему, чтобы остановился.

Хабиб что-то сказал водителю, и тот нажал на тормоза.

— Теперь давай назад! — сказал я.

Мы уже проскочили басмача метров на пятьдесят. Увидев, что мы возвращаемся, он спокойно ждал нас у дороги.

Они коротко переговорили с Хабибом. Домик на обочине и был передовой линией обороны. Позиции талибов были отсюда в двухстах метрах — затормози наш водитель чуть дальше, и мы бы брали интервью у них. Или они у нас!

Нас отвели к командиру — это был уже немолодой поджарый узбек с очень темным, почти негритянским лицом. Он явно пережил контузию: его левую щеку постоянно передергивал тик, а глаз на этой стороне лица часто моргал. Без проблем, даже с видимым удовольствием он согласился помочь нам со съемками. Оказалось, пост этот занимали бойцы той же Дикой дивизии, которую мы снимали позавчера в Талукане. Я услышал в группе моджахедов детское хихиканье и теперь уже знакомое «Лёт фан». Да и командир разговаривал со мной как со старым знакомым, хотя я его не помнил. Он позавчера явно не был в числе избранных.

Отделение окопалось на глинистом пригорке метрах в пятидесяти от дороги. Главной огневой силой была закопанная по самую башню легкая танкетка. Возможно, она уже была не на ходу, но пушка еще стреляла. Я расставил людей по разным концам окопов. По сигналу командира, который якобы отрабатывал действия отделения в случае атаки противника, они должны были прибежать на позиции и приготовиться открыть огонь. Все были счастливы — наконец каждый из них мог почувствовать себя актером.

Один из молодых басмачей схватил меня за руку. Хабиб перевел:

— Он хочет, чтобы потом, когда все займут свои позиции, они открыли огонь! Я не советую!

Этот совет я игнорировал и присмотрелся к парню. Сомнений не было: это он позавчера все время пытался занять перед камерой воинственную позу с автоматом на груди.

— Помнишь его? — спросил я Димыча.

— И даже очень хорошо! — невозмутимо отозвался тот. — Это он предлагал мне выбрать между кошельком и жизнью.

Я, смеясь, хлопнул его по спине. Димыч контролировал себя. Он явно умышленно избежал слова «пайса», хотя мы эту историю постоянно обзванивали между собой.

— Да, им потом можно будет пострелять? — не дождавшись ответа, переспросил Хабиб.

— Нет-нет, стрелять не надо! — сказал я.

Мы отсняли этот кадр. Бойцы Дикой дивизии играли прекрасно, в камеру никто не смотрел, пушечка, предварительно развернутая в сторону города, скрипя, описала полукруг и нацелилась на голое поле перед нами. Теперь я уже знал, что Илья захочет сменить точку, и нам придется повторить это еще раз. Афганцы не возражали.

— Но на этот раз мы потом откроем огонь! — скорее утвердительно, чем вопросительно сказал наш знакомый моджахед с большой дороги.

Командир, который слышал его, похоже, не возражал. Хотя, когда человек беспрестанно подмигивает и дергает щекой, наверняка сказать трудно.

— Нет! — категорически покачал головой я.

— Почему? — спросил парень, занимая воинственную позу. У него в репертуаре было несколько подобных поз.

— Просто нет, и точка! — отрезал я.

Мы отсняли этот кадр еще раз. И снова все было прекрасно.

— Ну, еще разок, и все! — радостно сказал Илья.

— У тебя что-то не получилось?

— Нет, все замечательно. Я теперь хочу совсем крупные планы снять с той же точки.

— Да?

К моему удивлению, командир не выразил ни малейшего неудовольствия. Отверженные в прошлый раз теперь брали реванш на съемочной площадке.

— Это последний раз? — спросил через переводчика «Пайса».

— Это последний, — ответил я.

— Тогда сейчас мы откроем огонь! — безапелляционно заявил он.