Этюды для левой руки (сборник)

– Вот именно! Может, ты маньяк?!

– Не… Я хороший… Потерпите… Скоро стемнеет…

ОН замахнулся. ЭТОТ зажмурился и вжался лицом в свое одеялко… ОНА погладила ладошкой ЕГО вскинутую руку… Так… Как будто стряхнула налипшие песчинки…

– Все! Уходим! Ты нам все испортил! Ты нам такой вечер испортил! Мы уходим!

– Не уходите!!! Не уходите, пожалуйста…

– …

– Не уходите… Я… Я боюсь… Я боюсь тут один… Пустой огромный пляж… Беспредельное море… Столько небес над головой… Эта бескрайняя бесконечность вокруг… И только вы рядом… Мне страшно… У меня – боязнь… пространства… И повышенная общительность…

ОНИ посмотрели друг на друга… На ЭТОГО… Сели… Помолчали… Стемнело…

Ну, потом проводили ЭТОГО. До гостиницы… Чтоб ЭТОМУ не было страшно… ЭТОМУ, с одеялком зеленым…

ЭТОТ их очень благодарил. За прекрасный вечер. Просто удивительный вечер… Кланялся, махал им вслед ладошкой… Махал, махал… Очень хороший вечер такой получился… На пляже… Даже не думал… Даже не предполагал…

Из Франции с любовью

(Кое-что об агорафобии)

Тане и Борису

Подруга моей мамы, живущая в Париже, подарила мне воспоминания о том, как на нее свалилось счастье. В буквальном смысле, прямо с неба… В воспоминаниях есть и заметки ее мужа – француза Бориса Ленье – о русской березке, посаженной в день их свадьбы. Я попыталась эти заметки соединить. И вот что получилось…

Таня. Я уехала в Париж всеми неправдами. Не от хорошей жизни. Устроилась работать няней в семье то ли итальянского француза, то ли французского итальянца. Трое детей, трое мальчиков-погодков, трое хулиганов с французской энергией и итальянским темпераментом. Три толстяка. Три поросенка – Ниф-Ниф, Наф-Наф и Нуф-Нуф – рвали мою нервную систему, как обезьяны рвут газеты. Пыталась объясниться с родителями. Роскошная, пышная, чуть-чуть усатая итальянская мамаша выхватывала из кучи кого-нибудь из трех поросят, стискивала в объятиях так, что ребенок синел, и приговаривала: «Аморе мио! Аморе мио!» – Все воспитание.

Обнаружила, что у поросят хорошая память. Решила подготовить на Рождество маленький концерт из своих любимых песен. Дети с удовольствием репетировали, учили. На рождественский обед пригласили итальянских и французских родственников. Поросята, отмытые до блеска, выстроились в линейку. Сначала спели песню «Щорс идьет по берегу, красный ком-мандир». Сорвали восхищенные аплодисменты умиленных родственников. Затем прокричали речевку из моего пионерского детства: «Кыто идьет? Мы идьем! Кыто поиет? Мы поием!» Сытые итало-французы плавились от счастья. Мне повысили жалованье. Теперь знала, чем их занять. К Пасхе выучили «Вихри враждебные». Поросятам нравилось.

Борис. Я был немного рассеян. Безумно рассеян. Боялся девушек. И высоты. Всю свою сознательную жизнь – тогда мне было тридцать – изобретал безопасный парашют. Считал своим долгом сделать для тех, кто страдает агорафобией, такой подарок – возможность выпрыгнуть с неба с парашютом гарантированно безопасным. Фактически – возможность летать.

Несколько лет трудился: чертил, считал, шил. И думал только об этом – о создании гениально простого и безопасного парашюта. Матушка моя, почтенная мадам Ленье, уже переживала, что останется без внуков, поскольку я думал только о парашюте и никак не о девушках. По утрам ритмичной походкой я гулял в парке, пристегнутый поводком к моей старой собаке. Мечтал о том времени, когда бесстрашно полечу, не боясь пространства под собой. Игнорировал идущих навстречу девушек. Думал только о куполах, стропах, клевантах и прочих составляющих будущего подвига.

Этот миг настал. Трясясь, уселся на заднее сиденье двухместного самолета, пристегнулся. Когда самолет после долгого хромого разбега, оглушительно тарахтя, поднялся в воздух, я взвыл: оказалось, сознание, что у тебя за спиной самый безопасный парашют в мире, не освобождает от само́й агорафобии.

Но я был силен духом. Как?! Полжизни корпеть – и чтобы все насмарку? «Нет!» – сказал я сам себе. Перекрестившись и тоненько попискивая, я отстегнул ремни, заплакал громко, навзрыд, выбрался из своего места, скакнул легонько в сторону от самолета, прямо в синюю бездну под собой, и рванул кольцо…

– М-а-а-а-а-а-а-а-ма-а-а-а-а-а-а-а-ан!!!!!!!

Парашют оглушительно хлопнул от потоков воздуха и раскрылся.

О мон Дье! Я парил в воздухе, испуганно и счастливо клекоча, как большая птица орел. Я парил, такой мужественный и отважный! А спустя три минуты благополучно приземлился на лужок – нарядный, яркий и тихий лужок в предместье Парижа.

Таня. Прогуливая в парке своих трех поросят строем и с песней «Юные нахимовцы тебе шлют привет», вдруг увидела, как на детей валится сверху что-то большое и черное, предположительно – большая птица орел. По пути вниз орел икал и звал маман. Я прикрыла детей собой.

Борис. В самолет садился один человек. На лужайку я опустился другим. И все в этом мире изменилось, стало особенным. Воздух… Деревья… Люди… Девушка в темном платье, обнимавшая детей. Девушка была необыкновенной! Я решился и пошел к девушке. Но та, ухватив детей за руки, побежала по тропинке. Я боялся ее потерять и побежал следом, забыв отстегнуть свое изобретение. Изобретение очень тормозило бег.

Таня. Орел оказался странным молодым человеком, похожим на муравья, потому что был в черном кожаном комбинезоне, в шлеме и в очках. Он зачем-то бежал за нами, а следом волочился его парашют, на котором он спустился с неба. Дети хохотали. Так мы кругами носились по лугу. Молодой человек бегал следом, цепляясь парашютом за кусты и скамейки. Наконец он запутался в стропах и затих.

Борис. Добрая девушка и три маленьких мальчика помогли мне освободиться от парашюта. Я поздоровался. Девушка тоже поздоровалась. Дети молча крутили головами, переводя взгляды то на меня, то на девушку. Детям было интересно.

Таня. Он сказал, что его зовут Борис. Поросята фыркали и переглядывались.

Борис. Она сказала, что ее зовут Таня. Дети переглядывались и хихикали.

Таня. На церемонию бракосочетания привезли какого-то русского старика, сотрудника мэрии…

Борис. Специально для нашей прелестной русской мадемуазель. Ведь он говорил по-русски…

Таня. Последний раз – лет сто тому назад. (Судя по возрасту.) Он работал в мэрии счетоводом. Это такой в очках и в сатиновых нарукавниках.

Борис. Месье русский счетовод волновался. Он дергал себя за уши, почесывался и разглаживал руками галстук…

Таня. Он был очень симпатичным стариком. Такой большой, добрый. Беспрестанно поправлял манжеты, перебирал бумаги у себя на столе, сопел и шмыгал носом. Ужасно волновался.

Борис. А потом как крикнул!..Таня нам все переводила.

Таня. Он как крикнул: «Кто прывел этот женшина выйти замуж за эта мушшина?!»

А меня никто не приводил. Я пришла сама. И я пожала плечами.

Борис. Тогда он продолжил…

Таня. Он сказал: «Я, как бракосочетатель, должен связать в священный узел этих два шармантных жених и невеста». А потом спросил: «Борис, вы берьете Таню за законную супругу? Или, может, ньет?»

Борис. Я сказал, что – конечно.

Таня. А месье уточнил: «Коньечно берьете или коньечно не берьете?» Борис согласился взять. Такой же вопрос был задан и мне. И я тоже согласилась взять Бориса. Месье крикнул: «Горько!» – и захлопал в ладошки.

Борис. Никто из гостей не понял, почему месье кричит, что ему горько. Таня сказала, что это такая русская традиция и надо целоваться. И мы целовались. Мне понравилась такая русская традиция.

Таня. Борис сам крикнул несколько раз «Гор-ко!», и мы целовались опять. Но пора было ехать домой. Там ждали гостей. Месье приуныл, потому что церемония подходила к концу… И потом он должен пойти в свою одинокую квартиру. (Так он сказал мне тихонько.)

Борис. И мы пригласили его на нашу свадьбу. Месье в подарок выкопал для нас дерево – березу – из своего садика.

Таня. Пригласили моих итало-французов. Ниф-Ниф, Наф-Наф и Нуф-Нуф несли мою фату. Свадьба была веселой. Поросята пели песню «То березка, то рябина».

Борис и Таня. Дерево – береза, – подаренное месье бывшим счетоводом из мэрии, прижилось и растет в нашем саду. А повторное изобретение парашюта применения в парашютном деле не имело. Но прыжок этот считается в нашей семье историческим, потому что благодаря ему в каждом поколении семьи Ленье рождаются дети, даже не подозревающие об агорафобии…

Там снег

Мне говорят: не вздумай туда идти. Там одни идиоты. Я сразу забеспокоилась. И поняла, что мне как раз туда! Именно туда. Потому что там, где для них совершенные идиоты, для меня – обожаемые, неповторимые, штучной выделки персонажи.

Приехала по делам родителей в одну организацию. Вахтер у входа – в своей маленькой комнатке за стеклом. Резвый. Бдительный. Лысый, в больших очках и с бегающим глазом. Сбоку. На остром профиле. Как у курицы. Второй глаз закрыт бумажкой, вырезанной из обложки старой школьной тетради.

Он подносит свой профиль (на котором бегающий глаз) близко-близко к моему лицу и говорит:

– Ты пришла к кому.

Именно так говорит, утвердительно. Без вопросительной интонации. Кстати, я заметила, что сотрудники этой организации на самом деле действительно милые ответственные люди, так разговаривают все. То есть они все время только уверенно утверждают. А я, как принято в моей семье, всегда отвечаю вопросом. Так у нас принято – отвечать вопросом. Эта привычка поддерживает беседу и не дает разговору угаснуть, потому что, когда отвечаешь вопросом, на него, как правило, следует ответ.

Например, недавно:

– Вы не замужем.

– Почему? Кто вам сказал? Разве я выгляжу свободной женщиной?

– Нет, ну я же не должна знать, что вы – замужем. Я вас впервые вижу. Вы живете с родителями.

– Почему я должна жить со своими родителями? У меня что, нет своего дома?

– Нет, ну я не должна знать, что у вас есть дом и вы там живете.

Ну и так далее. И в таком диалоге мы с собеседницей составляем идеальный практически альянс, потому что наш разговор будет тянуться столько времени, сколько вопросов у меня накопилось на те утверждения, в которых абсолютно уверена моя визави.

И в тот день – вот этот вот на вахте. Вахтенный. Со сторожевой собакой он там сидит. Японский хин в попонке. Сторожевая собака, приветливая и ласковая, боится посетителей, дрожит, трусится, жмется к ногам хозяина.

Мне потом знакомая рассказывала, что этот хин там получает жалованье за охрану учреждения. Ой, я вас умоляю… Пока я там ошивалась, он сладко спал и ухом не повел, этот караульный бойцовый пес. Ну те еще люди, та еще организация. Короче, он, этот с глазом, говорит:

– Ты к кому пришла!

– А к Михаилу Гершевичу можно пройти?

– А! – отвечает радостно тот, с бумажкой на глазу. – Да-а-а! Михаил Ге-е-е-ершевич! Так он сидит на втором этаже – ты его все равно не найдешь. Иди домой. Только надень капюшон. Там снег.

– Как это? – Я в ступоре.

Мне говорили, конечно, я помню. Что там эти люди, они все… Но не настолько же!

– Вы понимаете, что мне очень надо? Он же лучший врач, так ведь? Могу ли я случайного человека вызвать к моему папе! Можно мне пройти и с ним поговорить? Показать папины бумаги, а? Может быть, он согласится со мной поехать сразу, проконсультировать? Вы понимаете, что я ехала в метель по киевской трассе, а там ремонт дороги, как всегда у нас, мне пришлось по ухабам в объезд? Какое «иди домой»?

– Ну так, – равнодушно отвечает этот с бумажкой. – Ты все равно не найдешь никого. Там очень запутанно, на втором этаже. Туда ходили уже. И не вернулись. Никто. И ты не вернешься. Ни-ког-да!

– Как это?

– А так это. Эти! Хм, эти! Они – такие люди. Они всегда теряются. Испокон веков. Теряются и ходят потом. Ходят-ходят. Блу-у-удят… По сорок лет. И ты заблудишься.

– Может, я спрошу у кого-нибудь?

– Не у кого! Там никого нет. А я не могу тебя проводить, я должен быть тут, на посту.

– Зачем меня провожать? Я что, сама не найду?

– Нет. Все ходили. Никто не нашел. Иди домой. Только надень капюшон. Там снег.

– Послушайте, вы что, не видите, что я уже не маленькая? Что вы меня домой гоните с капюшоном? Какое «домой»?! Вы пропустите меня или нет? – Я чуть не плачу. Нарвалась. На персонаж.

– Ну хорошо! Хорошо! Орет она. Пришла тут! Ну иди! Только потом не обижайся. Иди давай! – Одноглазый, по-моему, даже обиделся. – Второй этаж. Там будет дверь. Не думай заходить! Иди мимо. Дальше-дальше там. Иди-иди. Налево – р-раз, и заверни! Потом опять налево. Потом опять быстро-быстро налево! Зайдешь в белую две-е-е-е-ерь, там будет еще две-е-е-е-ерь, а та-а-ам…

– Послушайте, а вывеска? Есть там вывеска? На двери?

– Ну, есть, наверное. Вообще-то есть. Но их никто не читает. Они высоко. И в коридорах темно. Не видно же одним глазом.

– Ну я пошла?

– Иди… Только потом не говори, что я тебя не предупреждал. Только… Только если ты постучишь в дверь, а тебе не ответят, если ты подергаешь за ручку, а там будет закрыто, значит, ты попала совсем не туда, куда хотела, значит… – Тут он выпрямился и, набирая силу в голосе, зловеще-торжествующе продекламировал: – «Значит! Ты! Тоже! Потерялась!»

И я пошла. В широких, довольно мрачных коридорах учреждения действительно никого не было. Правда, шнырял то тут то там один довольно запущенный старичок с диковатым взглядом, но, когда я подошла спросить, как пройти и не помочь ли ему, он испуганно шарахнулся от меня и с мелким топотом унесся в какой-то боковой и, кажется, бесконечный гулкий проход. Видимо, это был один из тех, кто когда-то пошел искать и до сих пор не вернулся. Воистину, до этого учреждения здесь был местный филиал лабиринта Минотавра, воистину. Поднялась на второй этаж, прошла мимо разных таинственных дверей, нашла последнюю дверь, вошла, там была еще одна дверь, постучала и с надеждой прислушалась, мне ответили:

– Войдите!

Мы поговорили с доктором, он решил ехать прямо сейчас со мной, вышел, запер дверь на ключ и повел меня совсем другим, коротким путем, по другой лестнице, прямо к парковке машин, минуя стеклянную вахтерскую одноглазого.

– А-а-а-а-а… – догадалась я. И ведь, сокрушалась я про себя, одноглазый будет искренне горевать, что и я не вернулась и заблудилась, а ведь он мне добра хотел.

Я усадила доктора в машину, а сама побежала обратно. Вошла в учреждение опять через вахтерскую. Одноглазый все так же тоскливо, вытянув худую жилистую шею, по-птичьи боком смотрел в сторону темных пустых коридоров учреждения, где я, по его словам, должна была пропасть навсегда.

– А? О! Куэк это?! – квакнул от изумления и неожиданности одноглазый. – Ты, что ли?

– Я…

– Откуда?

– Оттуда… – кивнула я в темень коридоров.

– Нашла?!

– Нашла.

– Иди ты! Правда?!

– Да.

– Так, погоди… – Набирает номер, видимо, доктора, там, конечно, никто не отвечает, доктор-то сидит у меня в машине. Одноглазый медленно опускает трубку на рычаг, догадываясь, и мне: – А-а-а-а! Разыгрываешь, да? Никуда ты не ходила? Спряталась где-то? Дразнишься?

В ответ я решила больше не задавать ему вопросов, а неопределенно пожала плечами.

– Ну ладно-ладно тебе. Нашла время и место шутки шутить. Давай. Иди домой. Только капюшон надень. Там снег…

ВСЕ!

Вместо послеслови

Есть у меня читатели, которым нужно знать самые мелкие детали, а главное, было ли это на самом деле или не было. Им нужно обязательно знать, правда или вымысел, и если правда, то есть ли тому свидетели, приглашали ли понятых, подписывали ли протокол. Вот написала я историю про цыгана по имени Чикаго. И суровые дотошные стали спорить, что этого быть не могло, чтобы какой-то один цыган мог увести корабль с лошадьми. А для меня это неважно – было или мой друг это все придумал. Потому что история про лихого цыгана Чикаго, который украл корабль с лошадьми, такая объемная и благоуханная, она уже есть. Она уже создана то ли чьим-то воображением, то ли самой жизнью. И кому надо до миллиметра – что, когда и во сколько, – просто уйдите.

Все!..