Возвращение

– Сколько у нее человек? – спросил Точинов.

– Ни одного. – Крюк хрустнул костяшками пальцев. – У нее только Измененные, их голов с двадцать осталось. Бойцы никакие, справимся.

– Это хорошо. – Точинов неожиданно улыбнулся.

Куда там, хорошо… двадцать голов. Охренеть не встать. Оно, конечно, очень круто, что так все сложилось, но! С нами есть Крюк, что дает нам охрененно большое преимущество, а вот сколько у нас бойцов на ногах? Сдобный, я, Скопа, Барин и Казак. Пять человек. Профессора мы оставим с Танатом и парнями здесь, в бункере. И то это я так думаю сейчас, когда все спокойно. А что будет утром, через пару часов, когда «серые» примчат сюда всем своим обезумевшим легионом и начнут нас отсюда выковыривать? Да уж, задача…

– Пикассо? – Танат посмотрел на меня.

– Что?

– С утра никого не будет, и днем тоже.

– Это еще почему? – удивился Сдобный, да и я тоже.

– Всплеск… – прогудел Крюк, подпирающий стену своей мощной спиной. – Там сейчас Всплеск, да такой, что раньше второй половины следующего дня не закончится.

Вот оно как, ну надо же. Неожиданно возникший Всплеск, которого нужно было ждать только через неделю, чудеса, да и только. Но удивляться опять почему-то не хотелось. Надоело уже это, вот по самое не хочу надоело. Одни какие-то самой судьбой подброшенные события, которые с самого начала похода подхватывают нас и крутят как соломинки в быстро бегущей воде. С какой стати Всплеск сейчас, кто бы мне объяснил?

Что это такое, спросите вы? Ну, как вам объяснить, что такое Всплеск? Это не то же самое, что было во время Волны, намного слабее, но от этого не лучше. Всплеск выбрасывает в Район свежую порцию того, что поддерживает жизнь в топтунах и заставляет Измененных быть такими, какие они есть. Я не знаю, додумались ли до этого всякие головастые умники вроде Точинова. Сдается, что давно уже дотумкали, и все понимают. А мы, обычные рейдеры, проверяли это просто и регулярно, самым что ни на есть жесточайшим способом. Берется одна отдельная особь обитателя эндемичной фауны Радостного, а лучше две или три. Запираются в клетки с толстенными прутьями после того, как берутся. Взять их куда как непросто, но что не сделаешь ради чистого научного эксперимента с садистским наклоном? Вот и я про то же: все, что нужно.

Так вот, берутся, значится, эти самые особи и сажаются туда, про что уже говорил. И наблюдаются вплоть до того момента, когда их звериная лютость и неуемные попытки сожрать металл ограждения прекращаются. Зверушки становятся вялыми и грустными. И есть с чего ведь. Ну а как не стать грустным церберу, к примеру, когда его замечательная шкурка начинает отслаиваться огромадными ошметками, воняя и истекая отвратного вида слизью? Потом у него медленно начинается апатия ко всему, включая сдохнувшие дополнительные головы, и через некоторое время подопытное существо счастливо испускает дух в клетке, отправляясь на наше кладбище домашних животных. Именно так и происходит с ними всеми, не исключая гуманоидных Измененных, волею судьбы таки прорвавшихся на Большую землю. Их, радующихся и пускающих довольные сопли и слюни в застенках «предварилок», вдруг начинает неотвратимо кондратить и трясти. Ну а потом все так же, как и у зверушек, даже похуже. Уж то, что страшнее, так точно.

Так что хорошо, господа рейдеры, когда Всплеск, тем более неожиданный и непонятно долгий и мощный, можно переждать в таком вот милом, сухом и теплом бункере, не опасаясь, что кто-то будет к вам ломиться.

– Так… – Сдобный задумался, покусывая нижнюю губу. – Так…

– Хорош такать, а? – Ну, а чего он из себя будильник изображает? – А как нам быть с Матреной, если там, снаружи, Всплеск?

Танат довольно кивнул, видимо ожидая этого вопроса. Да что ты, фу ты ну ты, экие мы серьезные, прям учитель на экзамене. В конце-то концов, кто здесь живет и все и про всех знает, я, что ли?

– А к Матрене можно пройти через ходы, которые прямо за той стеной. – Измененный хищно оскалился. Ох, и насолила она ему, видно, раз так-то вот ведет себя этот обычно спокойный и невозмутимый товарищ. – Крюк, сможешь провести?

– Конечно, – кивнул тот. – Бабка мне должна кое за кого, да серьезно должна, не по-детски. Ее сволочи Мирона убили…

Вот оно как, оказывается. Жаль, жаль, больше никак и не скажешь. Я же его даже и не знал почти. Да и познакомились мы весьма странно, а как еще назвать знакомство, при котором тебе под подбородок втыкают ствол «Бизона»? Но видел же, каждый раз встречаясь с Крюком, как ему дорог друг. Безногий калека с мужественным характером, которого ему приходилось таскать на собственном горбу, и бывший всегда с ним рядом. А как в байках говорили рейдеры, вместе они были с самой Волны, всегда рядом. В любой переделке, при любом, самом паршивом раскладе, они оказывались рядом, и Мирон не только прикрывал тыл голему. Нет, было видно, что дружба у них честная, основанная на том, что им пришлось перенести вместе. И теперь, как оказывается, его нет. И виноваты в этом головорезы, или, как их лучше назвать, – раздолбаи Бабки. Да, парни, это ж какими сказочными дурнями надо быть, чтобы додуматься убить друга Крюка? Не завидую я чего-то Матрене, если честно, совсем не завидую. И сдается мне, что план наш запросто может и удасться, если постараться в суматохе боя найти то, что нам так необходимо.

– Значит, так и поступим. – Сдобный чуть кивнул, соглашаясь, судя по всему, сам с собой. – Пойдем, как ребята встанут. Сейчас у нас сколько? Два часа уже… ага, пойду сам покемарю чуть. Пикассо, давай, поднимай всех около четырех, самое то, чтобы ублюдков раком поставить. С утренними и счастливыми снами, хех.

Это точно, самое время. Танат подошел к Крюку и начал объяснять ему дорогу по коридорам, которой нужно будет пройти. А я откинулся к стенке, прокручивая в голове, как надо будет действовать, и невольно возвращаясь к тому, что было, кажется, так недавно.

Сколько раз нас, совсем глупых и зеленых духов, учили – будь на посту бдителен, будь. Особенно под утро, особенно ближе к пяти часам, когда в сон клонит так, что просто невозможно удержаться. Что хочешь, то и делай, хоть прыгай, хоть отжимайся, если есть напарник, но только не спи, ни в коем случае не спи. Это ведь так просто услышать и так просто не понять…

И так и было тем ранним утром, когда кто-то заснул, и первый пост не успел ничего сделать, когда они были уже внутри кольца траншей. И спасибо тебе, медсестра наша Марина, вышедшая, по своему скотскому обыкновению, пописать прямо в ход сообщения. Да будут у тебя всегда здоровые внутренние органы, и пошли тебе Господь Бог хорошего мужа и много детишек за то, что ты так нехорошо себя вела, игнорируя обычный сортир. Ведь ты своим истошным воплем разбудила второй пост, где пулеметчик Мазай не стал думать – что и как. А просто полоснул перед собой из ПК, широким веером, не давая им пробраться дальше. Да, брат, ты остался там, прошитый насквозь очередями, но ты спас многих пацанов, которых дома ждали их мамки, спасибо тебе. И пусть земля будет тебе пухом.

А потом был бой, страшный и скоротечный, который, как это и было всегда, когда те не могли сразу взять взвод в кольцо подло и сломить количеством. Всплески выстрелов из автоматов, вспышки и гулкое уханье гранат, крики, стоны и красные ракеты, которые, одну за другой, пускал вверх наш рыжий старшина. Все это было, и ничего не вышло у злых бородатых мужиков, которым платили такие хорошие бабки за их работу. Как и обычно, зеленые пацаны с триколорами на рукавах выбили эту мразь, хотя и заплатили за это очень дорогую цену. А потом, когда в вышине застрекотало и загрохотало, бородатые поняли, что этих сопляков сломать не вышло, и бежали, и падали, получая выстрелы в спины, как последние трусливые лохи. Вот так вот бывает, когда хочется закрыть глаза под самое утро и не видеть того, что рядом. Ой, дорогие мои матреновцы, мне не будет стыдно за то, что сделаю, если вы будете спать. И не надейтесь.

– Пикассо, ты чего бормочешь тут? – Танат присел рядом. – Мне даже не по себе стало. Вроде и не спишь, а уставился перед собой в одну точку и чего-то шепчешь и шепчешь.

Вот черт, задумался так задумался. Бывает же такое, однако, когда вспоминаешь то, что закончилось так давно.

– Да все нормально. Слушай, а что за хрень там у Бабки? Ну, в смысле – тоже бункер или как?

– Нет. – Измененный сел рядом, закрыв глаза. – Обычный здоровенный дом, комнат на пятнадцать. Не знаю, кто там раньше жил, но денег явно хватало, чтобы такое отгрохать. На втором этаже окна полностью заложены, первый в щитах, да вам оно и без разницы, войдете через подвал. Там у нее и закрома. Только не получится зайти и выйти, чтобы просто забрать контейнер, драться всерьез придется. В подвале человек пять будет обязательно, а там и остальные прибегут.

– А откуда там вход в коридоры-то?

– Да кто же знает, Пикассо? Может, тот, кто там жил, работал в Системе, может, дом вообще прикрытием был. Есть вход, и все тут.

– Да и ладно, если так подумать. Танат, а какой тебе интерес во всем этом?

Измененный помолчал.

– Я хочу покоя, Пикассо, просто покоя. Да и Крюк тоже, как мне думается. То, что есть сейчас у таких, как мы с ним, это ведь и не жизнь, так, подобие. Правда, так думают далеко не все, к сожалению. Ты это, будь аккуратнее. Помнишь про бэньши?

– Помню, конечно, а что?

– Она против нас.

– Против?

– Да. Ладно, я чуть подремлю, тоже ведь устаю, хотя ты можешь и не поверить.

Я кивнул, встал и начал прохаживаться. Сна не хватило, слишком серьезным оказался день. Ладно, если сестренка выспится, она тоже устала, а работы у нас впереди еще ой как много.

Обвел взглядом всех, с кем в очередной раз свела странная судьба, мотающая меня взад-вперед и пока не давшая того, что мне было необходимо. Вот они, те, кому могу доверять и кто не прокинет и не предаст. Хорошо, когда начинаешь понимать всю ценность этого замечательного чувства, дружбы. Ведь когда они есть, друзья, то ты уже не один, и тебе всегда придут на выручку. Да и ты сам, если понадобится, сделаешь для них все возможное.

– Пикассо? – Танат неожиданно открыл глаза.

– Ну, чего тебе не спится?

– Ты хочешь стать обычным человеком?

– Да, Танат…

– Это хорошо, Пикассо. Так борись и иди до конца, чтобы добиться этого.

Глава 7

Матренино царство – Интернат

Сделай шаг вперед, настал твой черед,Никому не верь, ты словно раненый зверь,Больше нечего ждать, пора проснуться и встать,Сквозь сотни лет двигай на свет.«Двигай на свет» (Look Inside)

В этих коридорах всегда полутьма, и это ни капли не странно. Система энергоснабжения сдохла давным-давно, и это как раз вполне понятно. Но ведь есть часть ламп аварийного освещения, которые работают до сих пор. Как, почему и за счет чего они все горят неровным красноватым светом, отбрасывающим странные изломанные тени на стены? Но они горят на нечастых пересечениях этих кажущихся бесконечными коридоров. Однако большую часть пути приходится идти только при свете наших «ночников», и хорошо, что с собой много аккумуляторов, ведь никто не рассчитывал лезть сюда.

Мы со Скопой и Крюк были теми, кто здесь уже бывал. Сдобный, Казак и Барин так же, как и мы в свое время, оторопело шагали под городом, понимая, что ничего не знают про него. Да-да, парни, так оно и есть, Радостный, как оказалось, таит в себе много разных загадок, про что никто из нас никогда и не задумывался. Да и то ли еще будет, когда мы окажемся в самом конце нашего пути? Кто знает, что нас может ожидать там, возле треклятого Ковчега, свалившегося на наши головы не пойми откуда?

Идти было не так уж и много, около полутора километров. Но дело-то в том, что эти катакомбы никогда и никем не исследовались, а наш прошлогодний визит в эти края был не тем, после которого можно сказать, что мы что-то да знаем. Скорее, наоборот, непонятого и непонятного было больше, чем четкого понимания и конкретных фактов. Да, ловушки здесь были. И мы уже обогнули несколько штук, которые здесь и работали чуть по-другому. «Зажигалки», например, полыхали четко вверх. А не в стороны, в отличие от «конфорок», которая, к счастью, оказалась одна. Обошли ее очень аккуратно, так, чтобы ее лепестки нас не зацепили, и слава яйцам.

Неприятное место, очень неприятное. Потолок и стены физически давят, заставляя ощущать себя каким-то тараканом, закрытым в коробку. Выкрашенные в ровный зеленоватый цвет, они давно уже почти полностью облезли, покрылись плесенью, и обыкновенной, и «черной». Здесь очень много насекомых, снующих по коридорам взад и вперед с отвратительным шелестом и шорохом. Если посветить на них фонарем, то… станет жутко просто от того, как они выглядят. Многоножки чуть ли не с ладонь длиной, большие и жирные. Мокрицы, раза в три больше своих нормальных сородичей, еще и светящиеся. Пауки… б-р-р-р, такие страшные, мама дорогая. И еще кучи каких-то непонятных инсектоидов, стайками снующих под ногами. Так что все время, пока мы шли, нас сопровождали очень неприятные хлюпающие звуки, когда очередное насекомое лопалось под подошвой. Вот гады мерзкие, потом ботинки обеззараживающим раствором пополам с хлоркой мыть придется…

Крюк мерно шагал, не обращая внимания на всякие мелкие препятствия, целеустремленно направляясь туда, где его ждали должники. Он действительно изменился с третьей и последней моей встречи с ним. Стал очень замкнутым, не подпуская к себе никого и ни с кем не общаясь, кроме тех случаев, когда это было необходимо для общего дела. Почему-то мне было жаль этого нелюдимого искалеченного Волной здоровяка, в котором раньше еще можно было рассмотреть что-то очень доброе и искреннее. Сейчас же перед нами шла живая машина, ведомая лишь гневом и ненавистью, которые я ощущал почти физически.

Он остановился перед перекрестком, сверился со схемой на планшете, начерченной Танатом перед тем, как мы ушли в подземелье. Повернулся:

– Почти пришли. Вы готовы, рейдеры?

– Готовы-готовы. – Сдобный поправил один из подсумков на боку. – Как действуем?

– Входим и всех убиваем, как еще тут можно действовать? – ответил Крюк. – Есть какие-то предложения еще, кроме озвученного?

– Да нет, – пожал плечами Сдобный. – Жалеть их мне лично не с чего.

– Вот и славно. Я первый, вы там сами потом разберетесь, кто и куда. Пошли…

Голем повернул налево, нам ничего и не оставалось, как пойти следом за ним. Идти оказалось очень недалеко, всего метров пятьдесят, и мы уперлись в высокую и широкую стальную дверь, ведущую туда, куда нам было нужно.

Барин подошел к ней, начал рассматривать. Да-да, задача, к слову, не такая уж и простая. Широкая металлическая пластина с торчащей скобой ручки была плотно утоплена в железобетон, сидя на наверняка длинных штырях. Дойти-то дошли, а вот что теперь? Такую-то дверь по уму взрывать надо, причем точечно, чтобы потом можно было войти, а не стоять перед наваленной кучей бетонной крошки, украшенной сверху железным полотном.

– У кого с собой что есть? – поинтересовался Барин, отыскивая выемки, в которые можно прилепить взрывчатку. – Гранатами тут ни хрена не сделаешь.

– Есть шесть шашек и детонаторы, – отозвался Сдобный. – Специально взял. Хватит?

– Сейчас и узнаем.

Барин, кроме функций медицинского инструктора, в команде Сокола выполнял и роль сапера. Многогранный парень, ничего не скажешь.

– Отойди, балбес, – проворчал в своей обычной манере Крюк.

Подошел к двери, к чему-то примериваясь. Потом размахнулся левой рукой и выпустил цепь. Полоса звеньев метнулась к цели, как живая, яростно лязгнув. Крюк, который крепился к ее концу, вошел в металл как нож в масло, пробив его насквозь. Голем напрягся, дернул разом, одним широким размахом. И пластина не выдержала, вырвавшись из креплений со стонущим звуком, похожим на негодующий вопль. Мы еле успели пригнуться, когда она просвистела над нами, врезавшись в стену в самом конце коридора. А он шагнул вперед, уже приводя в действие свое оружие. И через пару секунд мы чуть не оглохли, только шумовые фильтры шлемов сумели защитить слух от рева и треска пушки, выпустившей ураган огня и свинца.

Мы вошли следом – Сдобный и я, Скопа, повесившая винтовку за спину и вооружившаяся коротким «бульдогом», Барин и Чугун. Быстро влились друг за другом, стараясь рассмотреть, что творится в кромешном аду, устроенном жаждущим мести Крюком. После полутьмы коридоров нас чуть ослепило, а потом все стало нормально и привычно.

Бой в замкнутом пространстве, эх, страшная штука. Одно дело, когда ты на просторе, где можно как-то развернуться, залечь за укрытие, когда противник не так уж и близко. А здесь, когда он может ждать тебя за каждым поворотом, а ты не знаешь ничего того, что знает он, здесь все играет роль укрепления, и преимущество у того, кому известно расположение комнат и коридоров, мебели и незаметных углов. Когда входишь в чей-то дом и заранее знаешь, что тебя там ждут не хлебом-солью, а вовсе даже наоборот, то будь готов ко всему. И лишь тогда у тебя есть тот самый шанс, что позволит остаться в живых и выполнить задачу, поставленную самому себе. Только так, и никак иначе.

Голем знал свое дело туго. Помещение, в котором мы оказались, было большим подвалом, выложенным кирпичом и заваленным ящиками, вьюками, коробками и прочей тарой. А еще оно все сейчас было в крови. Сколько здесь было караульных – сказать затрудняюсь, потому что тяжело это сделать после попаданий в упор из авиационной шестиствольной скорострельной пушки. Лишь бы у нашего огромного друга зарядов на нее надолго хватило при такой-то стрельбе, а дальше, глядишь, будет проще.

Сдобный скользнул мимо с прижатым к плечу стволом, и, как обычно, время снова начало превращаться в тягучий сироп, в котором секунды растягиваются, и ты успеваешь зафиксировать то, что обычно ускользает от внимания…

Вон в дальнем углу торчат чьи-то ноги в огромных ботинках, и оттуда разливается по полу густая темная лужа. В воздухе висит густой запах сгоревших пороховых газов, крови и того, что находится у каждого в животе. То, что так знакомо, до боли, до ощущения страшного привыкания, то, что постоянно находится в памяти. Идем вперед, к лестнице, потому что нельзя начинать какие-либо поиски, не зачистив предварительно все помещение. Нельзя давать шанс выстрелить в спину, когда ты будешь уходить, довольный и считающий, что все кончилось. Вперед-вперед, ты это знаешь и умеешь, рейдер.

По ступенькам, аккуратно и спокойно, не торопясь, идем наверх. Голему явно наплевать на то, что его могут ждать, он топает вперед, заставляя лестницу, сваренную из толстых уголков и швеллеров, сотрясаться под его весом. Откуда-то сверху хлопают один за другим выстрелы, пули свистят над головой, злобно и жадно. Ай-ай-ай, ребята, что же вы так плохо стреляете? Мы вам этого не простим.

Крюк немедленно отзывается на брошенный вызов, вскидывая подобранный здесь же укороченный старый АК. В его мощных лапах он кажется обычным пистолетом, и обращается он с ним точно так же, легко и играючи. Автомат хакает, трясется, вниз, кувыркаясь и красиво подкручиваясь, летят гильзы. Сверху слышится вопль боли, он кого-то зацепил, и путь наверняка будет чуть свободнее. Некрасиво прятаться за ним, прикрывающим нас не только из уверенности в собственном превосходстве, но и потому, что сейчас у него внутри все кипит.

Мы со Сдобным высовываемся, стараясь взять в сектор хотя бы что-то. Ага, вижу тебя, чудак на букву «м», он пытается прятаться за первой же стенкой от выхода. Кричу Крюку, чтобы остановился. Выхватываю гранату из кармана сзади разгрузки, пальцы рвут кольцо, заставляя усики мгновенно сжаться, проходя через чеку. Парни и сестра замирают, сжавшись и ожидая взрыва. Ребристое яйцо летит вперед, чуть дымя, и это можно увидеть только в такие моменты. Тот, кто прятался за стеной, не успевает сделать что-то для своего спасения. Хлопок, который в замкнутом пространстве кажется мощным взрывом, запах пороха становится еще сильнее, хотя, кажется, куда же еще? Все, лестница кончается.

Скольжу вбок – туда, где Крюк не сможет пройти просто по габаритам, – понимая, что впереди много сложностей. Сестра идет следом, надежно прикрывая мне спину. Сдобный движется с Крюком, стараясь не дать кому-то взять его с тыла. А парни уходят следом за ними, по дороге исчезая в одном из проемов. Вот, смертельные прятки начались теперь полностью, и дай-то бог, чтобы нас никто не «замаял». Адреналин плещется внутри, так четко ощутимый всем организмом, стучит в висках, заставляя голову работать в быстром и злом режиме, с предельным вниманием. Так, что у нас тут?

Две двери, обычные, из клееного шпона под дерево. Какую из них выберем, сестренка? Вот эту, что подальше? Ну, как скажешь. Нога поднимается к груди, бьет вперед на ее уровне, вынося полотно к чертовой матери. Руки не опускают АК, прижатый к плечу. Опа, вот он, голубчик, пытается скрыться за продавленным диваном, стоящим прямо посреди комнаты. Ну да, ну да, какой ты у нас хитрый, только мы хитрее, и в шлем у нас встроен тепловизор, который уже давно работает, вырисовывая на дисплее четко видимый красноватый контур странно горбатого существа. Очередь, короткая, и еще одна, туда же, вслед ей.

Вхожу, стараясь зафиксировать сначала ближний угол, ведь дверь все еще висит на петлях. Я же не такой сильный, как Крюк, мне до него далеко. Чисто, быстро поворачиваюсь к дальнему углу – и тут все хорошо. Одним прыжком к дивану, вскакиваю на него, он затрещал от такого нахальства. Ага, готов, голубчик, даже уже и не шевелится, не скребет пол ногтями и не тянется к старому, еще пять-сорок пять РПК с деревянным прикладом. Так, одна комната есть, идем в следующую.

Вылетаю в коридор, который держит под прицелом сестренка. Здесь пока все в порядке, хотя, как мне кажется, стрельба ведется уже по всему этому очень немаленькому дому. Так, надо поторопиться и помочь ребятам. Разворачиваюсь к соседней двери и еле успеваю упасть сам и потащить за собой Скопу.

Поверхность двери набухает густой сеткой попаданий от выстрелов с той стороны. Из-за двери слышится не только треск очередей чего-то вроде «Кедра» или «Кипариса», оттуда жестоко матерятся сразу в три голоса. Ага, подонки, вот вас здесь сколько.

Жестами, на всякий случай, объясняю все сестре и ползу к двери. Скопа движется следом, аккуратно отходя к самому косяку. Достает из жилета сразу две эргэошки и ждет, когда я смогу дотянуться до дверной ручки. Это неудобно, поверьте, лежа на полу, тянуться вверх и вбок, чтобы рвануть ее на себя. Но получается, и гранаты летят внутрь, весело и жизнерадостно стуча по крашенным в рыжий цвет доскам пола. Мелькает глупая мысль о том, что Бабка еще то жмотье, даже в собственном доме экономящая на боеприпасах, и тут же уходит.

Что заставляет вжаться в стену и отползти дальше, чем нужно, не знаю. Вместо обычных и привычных, пусть и громких хлопков за ней раздается очень громкий «барабум», и дверь выносит взметнувшимся из комнаты огненным шквалом. Хрен его знает, что там хранилось, но явно что-то взрыво– и пожароопасное. Не исключаю, что местный самогон на карбиде, который пользуется у Измененных изрядным уважением. В комнате стоит вой и дикий ор, ударяющий по ушам, как сирена тревоги. Из огненного котла в коридор выбегает лишь одна фигура из трех, которые могли бы выйти, сложись все не в нашу пользу.

Длинный и плотный Измененный вылетает пулей, что-то ревя на ходу и не выпуская из рук короткого ствола, которым он размахивает из стороны в сторону. И полыхает при этом, как забытый кусок мяса в решетке для барбекю, распространяя вокруг себя ужасный запах горящей плоти. Сестра убирает его одним выстрелом, снеся половину черепа, на котором не осталось волос, лишь обуглившаяся и пошедшая волдырями кожа, лопнувшая и черная. Тело падает, издавая мерзкий костяной звук, а мы идем дальше, следом за нашими напарниками и друзьями.

Ныряем в тот самый проход, куда пошли Барин и Казак. Сдобный вместе с големом, и за него я беспокоюсь меньше, намного меньше. Если верить тому, что говорил Танат, то здесь должно быть около двадцати бойцов. Вместе с теми, что остались в подвале, и теми, кого сделали мы с сестрой, должно остаться в лучшем случае одиннадцать. И все они где-то здесь, рассыпавшиеся по комнатам и паутине коридоров между ними. И еще есть сама Матрена и два странных типа, похожих на богомолов-переростков, что всегда терлись рядом с ней. Так что надо вести ребят, чтобы, не приведи Господи, не пришлось тащить их потом на себе. Ну и думать о нас двоих, как же иначе?

Проход выводит нас в длинный коридор, в котором виднеются четыре распахнутые двери. По очереди заглядываем в каждую, надеясь, что ни в одной нет кого-то в таком знакомом защитном комбинезоне. Так и есть, на душе становится чуть легче, хотя бы что-то идет по плану. Где-то впереди, из-за нагромождения непонятного хлама, раздаются близкие очереди. Сломя голову туда, чтобы успеть помочь парням.

Они оба сидят за перевернутым столом, отстреливаясь сразу от четырех ухарей, поливающих огнем из-за такой же баррикады. Гранаты кидать нельзя. Помещение замкнутое, и осколки запросто могут пойти веером в нас самих. То-то до сих пор не было их слышно. Нас успевают заметить, но им это не помогает, теперь мы прижимаем их, воспользовавшись собственным неожиданным появлением, а Барин начинает смещаться в сторону, стараясь зацепить их сбоку. Есть, получилось…

Один из Измененных валится навзничь после попадания в ногу, и Казак не медлит этим воспользоваться, всаживая ювелирно точный выстрел прямо в середину лба. Стена напротив незамедлительно украшается стекающим по ней содержимым черепной коробки, а один из товарищей оставшегося без мозгов ревет, вставая в полный рост. Да что ты, какой героический, посмотрите-ка. На вот, получи из трех стволов сразу и заткнись. Навсегда, чтобы людей не пугать.

Оставшиеся двое неожиданно поднимают руки вверх и встают, ну что ты будешь делать! Кино обсмотрелись, что ли, ребятки, какая сдача в плен согласно непонятным конвенциям, а?

Время вновь идет нормально, ведь бой почти закончен. Не верите? Да и не верьте, просто ты это всегда можешь понять и прочувствовать, если захочешь. Так и сейчас, несмотря на то что из глубины громадной кирпичной коробки до сих пор слышны выстрелы, приходит осознание того, что эту схватку мы выиграли, потому что хотели ее выиграть намного сильнее, чем противник. Барин с Казаком отправляются на помощь Крюку и Сдобному, а мы со Скопой остаемся здесь, с нашими, так сказать, военнопленными.

Сестра присела на пуфик, найденный в углу. Достала сигарету и закурила, подняв маску. Ох, ты ж, етит-колотит, сколько раз видел это и понимаю, что без такого зрелища мне будет сложно. Казалось бы, ну что такого в том, что сидит рейдер, пусть и не мужского пола, и смолит? А вот что-то есть в этом, когда видишь ее, уставшую, злую и довольную результатом, и каждая подобная сигарета ставит очередной крестик в нашей личной зачетной таблице.

– И чего мы с ними делать будем, брат? – Скопа внимательно посмотрела на трясущихся пленников. Да-да, именно трясущихся мелкой дрожью, даже отсюда видно, невооруженным взглядом. – Отпускать… как-то невыгодно.

– Угу…

А ведь она права. Что делать вот с этими ссыкунами, которые, отпусти мы их, немедленно кинутся на ближайший пост «серых» и вложат нас? Дела…

Я спокойно могу сделать контрольный звонок в голову тому, кто стоит, лежит или сидит напротив с оружием в руках. Не вижу ничего зазорного в том, чтобы не дать врагу уничтожить тебя, повернувшегося к нему спиной. Страшно, мерзко, но так необходимо. Это еще один закон войны, который приходит в твою голову сам по себе, если ты стоишь не над тем, кто был против тебя, а над тем, кто был тебе другом. И не смог по какой-то причине сделать этот очень непростой шаг и добить врага. Когда видишь перед собой развороченный затылок парня, который еще недавно с хохотом рассказывал тебя похабный анекдот, а теперь его нет, то осознаешь этот закон полностью. И никогда потом его не нарушаешь, не казня себя и не ожидая кровавых мальчиков в своих собственных глазах. Это война, а на войне убивают.

Но эти… Двое явно не самых крутых типов из всего окружения Матрены, как быть с ними? Оружие давно лежит у длинных и сильных ног Скопы, сами они стоят по стойке «смирно», изображая из себя огородных пугал. Я ж не эсэсовец какой-нибудь, право слово. Будь сейчас здесь парни из «Арийцев», так кирдык Измененным. Лысые чудища со свастиками на головах таких не то что не жалуют, они их повсеместно истребляют. А я, вот незадача, не могу. Тьфу ты, и что теперь?

Задача решилась просто, возникнув в дверной коробке всей своей огромной махиной. Крюк не стал тратить слов и собственных нервов, просто вскинул АК и нажал на спуск. Измененные рухнули на пол, не успев даже вскрикнуть.

– Собакам – собачья смерть. – Голем сплюнул. – Все, счет почти закрыт.

– Крюк? – Я посмотрел на его застывшее лицо.

– Что?