Кунгош — птица бессмертия

Никогда прежде Абдулла не интересовался делами хозяина и его гостей. Но загадочное появление полковника Сикорского, ненавидевшего немцев, рука об руку с переодетым немецким офицером не давало ему покоя. Тут была какая-то тайна. Уж не заманил ли проклятый Сикорский немца в этот уютный старый дом, чтобы здесь втихомолку его зарезать?

Погасив внизу свет, Абдулла тихонько, на цыпочках, черным ходом поднялся на второй этаж. Он и сам еще толком не знал, зачем идет туда. Подумал было даже, что не худо бы предупредить Августа Петровича, чтобы тот не доверял Сикорскому: этот головорез еще втянет в какую-нибудь беду.

Нельзя сказать, чтобы Абдулла сильно был предан своему хозяину, особенно после того, как тот поступил с ним так бессердечно. Однако десятилетия, проведенные в этом доме, долгая привычка честно исполнять свои обязанности, служить хозяину верой и правдой — все это не прошло для него даром.

Абдулла все еще колебался, не зная, как ему поступить. И вдруг он услышал шаги. Кто-то спускался вниз по черной лестнице. Пришлось спрятаться за выступ стены.

— Он ждет от нас немедленного ответа? Или нам дадут время подумать?

Это был голос Августа Петровича. Второй голос принадлежал Сикорскому.

— О чем тут раздумывать! — раздраженно сказал он. — Наши германские друзья вправе узнать, каковы наши ресурсы. Достанет ли у нашей организации сил, чтобы раз и навсегда покончить с большевиками.

— Я думаю, что такая возможность у нас есть. В особенности если использовать фактор внезапности. До поры надо держать планы в тайне. Но как только будет дан сигнал… Это будет вторая варфоломеевская ночь! Вырежем товарищей комиссаров всех до единого…

Абдулла обомлел… Они хотят вырезать всех комиссаров? Значит, и его молодого друга тоже — того, кто спас от голодной смерти, кто был с ним так ласков и добр. Нет! Этого не будет! Он, Абдулла, не допустит, чтобы это кровавое преступление совершилось!

Организация. Он сказал, что у них организация. Значит, целая шайка таких же головорезов, как этот Сикорский. Как быть? Что может сделать он, маленький человек, беспомощный, слабый?

И тут его осенило. Немедленно туда, к этому молодому комиссару! Улица Жуковского, дом четыре. Скорее, скорее! Рассказать ему все! Предупредить о грозящей опасности!

Абдулла изо всех сил прижался к стене и затаил дыхание. Сикорский и Амбрустер прошли мило. Глухо стукнула дверь черного хода.

Уверившись, что на лестнице больше никого нет, Абдулла выскользнул из своего укрытия, бесшумно сбежал по щербатым, потемневшим ступеням и вышел на улицу в промозглую, ледяную ночную мглу.

3

Проводив Сикорского, Амбрустер вернулся в круглую гостиную: неудобно было надолго оставлять важного гост одного.

Немец сидел у курительного столика, прямой, как палка: спина его не касалась спинки стула. Он молча поднял голову и вопросительно поглядел на хозяина дома. Амбрустер сел напротив, раскрыл коробку дорогих сигар.

— Угощаетесь.

Немец коротко, одной головой, поклонился. Взял сигару.

— А господин полковник? — после паузы спросил он.

— Господин полковник должен встретить и привести сюда еще двоих-троих наших друзей. Мы хотим, чтобы наше совещание было как можно более представительным.

Немец снова молча наклонил голову. Сидели курили.

Молчание становилось тягостным. Заводить с немцем деловой разговор до прихода Сикорского Амбрустер не хотел. А к непринужденной светской беседе гость, судя по всему, был не слишком расположен.

Но вот наконец стукнула входная дверь. Послышались быстрые, энергичные шаги. Вошел Сикорский и с ним еще двое: один, как и все, в штатском, другой — в офицерском кителе без погон.

— Беспечно живешь, Август Петрович! — сказал Сикорский. — Дверь нараспашку, никакой тебе охраны… А ну как господа комиссары пожалуют? Мы тут даже и пикнуть не успеем.

— Ну, ну, без паники! Как это «нараспашку»? Ведь вас Абдулла впустил?

— Я тебе говорю — дверь настежь. Никакого Абдуллы там нет и в помине. Сколько раз уж было говорено: гони ты этого старого дурака в шею, а вместо него возьми кого-нибудь помоложе да понадежнее.

— И рад бы в рай, да грехи не пускают. У Абдуллы нынче большая рука в правительстве. Да, по правде говоря, лучше Абдуллы сейчас никого и не найти. Он все равно что хорошо вышколенный пес. А глупость его нам только на пользу: старик бесхитростный, по-русски еле разумеет. С ним не надо все время быть начеку, постоянно соображать, что можно говорить, чего нельзя.

— Все это очень мило, — раздраженно сказал Сикорский, — однако я все-таки хотел бы знать, почему этот вышколенный пес вдруг исчез невесть куда.

— Как это исчез? — изумился Амбрустер.

— Да я тебе уже битый час толкую, что твоего дворника нет на месте!

— Быть не может!

Амбрустер, забыв о гостях, кинулся по лестнице вниз.

— Абдулла! — громко позвал он. — Абдулла!

Никто не отозвался.

Парадная дверь и впрямь была не на запоре. А дверь, ведущая в каморку дворника под лестницей, распахнута настежь. Дворницкая была пуста. На глаза Августу Петровичу попался странный предмет. Он наклонился, поднял. Это была какая-то деревяшка. Толстый брусок дерева. Август Петрович поднес его к самым глазам, близоруко прищурился. Перед ним была искусно вырезанная, ножом по дереву ненавистная пятиконечная звезда.

— Комиссарский знак! У меня! В моем доме!

— Вот он каков, твой вышколенный пес, — прозвучал за спиной желчный голос Сикорского.

На лбу Амбрустера проступили круппые капли холодного пота. У него было такое чувство, словно жесткая петля уже захлестнула его горло.

Как юноша, взбежал он по лестнице, перепрыгивая через две-три ступеньки.

— Господа! — взволнованно обратился к собравшимся. — Нас предали! Слава богу, еще есть время. Мы должны немедленно покинуть этот дом!

Все встали и, не сказав ни единого слова, молча двинулись вслед за хозяином к лестнице черного хода.

4

Мулланур любттл работать ночами. Нередко он засиживался за своими бумагами чуть не до рассвета. Днем было шумно, хлопотливо: трещал «ундервуд», звонил телефон, непрерывным потоком шли люди. А ночью — тишина, покой. И какая-то особенная ясность приходила к нему в эти часы: мысли словно сами собой укладывались в слова, в четкие, непреложные формулы и параграфы.

Вот и сегодня он засиделся до глубокой ночи: работал над декретом о мусульманских школах. Главная идея декрета состояла в том, чтобы обеспечить всем мусульманским народам образование на родном языке. Тут было много сложностей. Особенно трудно было с учителями, которые могли бы вести преподавание на языках, родных для их учеников.

Было уже далеко за полночь, когда Мулланур вдруг почувствовал, что устал, и решил выйти на улицу. Ночь холодная, сырая, но все-таки славно было выбраться из душного помещения на волю, глотнуть свежего морозного воздуха.

Улица была пустынна. Вот раздался гулкий топот сапог, звон оружия — прошел патруль. И снова тишина. Ни души, ни одного прохожего не встретишь в эти часы на улицах. Огромный город словно вымер.

И вдруг Мулланур увидел человека, идущего ему навстречу. Самое удивительное было даже не то, что нежданно-негаданно он встретил такого же одинокого прохожего, каким был сам в этот неурочный час. Удивительно было другое. Человек, идущий ему навстречу, не гулял. Он шел быстрой, торопливой походкой. Шел так, словно у него было какое-то неотложное и важное дело. Поравнявшись с Муллануром, он остановился и, тяжело дыша, спросил:

— Не знаешь, добрый человек, дом четыре далеко будет?

Приглядевшись, Мулланур сразу узнал старика татарина, которому недавно дал адрес своего комиссариата.

— Абдулла-бабай, ты? — неуверенно спросил он.

— О, аллах! Ты милостив ко мне! — патетически поднял глаза к нему старый татарин.

— Что с тобой, Абдулла? Сейчас ведь ночь, глубокая ночь. Что ты ищешь здесь так поздно?

— Тебя, добрый человек! Тебя!

— Что-нибудь стряслось?

— О, да! Стряслось. Беда, сын мой. Страшная беда! Слава аллаху, еще не случилась, но может случиться с часу на час. Бежать тебе надо, сынок! Зарезать тебя хотят… И ведь зарежут, разбойники, с них станется…

— Зарезать? Меня? — удивился Мулланур.

— Не одного тебя, всех комиссаров. Ну и тебя тоже, конечно. Сам слышал. Так что ты не мешкай, сынок! Беги скорее, пока ноги целы.

— Постой, постой. — Мулланур сразу стал серьезен. — Кто это собирается комиссаров резать? Где ты слышал такие речи? Успокойся и расскажи все по порядку.

Абдулла собрался с мыслями и, стараясь не пропустить ничего существенного, подробно пересказал весь подслушанный им разговор.

«Так, — подумал Мулланур. — Заговор. Тайная явка. Надо спешить, а то уйдут. Что же делать?»

Вдалеке опять послышались гулкие, тяжелые шаги, звон оружия; это возвращался патруль. Вот удача!..

— Товарищи! — крикнул Мулланур. — Сюда! Ко мне!

Патрульные двинулись к нему. Их было пятеро: трое рабочих и два матроса.

— В чем дело? — строго спросил матрос с огромный парабеллумом в деревянной кобуре. — Это вы кричали, товарищ?

— Я комиссар Центрального комиссариата по делам мусульман Вахитов. Вот мой мандат.

Посветив фонариком, матрос, шевеля губами, прочел удостоверение Мулланура.

— Слушаю вас, товарищ комиссар, — козырнул он. — Что случилось?

— Я только что узнал о контрреволюционном заговоре. Это здесь, недалеко, на Литейном. Там у них тайная явка. Надо во что бы то ни стало успеть задержать заговорщиков!

— Номер дома? — быстро спросил патрульный.

— Абдулла! — крикнул Мулланур. — Веди нас к твоему хозяину, быстро!

— А ты тоже пойдешь? — спросил Абдулла.

— Конечно!

— Ну тогда пошли!

Абдулла мелкой рысцой затрусил впереди. Мулланур широко шагал рядом, стараясь не отставать от старика. Сзади, гремя плохо пригнанным снаряжением, тяжелой поступью шли патрульные.

Вот он, знакомый подъезд. Парадная дверь открыта. Гулко разносятся шаги подкованных тяжелых сапог по мраморным ступеням.

Одна комната, вторая, третья… А вот и круглая гостиная… В бронзовой пепельнице еще тлеет недокуренная сигара, вьется голубоватый дымок. Но ни хозяина, ни дорогих гостей нет и в помине. Видно, что-то почуяли. Ушли…

Глава VII

1

Трудовой день Мулланура начинался рано. Ровно в семь утра он уже был в кабинете. И не успел он расположиться за своим стареньким письменным столом, разложить бумаги, просмотреть свежую почту, как вошла Галия и сказала, что к нему посетитель.

— Откуда?

— Говорит, что из Казани.

— Из Казани?! — Мулланур вскочил и кинулся навстречу раннему гостю.

Это был Ади Маликов — давний его приятель. Мулланур познакомился с ним еще в те далекие времена, когда он, совсем мальчишкой, вместе с дядей Исхаком осматривал развалины столицы древних булгар. Они с дядей остановились перед руинами какого-то старинного дворца, как вдруг из-под обломков вылез высокий смуглый юноша в рваной рубашке.

— Эп! Что ты там делаешь? — удивленно крикнул Мулланур.

— Ищу следы своих прадедов, — улыбнулся тот. И показал обломок изразца с причудливым, красивым орнаментом.

— Каких еще прадедов? — еще больше удивился Мулланур.

— По нашим семейным преданиям, этот дворец принадлежал моему далекому предку Малик-ходже, — ответил веселый оборванец. — Знатный был человек. И весьма ученый. Говорят, был другом самого хана…

Мулланур так и не понял, шутит он или говорит серьезно. Но парень ему понравился. Они подружились. Ади был родом из деревни Булгары, раскинувшейся неподалеку от развалин великого древнего города. Удивительно легко нашли они с Муллануром общий язык. Вероятно, потому, что оказались единомышленниками. Потом Ади исчез из поля зрения Мулланура: началась война и он оказался на фронте, в действующей армии. А после революции их пути снова сошлись. Ади жил в Тетюшах и часто писал Муллануру, тот ему отвечал. После октябрьских дней Ади по совету Мулланура переехал в Казань, и они стали вместе работать в МСК.

Мулланур был душевно рад встрече со старым другом. Он, конечно, изменился со времени их первой встречи. Худой, нескладный юноша превратился в высокого, мускулистого, уверенного в своей силе мужчину. Лицо его огрубело, лоб перерезала глубокая поперечная морщина, а в живых, быстрых, некогда озорных глазах нет-нет да и мелькала какая-то затаенная печаль. Однако они и сейчас, как в добрые старые времена, отлично поняли друг друга, едва только заговорили о том, что пх обоих волновало больше всего на свете.

— К сожалению, я не привез тебе добрых вестей, дорогой Мулланур, — сказал Ади. — Влияние толстосумов у нас после твоего отъезда усилилось. Алкин, Туктаров, Баттал и вся их компания с пеной у рта кричат на всех перекрестках, что ты продался русским, изменил своему народу. Не только ты, конечно, а все, кто работает в Центральном комиссариате по делам мусульман.

— Само собой, — пожал плечами Мулланур. — Чего еще можно ждать от этих демагогов? Обидно только, что среди трудового народа находятся еще люди, которые им верят.

— Кое-кто верит, конечно. Но большинство, я думаю, за ними не пойдет.

— Скажи, а дошло до вас постановление Наркомиапа об организации при местных Совдепах отделений нашего комиссариата?

— Какое постановление? — удивился Ади. — Нет, я ничего об этом не слышал.

— Вот оно, взгляни, — сказал Мулланур, протягивая другу листок бумаги с отпечатанным текстом постановления.

Маликов прочел:

— «В интересах объединения рабочих, крестьян и солдат мусульман предлагается организовать при Советах отделения Центрального комиссариата по делам мусульман внутренней России с отделами труда, крестьянским, военным и культурно-просветительным. Организацию отделений комиссариата поручить левореволюционным мусульманским организациям.

Исполнительным органам Советов предлагается оказывать всяческое содействие немедленной организации отделений Мусульманского комиссариата.

Народный комиссар по делам национальностей

И. Сталин

Комиссар по делам мусульман

Мулланур Вахитов».

— Неужели трудящиеся Казани ничего не знают об этом документе? — спросил Мулланур.

— Ни одна мусульманская газета его не опубликовала.

— Так я и знал. Ох до чего же боятся нас эти батталы и алкины! Боятся, что мы наберем силу: тогда от них и мокрого места не останется.