Деньги миледи

Вырвав из блокнота листок, он написал на нем: «Всего два слова: принимаете ли Вы мой подарок и мои пожелания? Положите ответ под сиденье Вашего стула — я найду его, когда гости разойдутся». Он положил листок в футляр и, вместо того чтобы уйти, как намеревался, снова вернулся под сень густого кустарника.

Глава 14

Гардиман подошел к дому. На пороге стояла обеспокоенная Изабелла. Рядом с нею, опасливо следя за Гардиманом, словно в ожидании пинка, помахивал хвостом пропавший Тобби.

— Уехала леди Лидьяр? — тревожно спросила Изабелла.

— Да, — сказал Гардиман. — Где ты его нашла?

Однако так уж вышло, что Тобби нашел Изабеллу сам. Случилось это следующим образом.

Появление в курительной комнате лакея с карточкой леди Лидьяр сильно смутило приемную дочь почтенной вдовы. Она чувствовала себя виноватой оттого, что не ответила на записку леди Лидьяр, вложенную в письмо мисс Пинк, и оттого, что, не послушавшись ее совета, поддалась на уговоры Гардимана. Когда он поднялся идти в сад встречать гостью, Изабелла попросила его не говорить, что она здесь, — разве только ее милость сама смягчится и спросит о ней. Едва он ушел, из коридора вдруг послышался лай, показавшийся девушке знакомым. Она отворила дверь — и в курительную с восторженным визгом ворвался Тобби! Забравшись в дом из любопытства, он услышал за дверью голоса, узнал в одном из них голос Изабеллы и со свойственной ему хитростью и недоверием к чужакам ждал, пока Гардиман куда-нибудь исчезнет. Изабелла поцеловала, обласкала пса, а затем вывела его обратно на лужайку, зная, что леди Лидьяр станет его искать. Вернувшись в курительную, она стояла у окна и высматривала Гардимана. Заглянувшим в комнату слугам она могла лишь сообщить, что в последний раз видела Тобби на лужайке около дома. А когда тщетные поиски были прекращены и карета отъехала от ворот — кто выполз из-за шкафа, заставленного пустыми старыми корзинами? Конечно же, Тобби! Как он ухитрился пробраться обратно в курительную, осталось загадкой — разве только Изабелла, вернувшись, неплотно затворила за собою дверь. Так или иначе, но на сей раз он твердо решил остаться с Изабеллой, а потому тихонько сидел в своем укрытии, покуда не услышал за воротами стук колес, возвестивший об отъезде его законной хозяйки. Изабелла сейчас же кликнула Гардимана — на случай, если карету леди Лидьяр еще можно догнать. Но карета уже скрылась из виду, и, по которой из двух дорог, ведущих в Лондон, она поехала, никто не проследил. Не зная, как быть, Изабелла в растерянности глядела на Гардимана.

— Теперь, пока не выпроводим гостей, все слуги будут заняты, — сказал он. — Придется привязать его на конюшне.

Изабелла замотала головой. Тобби не привык сидеть на привязи. Он поднимет шум, растревожит всех лошадей, и конюхи его побьют.

— Пусть останется со мной, — попросила она. — Я за ним посмотрю.

— Нам и без собак найдется за чем посмотреть, — желчно возразил Гардиман. — Вот хотя бы письма от тех, кто называл себя моими друзьями! — Он вытащил письма из кармана. — И таких не меньше семи. Экие хамы! Сначала приняли приглашение, а теперь, в самый день званого обеда, шлют свои извинения. И знаешь почему? Они все боятся моего отца. Забыл тебе сказать, что он не только лорд, но и министр — член кабинета. Трусы! Узнали, что его не будет на обеде, и решили на всякий случай выслужиться и тоже не приезжать. Пойдем, Изабелла! Уберем со стола их карточки. Ни один из них не переступит больше порога моего дома!..

— Это я во всем виновата, — печально промолвила Изабелла. — Из-за меня друзья уже отворачиваются от тебя. Альфред, еще есть время передумать и отказаться от женитьбы!

Он с грубоватой нежностью притянул ее к себе.

— Скорее я откажусь от всех друзей до единого, чем соглашусь потерять тебя! Идем!

Они направились на лужайку. Возле самого шатра Гардиман заметил трусившего за Изабеллой Тобби и, как это часто бывает среди мужской половины человечества, выместил досаду на первом попавшемся безобидном существе.

— Пшел вон, дворняга беспородная! — крикнул он.

Хвост Тобби, всегда упругим колечком торчавший вверх, разом обмяк и жалобно подогнулся между лап, а лапы во весь опор понесли бедного Тобби прочь, в знакомое укрытие — за шкаф в курительной комнате. Женщины, как правило, серьезно относятся к такого рода незначительным эпизодам. Изабелла ничего не сказала, но подумала про себя: «Как жаль, что он сразу не выказал свой нрав!»

Они вошли под навес.

— Я буду читать имена, — сказал Гардиман, — а ты отыскивай и рви карточки… Хотя нет! Карточки я сохраню. Я знаю своего отца: ты совершенно в его вкусе. После свадьбы, как только он тебя увидит, мы с ним помиримся. И ежели кто из этих невеж когда-нибудь — пусть даже через несколько лет — вздумает просить у него места, я уж позабочусь, чтобы им было отказано. Вот, держи карандаш; на каждой карточке, что я буду называть, ставь крест и обводи его кружком. Таким значком я всегда отмечаю в своих записях лошадей, которые мне не нравятся.

Он достал из кармана записную книжку. Пока он листал ее на столе и подавал Изабелле карандаш, руки его тряслись от гнева. Только он успел зачитать имя первого вероломного друга, а Изабелла найти его карточку, как под навесом появился лакей с докладом:

— Приехала миссис Драмблейд, сэр, и желает вас видеть по делу чрезвычайной важности.

Гардиман неохотно поднялся.

— Подожди здесь, — сказал он Изабелле. — Я скоро вернусь.

В этот момент девушка как раз стояла рядом с собственной карточкой. Моуди постарался положить свой подарок так, чтобы угол футляра выглядывал из салфетки. Тотчас же браслет и записка оказались в руках Изабеллы. Прочитав записку, она бессильно опустилась на стул, охваченная противоречивыми чувствами. Голова ее поникла, к глазам подступили слезы. «Неужели все женщины на свете так же слепы, как и я, и не умеют ценить благородства тех, кто по-настоящему предан им? — печально думала она. — Ну что ж, так даже лучше, — заключила она с горестным вздохом. — Я его недостойна».

Когда она взяла карандаш, чтобы на оборотной стороне собственной карточки написать ответ для Моуди, у входа снова, появился лакей.

— Мисс, хозяин просит вас немедленно пройти в дом.

Изабелла встала и спрятала браслет и записку в висевший на поясе кожаный кошелек с серебряной окантовкой — подарок Гардимана. Торопясь выйти из-за стола, она незаметно для себя задела подолом край записной книжки Гардимана. Книжка упала в землю и застряла торчком в одной из тех самых трещин, на обилие которых обратила внимание леди Лидьяр.

— Вот послушай только, какие новости принесла мне сестра, — заговорил Гардиман, едва Изабелла ступила в гостиную. — Миссис Драмблейд из самых достоверных источников узнала, что мать не приедет на обед!

— Не может быть, чтобы она не приехала без причины, — добавила миссис Драмблейд. — Милая Изабелла, вы не знаете, что за причина? Сама я матушку не видела, а все мои расспросы ни к чему не привели.

И она ожидающе взглянула на Изабеллу. Маска сочувствия на ее лице была безукоризненна. Лишь самые близкие могли бы догадаться, какое тайное наслаждение доставляет сейчас миссис Драмблейд замешательство брата. Но бессознательно Изабелла все же усомнилась в искренности ее сожаления, а потому сдержанно ответила, что она вовсе не знакома с леди Ротерфилд и не берется судить о причинах ее отсутствия. Пока она говорила, один за другим стали подъезжать гости, и начатый разговор на этом прервался.

Собравшееся общество никак нельзя было называть веселым. Предстоящая женитьба Гардимана сделалась в Лондоне предметом злословия. Об Изабелле, как всегда в таких случаях, распускались самые вздорные небылицы, на какие только способны были самые отъявленные лондонские сплетники. Отсутствие леди Ротерфилд укрепило гостей в мнении, что этой женитьбой Гардиман позорит свой род. Мужчины испытывали заметную неловкость. Женщин особенно раздражало то, что в Изабелле трудно было сразу найти, к чему бы придраться; посему ее красоту сочли «просто неприличной», а скромность и благовоспитанность тотчас объявили притворством. «И как это гадко, милочка, в такой молодой девушке!» Генерал Драмблейд — грузный, дряхлеющий служака, умудренный опытом собственного супружества, — никак не мог прийти в себя оттого, что Гардиман вообще имеет глупость на ком-то жениться, и ходил с самым скорбным видом, сея вокруг себя смертельную тоску. Его милейшая супруга, напротив, с преувеличенным оживлением порхала среди гостей и своей веселостью только подчеркивала всеобщее уныние. Прождав полчаса, Гардиман потерял последнюю надежду на приезд матери и повел гостей в шатер. «Чем скорее они набьют животы и уберутся, тем лучше», — думал он со злостью.

Гости набросились на обед с молчаливым ожесточением, которое даже видавшим виды слугам показалось примечательным. Мужчины много пили, тем не менее настроение их почти не улучшалось; дамы, за исключением искрящейся любезностью миссис Драмблейд, переговаривались между собой, не давая Изабелле возможности принять участие в беседе. Генерал Драмблейд, восседавший на почетном месте рядом с невестой, сообщил Изабелле, что «у шурина Альфреда, скажу вам по секрету, дьявольски крутой нрав». Юный маркиз, совсем еще мальчик, дрожа и бледнея, поднялся со своего места по другую руку от Изабеллы, чтобы сказать речь, — его, как самого родовитого гостя, попросили провозгласить тост за здоровье избранницы хозяина. От волнения несчастный юноша забыл затверженные слова и смог вымолвить только:

— Дамы и господа! Я не знаю… — Тут он остановился, прижал руку ко лбу, немного постоял, бессмысленно уставившись перед собою, и, не проронив более ни слова, опустился на стул.

Таким образом, в своей отменно краткой речи он сказал все, что имел сказать, ни разу не покривив при этом душой.

Когда смущение одних и злорадство других было в полном разгаре, к Гардиману тихонько подошел лакей и прошептал:

— Сэр, вы не могли бы на минутку выйти из-за стола?

— Какого черта тебе нужно? — недовольно обернулся Гардиман. — Что это у тебя? Письмо? Давай сюда!

Хозяин упустил из виду, что лакей был француз, а стало быть, знал себе цену и любил, чтобы к нему относились с должным уважением. Он с достоинством протянул письмо и удалился. Гардиман вскрыл конверт. Едва начав читать, он побледнел, смял листок и швырнул его на стол.

— Проклятье! Это ложь! — прогремел он.

Гости в смятении начали подниматься со своих мест. Сидевшая неподалеку миссис Драмблейд невозмутимо потянулась к письму. Развернув его, она узнала почерк своей матери. Вот что леди Ротерфилд писала сыну:

«С трудом уговорила твоего отца позволить мне хотя бы написать тебе. Ради бога, разорви свою помолвку любой ценой! Отцу доподлинно стало известно, что мисс Изабелла Миллер потеряла место в доме леди Лидьяр по подозрению в краже…»

Пока его сестрица читала, Гардиман пробрался к стулу Изабеллы.

— Нам нужно немедленно поговорить, — прошептал он. — Выйдем! — Взяв ее за руку, он обернулся и взглянул на стол. — Где мое письмо? — спросил он.

Миссис Драмблейд, проворно скомкав листок, передала его брату.

— Надеюсь, ничего огорчительного, Альфред? — сказала она, устремив на него нежнейший взгляд.

Не отвечая, Альфред схватил письмо и вывел Изабеллу на лужайку.

— Читай! — приказал он, едва отойдя на несколько шагов в сторону. — И сразу же ответь, правда это или ложь.

Изабелла прочитала письмо. От неожиданности она сначала не могла говорить, но вскоре овладела собою и вернула письмо.

— Это правда, — сказала она.

Гардиман отшатнулся, как от удара.

— Что правда? Что ты украла деньги? — спросил он.

— Нет, денег я не брала. Никто в доме леди Лидьяр не сомневается в моей невиновности. Но правда, что в этом деле все внешние признаки указывали и до сих пор еще указывают на меня. — Закончив, она спокойно ждала, что он скажет дальше.

Со вздохом облегчения он провел рукою по лбу.

— Да, хуже некуда, — заметил он, на сей раз, однако, тоже совершенно спокойно. — Но есть один простой выход. Идем к гостям.

Изабелла не двинулась.

— Зачем? — сказала она.

— Ты что же, думаешь, я сомневаюсь в твоей невиновности? — отвечал он. — Единственное, что сейчас может оправдать тебя в глазах света, это если я, несмотря ни на что, возьму тебя в жены. Изабелла, ты слишком дорога мне, чтобы я мог так легко от тебя отказаться. Пойдем, я объявлю друзьям о нашей скорой свадьбе!

Она взяла его руку и поцеловала ее.

— Это очень великодушно с твоей стороны, — сказала она. — Но это невозможно.

Он шагнул к ней.

— О чем ты? — спросил он.

— Моя тетя скрыла от тебя правду вопреки моему желанию, — продолжала Изабелла. — Я поступила дурно, позволив ей настоять на своем; не хочу повторять ту же ошибку еще раз. Твоя матушка права, Альфред. После случившегося я не могу быть твоей женой, покуда невиновность моя не будет доказана — а никаких доказательств на этот счет пока еще нет.

Гневный румянец снова заиграл на его щеках.

— Послушай, — сказал он. — Я не настроен шутить на эту тему.

— Я не шучу, — тихо и грустно ответила она.

— Ты что же, говоришь серьезно?

— Да.

— Не упрямься, Изабелла. Подумай еще.

— Я благодарна тебе за твою доброту, Альфред, но не могу поступить иначе. Я выйду за тебя — конечно, если ты сам этого захочешь, — только после того, как мое доброе имя будет восстановлено, не раньше.

Он взял ее одной рукою за локоть, другой указал на выходящих из шатра гостей — они уже направлялись к каретам.

— Твое доброе имя будет восстановлено в тот день, когда я назову тебя своей женой, — сказал он. — Связать мое имя с подозрением в краже не посмеет даже твой злейший враг, не забывай об этом. Подумай, прежде чем дать окончательный ответ. Если ты не изменишь своего решения до того, как они дойдут до дома, — значит, мы расстаемся, и расстаемся навсегда. Я не согласен ждать; я не согласен ни на какие условия. Думай же. Они идут медленно. В твоем распоряжении еще несколько минут.

Он все еще держал ее за локоть и следил, как гости вереницей тянулись в сторону дома. Пока все они не собрались у крыльца, он не говорил сам и не позволил заговорить Изабелле.

— Итак, — сказал он, — у тебя было время образумиться. Что ты решила? Подашь ли мне руку, чтобы вместе со мною подойти к друзьям, или простишься со мною навек?

— Прости меня, Альфред, — мягко начала она. — С моей стороны было бы нечестно прикрываться твоим именем. Его ведь носишь не только ты, но и твои родные, и они вправе рассчитывать, что ты ничем его не запятнаешь…

— Мне нужен прямой ответ! — безжалостно перебил он. — Да или нет?

Она взглянула на него с грустью и состраданием и ответила одним словом, как он того пожелал. Голос ее звучал твердо. Она сказала «нет».

Ничего не говоря, даже не взглянув на нее, он повернулся и зашагал к дому.

С опущенной головой и плотно сжатыми губами он прошел сквозь строй гостей, каждый из которых уже знал о случившемся от его сестрицы, вошел в гостиную и позвонил в колокольчик, сообщающийся с расположенной на конюшне комнатой управляющего.

— Вам известно, что я должен ехать за границу? — спросил он, едва тот появился на пороге.

— Да, сэр.

— Я уезжаю сегодня ночным поездом в Дувр. Велите сейчас же заложить двуколку. Есть что-нибудь срочное?

Управляющий тотчас выложил на стол кипу дел, требующих немедленного решения. Проклиная задержку, Гардиман вынужден был сидеть за столом и подписывать чеки и счета, пока запряженная двуколка ждала на конном дворе.

Посреди этой работы его отвлек стук в дверь.

— Войдите! — раздраженно крикнул он и поднял голову, ожидая увидеть кого-нибудь из гостей или из слуг, но в комнату вошел Моуди. Гардиман отложил перо и угрюмо взглянул на того, кто осмелился ему помешать. — А вам какого черта здесь нужно? — спросил он.

— Я видел мисс Изабеллу и говорил с нею, — отвечал Моуди. — Мистер Гардиман, я полагаю, что в вашей власти помочь ей, и вы должны ради нее сделать это до отъезда из Англии.

Гардиман обернулся к управляющему.

— Этот малый что, свихнулся или выпил лишнего? — спросил он.

Но Моуди невозмутимо, словно сказанное не имело к нему отношения, продолжал:

— Простите за вторжение, сэр. Я не стану докучать вам объяснениями, задам лишь один вопрос: записан ли у вас номер пятисотфунтовой банкноты, которой вы рассчитались за лошадь во Франции?

Гардиман потерял власть над собою.

— Ах, негодяй! — взорвался он. — Он, значит, вынюхивал, чем я занимался во Франции! Порядочный человек не станет совать нос в чужие дела!

— Порядочный человек не станет мстить женщине и скрывать от нее сведения, от которых, может быть, зависит ее участь! — твердо возразил Моуди.

Такой ответ, несмотря на гнев Гардимана, возымел некоторое действие. Хозяин встал и приблизился к Моуди. Несколько мгновений они молча стояли друг против друга.

— Я смотрю, вы не робкого десятка, — усмехнулся Гардиман, от раздражения переходя вдруг к иронии. — Ну что ж, придется оказать даме любезность и заглянуть в свои записи.

Он сунул руку в нагрудный карман, проверил остальные карманы, обыскал все на столе — книжки не было.

Моуди с нарастающей тревогой следил за ним.

— Ах, мистер Гардиман, только не говорите, что вы потеряли записную книжку!

Гардиман снова сел за стол, угрюмо покорившись этому новому несчастью.

— Ищите ее сами, если хотите, — вот все, что я могу вам предложить, — отвечал он. — Вероятно, я где-то ее обронил. — Он нетерпеливо обернулся к управляющему: — Ну же, что там еще подписывать? Еще немного, и я сойду с ума в этом проклятом доме!..

Выйдя из гостиной, Моуди направился на половину прислуги.