Тиран

— Уцелели две тысячи шестьсот человек, остальных убили и продали в рабство. Храмы разграбили, стены разрушили, город лежит в развалинах.

Диокл склонил голову, некоторое время казалось, будто случившаяся катастрофа не только омрачает его душу, но и физически давит на плечи.

Дионисий молчал, считая, что говорить о чем-либо еще не имеет смысла, тем более что выражение его лица было достаточно красноречиво. Филист сжимал ему плечо — словно мог таким образом удержать его от безрассудных поступков.

Диокл вздохнул:

— Мы направили навстречу Ганнибалу Гиско посольство, так что обсуждение создавшейся ситуации может начаться в кратчайшие сроки.

— Ты хочешь вести переговоры? — воскликнул Дионисий возмущенно.

— Мы предложим ему выкуп. Ведь рабов можно выкупить, не так ли? А мы такие же клиенты, как и все остальные. Более того, я распорядился провести этот торг по расценкам выше рыночных, чтобы выручить как можно больше людей. Как я уже сказал, посольство находится в пути. Мы надеемся, что оно доберется до карфагенянина прежде, чем тот отдаст приказ о выступлении. Нашу делегацию возглавляет Эмпед.

— Это бесхребетное ничтожество! — сорвался на крик Дионисий.

Филист тут же толкнул его в бок.

— Да варвар же плюнет ему в лицо и прогонит пинками прочь, — не унимался Дионисий.

— Тебе известно лучшее решение? — спросил Диокл раздраженно.

— Конечно. Мы потратим эти деньги на вербовку наемников, это будет стоить значительно меньше. И неожиданно нападем на карфагенян, перебьем их и продадим выживших в рабство. На вырученные деньги мы компенсируем ущерб, понесенный пленниками, сможем заново отстроить их дома и городские стены.

— Послушать тебя — так все очень просто.

— Так и есть, если боги храбростью не обидели.

— Думаешь, только ты ею обладаешь?

— Складывается такое впечатление: ведь именно я со своими людьми там побывал. Лишь мой отряд оказался в состоянии выступить.

— Ну, что было, то было. Если посольство добьется поставленной перед ним цели — это уже неплохо.

— Все зависит от точки зрения, — вступил в разговор Филист, до сих пор хранивший молчание. — Надеюсь, мы не будем сидеть сложа руки и ждать, пока варвар учинит новые разрушения. Если мы позволим ему уничтожать греческие города один за другим, то в конце концов очередь дойдет и до нас.

— Наша армия в полной готовности.

— Очень рад за нее, — усмехнулся Дионисий. — И не говори потом, что я тебя не предупреждал. — Он повернулся к Филисту: — Идем, мне кажется, тут больше не о чем говорить.

Они вышли на улицу, и Дионисий повел Филиста к своему дому, располагавшемуся в южной части Ортигии. Узкие улочки старого города, переполненные людьми, гудели характерным полуденным шумом, когда все заняты, все при деле. Казалось, будто катастрофа, постигшая Селинунт, случилась где-то далеко в пространстве и времени, словно падение Трои. И только воспоминание об Арете возвращало его к суровой реальности; Дионисий готов был все отдать, чтобы хотя бы на мгновение увидеть ее.

Эмпед, добравшись до лагеря Ганнибала, разбитого между Селинунтом и Сегестой, сразу же попросил о приеме и получил его почти без промедления. К могущественному полководцу Эмпеда и его переводчика провели мимо загона, выделенного для содержания пленников. Положение последних было действительно отчаянным и глубоко потрясало. Трудно было представить, что всего несколько дней назад эти люди жили на свободе в комфорте своих просторных домов, носили чистую, красивую одежду. Теперь же они лежали среди собственных фекалий и питались объедками, которые им бросали за ограду, словно животным. Одни из них стонали, пронзительно вопили и бормотали что-то невнятное. Другие кричали не менее громко, пытаясь заставить первых замолчать.

Те, кто понимал, что человек, проходивший мимо в сопровождении охранников, — грек, начинали орать через заграждение, обращая к нему горестные мольбы о помощи. Они заклинали его именами всех богов проявить к ним сострадание, вызволить их из этого плачевного положения. Он отвечал, что явился, чтобы спасти их, что вскоре они будут свободны, и чувствовал, как от этих речей весь он переполняется гордостью и осознанием выполняемого долга: ведь он был уверен в успехе своей миссии. Карфагеняне — торговцы, а не воины, так почему бы им отказываться от выгодной сделки?

— Держитесь, — пытался он подбодрить несчастных. — Я здесь именно для того, чтобы вас выкупить. Мы спасем вас, будьте спокойны. Ваши страдания скоро кончатся.

Седовласому карфагенскому полководцу было далеко за шестьдесят. Судя по темной коже и ледяным голубым глазам, среди его предков, вероятно, числилась и какая-нибудь берберка, представительница племен, обитавших в горах Атласа. Он принял Эмпеда с переводчиком в своей палатке — шатре из белого войлока, натянутого на кедровые опоры, с полом, покрытым цветными циновками и нумидийскими коврами. На столе стояла золотая посуда, скорее всего появившаяся здесь после расхищения ризницы одного из храмов Селинунта.

Чутье подсказывало Эмпеду, что подобная демонстрация не обещает ничего хорошего, но он все же представил свое предложение, выполняя поручение города и правящего совета:

— Мы признаем, что жители Селинунта совершили по отношению к тебе безрассудный поступок, напав на входящий в ваш союз город, но, думаю, они уже понесли за это самое что ни на есть суровое наказание. Мы здесь, чтобы предложить тебе выкуп за них, заплатив на треть больше рыночной цены серебром и деньгами.

Брови Ганнибала взлетели вверх при мысли о той сумме, какую готов потратить находящийся перед ним человек. Он внимательно выслушал посланца — при этом на лице его не выразилось никаких чувств, — а затем ответил:

— Преступление, совершенное жителями Селинунта по отношению к нам, не заслуживает никакого снисхождения. Они бросили мне вызов, хотя у них была возможность сдаться, и нанесли моей армии большой урон. А потому справедливо, что они проведут остаток своих дней в рабстве. Однако если среди пленников есть твои родственники, я велю освободить их в знак моего расположения и без выкупа — пусть это будет проявлением гостеприимства. До меня дошли вести, что немалому количеству жителей удалось спастись. Тем, кто захочет вернуться, я позволю заново отстроить свои дома, возделывать поля и жить в своем городе, при том условии, однако, что они не станут восстанавливать стены и согласятся платить подать нашим сборщикам дани. Таково мое решение, и обсуждать его я не намерен. — Проговорив это, он попрощался со своим собеседником.

Эмпед объявил молодую пару с двумя детьми своими родственниками и добился их освобождения. Им повезло стать единственными из шести тысяч несчастных, кого он смог забрать с собой в Сиракузы. Тем не менее даже такой скромный результат придал смысл его миссии, посему он счел, что предпринял свое путешествие не напрасно. На обратном пути он остановился в Акраганте, чтобы сообщить беженцам из Селинунта о том, к чему свелись успехи посольства, и об условиях, поставленных Ганнибалом Гиско перед теми, кто захочет вернуться в родной город.

Никто этих условий не принял, и ненависть беженцев возросла безгранично после того, как они услышали о жестоких страданиях своих сограждан и родственников, приговоренных к вечному рабству и всякого рода унижениям и поруганиям, а также о том, с каким высокомерием варвар отказался от выкупа, который просто должно было принять согласно народным традициям и воле богов.

Главы уцелевших семейств собрались в храме и поклялись подземным божествам — богам без лица, владычествующим в царстве мертвых и мрака, — в том, что будут жить лишь ради мести, что, когда настанет подходящий момент, они не пощадят ни одного карфагенянина — ни мужчины, ни женщины, ни ребенка. Они посулили божествам Аида головы своих смертельных врагов и произнесли над ними неотвратимое проклятие. Оно будет передаваться из поколения в поколение — вплоть до истребления ненавистного народа.

Эмпед же тем временем вернулся в Сиракузы и доложил Диоклу о состоянии дел.

А Ганнибал двинулся на восток, и вскоре стало ясно, что он направляется к Гимере, городу, где семьдесят лет назад погиб его предок Гамилькар. Он возглавлял армию в шестьдесят тысяч человек, к ним присоединялись также местные авантюристы, соблазнившиеся возможностью поживиться богатой добычей и захватить рабов. Ужас распространялся повсюду на пути его продвижения. Жители Гимеры готовились защищаться до последнего вздоха. Участь Селинунта не оставляла сомнений относительно намерений врага, и надеяться оставалось только на свою храбрость и умение владеть оружием.

В Сиракузах совет стратегов, собравшийся под председательством Диокла, решил отправить в помощь Гимере своих воинов: ведь если захватчики и здесь одержат победу, никто больше не будет доверять Сиракузам и греческие города на востоке враг сотрет с лица земли — словно их никогда и не существовало.

Однако и на этот раз Ганнибал Гиско оказался гораздо быстрее сиракузских правителей, и прежде чем Диокл принял решение, армия варваров уже расположилась на подступах к Гимере. Карфагеняне стали лагерем на холме, возвышавшемся над городом, обезопасив себя таким образом от возможных вылазок осажденных, а к стенам Гимеры двинулись передвижные башни с таранами и около двадцати тысяч воинов, коим помогали отряды местных наемников, весьма воинственных и решительно настроенных.

Гимера для греков была символом союзнических отношений между метрополией и колониями, поскольку семьдесят лет назад, когда афиняне побеждали персов при Саламине, их сицилийские собратья успешно бились против карфагенян и вскоре разгромили этрусков в морском сражении при Кумах. Поговаривали даже, что все три битвы свершились в один и тот же день, месяц и год, а это было не случайно, так как боги желали триумфа греков в их противостоянии варварам и востока, и запада. Но в восприятии Ганнибала Гиско этот город нес на себе печать проклятия. Там потерпел поражение и покончил с собой его дед Гамилькар, после того как на его глазах погибла вся армия. С рассвета до заката, на протяжении всего сражения, он приносил жертву за жертвой, чтобы выпросить у своих богов победу, но когда с заходом солнца понял, что его воины повержены и повсюду обращены в бегство, словно затравленные звери, бросился в костер, выкрикивая сквозь языки пламени призывы к мести.

Отец Ганнибала тоже потерпел там поражение и был осужден на изгнание. Сам он третьим по счету в роду предпринял тот же поход, полный решимости отплатить за поражение и унижения, пережитые его предшественниками, и искупить их вину.

Диоклу удалось собрать в общей сложности четыре тысячи человек, при этом ему пришлось даже отозвать отряд из Акраганта; греки двинулись в путь, чтобы поддержать Гимеру и по возможности помочь городу избежать горькой участи Селинунта.

Тем временем карфагеняне выставили осадные башни напротив стен и принялись долбить их таранами — с рассвета до заката, а иной раз даже по ночам, — однако им никак не удавалось пробить бреши. Дело в том, что в отличие от Селинунта в Гимере стены строились из монолитных блоков, пригнанных друг к другу посредством системы продольных и поперечных пазов.

Увидев, что тараны практически бесполезны, карфагеняне отвели их от стен и решили устроить подкоп. Они работали днями и ночами, без остановки, сменяя друг друга, и соорудили в итоге подземный ход под стеной, укрепляя его по мере продвижения деревянными арками. Их заготовляли из сосен, срубленных в близлежащих горах, и пропитывали смолой. Ночью, когда защитники города не видели их, они копали аэрационные туннели — чтобы в подкопе было чем дышать.

Когда работы наконец были завершены, карфагеняне пробрались в пасмурных предрассветных сумерках в лаз и подожгли опоры. Те тут же вспыхнули — главным образом вследствие того, что они были пропитаны легковоспламеняющимся раствором. Часовые, стоявшие на стенах, сразу заметили, как на равнине вспыхнула вереница красных огоньков, — то были отблески подземного пламени, вырывавшиеся в аэрационные отверстия туннелей; вскоре они превратились в потоки огня и дыма, окутанные вихрем искр, над равниной распространился терпкий запах гари. Спустя совсем непродолжительное время арки и опоры полностью выгорели, и стена, повисшая над пустотой, в одночасье обрушилась с ужасным грохотом, увлекая за собой часть своих защитников, перемолотых этими гигантскими жерновами в кровавое месиво.

И только развеялось плотное облако дыма и пыли, как зазвучали боевые трубы, и воинство Ганнибала, состоявшее из ливийцев, мавров и сикулов, бросилось на штурм. Те, кто находился во втором эшелоне атакующих, тем временем построились таким образом, чтобы ворваться в город, как только передовой отряд расчистит проход и сметет тех, кто попытается оказать сопротивление.

Однако не успела эта орда добраться до пролома, как там уже стояли плечом к плечу защитники города. Ни одно поползновение врага не осталось незамеченным, ни одно из его ухищрений не явилось неожиданностью, никто из горожан, способных носить оружие, не отсиживался дома. Рассказы о зверствах, учиненных варварами в Селинунте, произвели такое сильное впечатление, что все жители Гимеры преисполнились решимости скорее умереть, чем достаться врагу. Они бросались на захватчиков с такой пылкой яростью и ненавистью, что сомнений в их намерениях не оставалось.

Они заполнили собой брешь еще до появления противника. Выстраиваясь, по мере того как прибывали новые бойцы, фалангой: в один ряд, потом в два и, наконец, в три, — защитники города образовали собой кривую линию, чтобы прикрыть брешь со всех сторон. Затем, по сигналу своего командующего, они бросились вперед, потрясая копьями. А в это время оставшиеся в городе мужчины и женщины принялись заделывать обвал всем, чем только можно ликвидировать проход, образовавшийся вследствие подкопа.

Схватка приняла столь ожесточенный характер, а стойкость защитников Гимеры оказалась столь непоколебимой, что ряды нападавших дрогнули, и они начали отступать. Увидев это, Ганнибал, стоявший со своими элитными отрядами на холме, велел отправить подкрепление на помощь штурмующим, и новые отряды, расположившиеся в долине в полной боевой готовности, бросились туда, где создалась самая критическая ситуация. Сражение продолжалось уже несколько часов, но ни одна из сторон не отошла ни на шаг со своих позиций. Лишь с наступлением темноты битва прекратилась. Наемники Ганнибала скрылись за укреплениями на равнине, а защитники Гимеры вернулись к пролому, воссоединившись со своими семьями. Самым старым, не участвовавшим в боевых действиях, поручили наблюдать за неприятелем со стены, дабы он не предпринял какого-нибудь внезапного маневра под покровом ночи.

Удивительную храбрость проявляли женщины. Матери семейств и девушки, работавшие весь день, носившие оружие защитникам, таскавшие камни, чтобы заделать брешь, не останавливаясь ни на минуту, даже чтобы попить или поесть, теперь спешили навстречу своим мужчинам, возвращавшимся с поля боя, — обессиленным, окровавленным, покрытым слоем пыли. Они помогали воинам снимать доспехи, всячески ухаживали за ними: приносили из домов теплую воду, чистую одежду, еду и вино — чтобы те могли умыться, подкрепиться, прийти в себя. Жены, матери, дочери и невесты проявляли силу духа, даже превосходившую стойкость воинов, сражавшихся с исключительной храбростью, демонстрируя, что ничего не боятся, что смерть не страшна им и они предпочитают ее рабству и бесчестью. Женщины хвалили своих мужчин за отвагу, льстили их гордости, убеждали в том, что верят в победу, в их храбрость и готовность к самопожертвованию, а также в расположение богов. Сыновьям, еще не участвовавшим в битве по малолетству, они приводили в пример мужество отцов и братьев, учили их тому, что ради свободы можно пожертвовать чем угодно.

Ночью с моря подул легкий бриз, неся с собой некоторое облегчение после удушливой жары; темнота и тишина, пришедшие на смену ослепительному дневному свету и звукам сражения, позволили немного отдохнуть.

Караул несли старики, слишком слабые, чтобы исполнять какие-либо другие обязанности, и слишком встревоженные происходящим, чтобы предаться сну. Они собрались под портиками агоры и вспоминали войны, бушевавшие в годы их молодости, пережитые ими опасности, всячески подбадривали друг друга, искали подходящие слова утешения для тех, у кого с поля битвы не вернулись сыновья. Некоторые рассказывали истории о том, как чудесным образом объявлялись люди, уже считавшиеся мертвыми. Конечно, они при этом хорошо сознавали, что беда приходит гораздо чаще, чем везение, но все-таки призывали держаться: ведь подкрепление не замедлит явиться.

Монотонный гул этих разговоров прервал звон доспехов, перекличка во мраке и внезапная сумятица. Недремлющие ветераны инстинктивно сбились в кучу, прижались к стене, заранее готовые к худшему, но тут вдруг кто-то радостно воскликнул:

— Подкрепление прибыло, мы спасены!

Старики бросились туда, откуда донеслись эти слова. Вокруг парнишки лет пятнадцати уже толпился народ, со всех сторон сыпались вопросы:

— Подкрепление?

— Кто?

— Где они?

— Сколько их?

— Кто их ведет?

— Откуда они пришли?

Мальчик поднял вверх руки, прося тишины.

— Пока что человек двадцать…

— Двадцать? Ты издеваешься над нами?

— Примерно двадцать, — подтвердил мальчик. — Они уже у вражеских позиций. Их ведет сиракузский полководец. Он говорит, что там, где-то в долине, стоит армия из четырех тысяч человек под командованием Диокла. Сейчас ведутся переговоры с нашими военачальниками.

Старики поспешили к Восточным воротам, туда, где горели факелы, освещавшие пролом: военачальники собрались вокруг вновь прибывших, возглавляемых вооруженным лишь мечом и кинжалом молодым человеком с длинными волосами, перевязанными кожаным ремешком. На вид ему было немногим более двадцати лет. Пожилые защитники Гимеры подошли поближе, чтобы не пропустить ни единого его слова.

— Диокл хочет войти в город ночью, тайно, а завтра внезапно ударить по врагу всеми силами.

— Войти в город? — спросил один из военачальников. — Но как?

— Почти все варвары находятся в лагере, часовых немного, и они сидят вокруг костров. Вдоль берега идет довольно высокая дюна. Под ее прикрытием мы и совершим обходной маневр, но вы должны будете выставить отряд у Северных ворот и находиться там до тех пор, пока не пройдут наши воины. Если вы согласны, мы можем тотчас же подать сигнал.

Он сделал знак одному из своих людей, тот поднес к огню стрелу, обернутую паклей.

— Минутку, — проговорил один из военачальников Гимеры. — Кто поручится нам, что это не обман?

— Я, — ответил молодой человек. — Я останусь здесь в качестве заложника, вместе со своими людьми.

— А кто ты, собственно, такой? — поинтересовался еще один защитник Гимеры.

— Дионисий, — ответил юноша, — сын Гермокрита. А теперь к делу. — Он взял лук из рук своего оруженосца, поджег стрелу и выпустил ее в небо.

Вдалеке, на вершине дюны, часовые, увидев огненный след, прочертивший черное небо, понимающе переглянулись.

— Сигнал, — сказал один из них. — Ему и на этот раз удалось. Предупреди командующего.

4

Еще до захода солнца в море показалась сиракузская флотилия, состоявшая из двадцати пяти триер. Они шли на веслах, и из этого следовало, что флотоводцы были готовы к любой неожиданности.

Диокл находился на берегу в лагере, скрытом длинной дюной, как бы обосабливавшей часть суши. Он был занят тем, что отдавал распоряжения отрядам, прибывшим с ним, чтобы помочь жителям Гимеры выдержать осаду. Он на всякий случай велел навархам[11] быть наготове, дождался наступления ночи и подал сигнал к выступлению: его приказ передавался от отряда к отряду.

Колонна начала совершенно бесшумно продвигаться вдоль моря, шаги воинов смягчал влажный песок. Диокл возглавлял это шествие, за ним под предводительством своих военачальников шли в стройном порядке подразделения сиракузской армии. Часовые, притаившись на гребне дюны, наблюдали за равниной. Они должны были подать сигнал, если бы варвары заметили, что совсем рядом с ними в темноте и абсолютной тишине идет целое войско, армия призраков.

Когда они уже почти добрались до. цели, Диокл выслал вперед разведчиков. Те двинулись навстречу воинам из Гимеры, охранявшим Северные ворота. Прежде чем их начальник успел произнести традиционное «Стой, кто идет!», они сами подали голос:

— Мы — передовой отряд сиракузской армии.

— Да благословят вас боги, — с воодушевлением проговорил командующий. — Мы уж думали, вы не появитесь.

Разведчик свистнул, и армия, рядами по четыре человека, вошла в Северные ворота — на сей раз строевым шагом, оглашая все вокруг стуком своих подбитых гвоздями сандалий. Едва только они вступили в город, как начал распространяться слух о прибытии подкрепления. Взволнованные этим известием жители, покинув свои дома, собирались вдоль дороги, ведущей к агоре. Их радость при виде сиракузцев была столь велика, что им хотелось кричать и аплодировать этим юношам, готовым помочь им ценой собственной жизни, однако они стояли молча, внимательно считая проходивших мимо воинов. Надежда на спасение росла с каждым новым отрядом, появлявшимся перед ними и проходившим в направлении агоры, заметной издалека благодаря своей величественной коллонаде.

— Три тысячи, — сухо констатировал старик, когда мимо прошел последний ряд.

— Мало, — заметил другой с разочарованием в голосе.

— Верно, — подтвердил первый, — но это ведь отборные воины. Ты видел, как они маршируют? Как один человек. Выстроившись в ряд, они превращаются в настоящую стену, и каждый из них стоит троих.

— Будем надеяться, — без особой уверенности высказался второй, — мне кажется, больше помощи не будет.

Промолвив это, он пошел прочь и вскоре растворился во мраке.

Диокл, расположившись со своей армией на агоре, держал совет с военачальниками Гимеры.

— Я возьму на себя верховное командование, если вы ничего не имеете против, — начал он.

Никто ему не возразил.

— Сколько людей имеется в вашем распоряжении? — осведомился он осторожно.

— Семь тысяч, — последовал ответ. — От восемнадцатилетних юношей до пятидесятилетних мужчин.

— Нас три тысячи — итого десять. Этого достаточно. Завтра мы выступим фалангами. По две тысячи человек в ряд, пять рядов. Фронт получится несколько вытянутым, но это ничего. Мы будем в первом ряду, потому что наши воины не измотаны в боях, кроме того, среди моих людей нет никого старше тридцати лет. Каждый из них взял с собой запас провизии на четыре дня, так что вы должны будете обеспечивать нас только водой.

Командующий армией Гимеры выступил вперед:

— Я хочу поблагодарить тебя и твоих людей за то, что вы пришли к нам на помощь. Завтра вы убедитесь в том, что поступили правильно.

— Я в этом не сомневаюсь, — ответил Диокл. — А теперь давайте спать. Мы атакуем их на рассвете, не нарушая тишины и не оглашая окрестности звуками труб. Сами разбудим варваров перед тем, как ввергнуть их в вечный сон.

Воины расположились на ночлег под портиками, на кипах соломы. Вскоре весь город смолк. Диокл проверил, есть ли у людей все необходимое, а потом сам стал готовиться ко сну.

В это мгновение перед ним, словно из ниоткуда, появился Дионисий.

— Вижу, все идет по плану.

— Верно, — подтвердил Диокл, — и завтра мы окончательно сведем счеты с варварами, там, на равнине.

— Есть еще и другие, на холме, — тебе ведь об этом известно, не так ли? — заметил Дионисий.