Двойное преступление на линии Мажино. Французский шпионский роман

— Как только вы ее увидели, дорогой коллега,— сказал он,— вы сразу пожалели, что отказались арестовать ее мужа.

Финуа немного задело услышанное, так ясно выразившее самую суть еще не ясных ему самому мыслей. Однако он был настолько честен, что признал себя разгаданным.

— А вы не думаете, что если верна поговорка «в каждой беде ищи женщину», то здесь у нас все в порядке?

— Да, даже чересчур.

— И потом, наконец, интуиция… и в целом обстановка…

Увозившая их машина выехала из леса, и дорога сразу стала подыматься наверх. Стала видна синяя гряда низких Вогезских гор, курчавившаяся в последних лучах заходящего солнца. «Голова Старого Фрица» возвышалась своим лысым лбом над едва выступавшим хребтом соседних холмов.

Веннар сделал широкий округлый жест рукой, как бы объединяя эту картину, которая вот-вот исчезнет, и сказал, почти сожалея, как будто это было сильнее его:

— Кстати, об обстановке. Здесь есть кое-что, дорогой коллега. Видите ли, это все наводит на кое-какие мысли. Быть может, это даже более серьезно, чем женщины. Что же касается интуиции, то я не буду оспаривать ее в принципе. Я в нее верю. Однако не следует ей слишком доверять. Имейте в виду, что в данном случае одного из нас она наверняка подводит.

Глава VII

Арест

Брюшо спал мало и плохо. Воспоминания об обвинении и аресте не могли не отразиться на его сне. Начиная с какого-то определенного уровня силы и скорости чередования волнений, делаешься в конце концов нечувствительным, подобно тому как стрелка какого-нибудь регистрирующего прибора перестает реагировать на слишком уж противоречивые показания, которые он должен замерять. Полное непонимание хода событий лишило его вообще всякой реакции. Он был убежден, не зная и, впрочем, не стараясь понять, откуда у него такое убеждение, что признание его виновным лишь отсрочено. Но он заранее покорился всему.

Брюшо несколько раз просыпался до зари и наконец был окончательно разбужен внезапным мучительным осознанием того, что его очаг разрушен. Так бывает с прилепившимися на склонах горы домиками, которые время уже подточило у основания: в них еще живут, но только по привычке, до того самого дня, когда они рухнут на вас; они уже давно приговорены, но об этом никто не думает. Ведь повседневная жизнь поглощает все силы, а времени пока достаточно — вот и не беспокоишься, пока несчастье не грянет.

В течение последних двух дней Брюшо так нуждался в чьей-то доброте, поддержке, чьем-то доверии. Он оказался страшно одиноким. Он не осмеливался ничего сказать о мучивших его тревогах и сомнениях Анне, которая ни в чем не изменила своих привычек. Она по-прежнему молчала за ужином, в девять часов вечера желала ему спокойной ночи и уходила к себе, к своему пианино и своим книгам. Как будто ничего не случилось.

Было пять часов утра. Занимался день. Брюшо оделся, сердце его сжалось, когда он подумал, каким долгим опять будет этот новый день. Он побродил по саду. Сегодня надо пойти в соседнюю деревню, где будут служить панихиду по обоим усопшим, которых затем родственники увезут далеко отсюда, чтобы похоронить в фамильных склепах. Он почувствовал, что его буквально давит мысль об этом тяжелом испытании. Однако ему надо было быть там вместе с товарищами, выразить соболезнование мадам Дюбуа. Как все это будет происходить? У Брюшо возникла потребность чем-то занять мозги, чтобы мысли его не крутились вхолостую. И он направился к гаражу в глубине сада — сараюшке из кирпича, грубо сложенной его денщиком.

Брюшо машинально налил полный бак горючего в машину. А когда выпрямился, взгляд его упал на открытое наружу слуховое окно. С той стороны он увидел голову мужчины, которая тотчас скрылась. Удивившись, он быстро направился к двери, открыл ее и очутился лицом к лицу с Финуа, которого сопровождали двое жандармов. То, что произошло потом, оставило у Брюшо впечатление поразительно глупого фарса, бессмысленного и чудовищного, как сон.

Комиссар сказал ему:

— Ну что, капитан, пришли удостовериться, что автомат по-прежнему на месте?

Быстрыми движениями рук он ощупал его одежду, подольше задержавшись на карманах, затем направился в глубь гаража к задней стене, раскидал стоявшую там вереницу пустых канистр из-под горючего, порылся несколько мгновений и с торжествующим видом поднял над головой автомат и ad hoc[16] обойму, проверил номер и констатировал:

— 4317. Именно он.

Потом сделал знак жандармам, которые окружили офицера, и сообщил:

— На этот раз все гораздо серьезней, Брюшо. Извольте идти со мной к следователю.

Сраженный наповал капитан опустил голову, не сказав ни слова, не выразив ни протеста, ни жалобы.

— Постарайтесь одеться как можно быстрей.

— Хорошо. Прошу вас не шуметь в доме, чтобы не разбудить жену. Я хотел бы, чтобы ей обо всем сообщил следователь.

И все.

В половине седьмого Брюшо вошел в кабинет Эстева. Ему пришлось прождать перед дверьми очень долго.

В соседней комнате следователь вводил Веннара в курс событий, которые вызвали весь этот спектакль. Накануне вечером по возвращении домой он нашел в своей почте письмо, которое сейчас как раз недоверчиво разглядывал Веннар. Оно было анонимным, что давало повод опасаться, что автор его не будет обнаружен. Адрес на простом желтом конверте, сам текст — на листке бумаги в клетку, которую можно найти во всех деревенских лавках,— были составлены из букв, вырезанных из газеты.

— Оно было опущено вчера утром здесь же, — сказал Веннар.— Можно было бы установить…

— Не слишком рассчитывайте на это. Оно было вынуто при первом утреннем обходе. Расследование ведется, но я не очень надеюсь, что кто-нибудь мог видеть особу, кинувшую его в ящик. Каково бы ни было у нас захолустье, это все же маленький город. Здесь люди весьма и весьма нелюбопытны. Почта находится на респектабельной улице. Там поднимаются поздно. В общем, посмотрим.

Веннар еще раз перечел три строки:

БРЮШО ВИНОВЕН ДОКАЗАТЕЛЬСТВО АВТОМАТ СЛЕВА ГЛУБИНЕ ГАРАЖА БрюШО СПРЯТАЛ ПОД КАНИСТРЫ БЕНЗИНОМ

— Можно найти эту газетку, которая послужила для составления слов?

Следователь улыбнулся:

— Это уже сделано. Я почти уверен, что определил это точно. Я провел за этим занятием ночь. Избавлю вас от деталей. Плохая печать подсказала мне первое: газета местная. Более того, автор допустил некоторую оплошность, использовав почти исключительно прописные буквы заголовков, вырезая целые части слов, особенно сделав БРЮ и Брю в двух словах «Брюшо», из которых во втором две строчные, что сразу бросается в глаза. Вывод: я думаю, газета — вот эта. В ней воспользовались как раз статьей, сообщавшей первые сведения об этом деле.

— Это выглядит очень грубой работой. Автор, пожелав скрыть происхождение этих букв, не вырезал слова «Брюшо» целиком. Но разве он достиг своей цели?

— Несомненно, он торопился.

— Может быть. Это вчерашняя утренняя газета. В котором часу она приходит в лагерь?

— В семь часов. Мы уже час как были на объекте.

— Странно.

— Да, это нуждается в углубленном изучении. Во всяком случае, решение я принял. Финуа только что доложил мне, что он действительно нашел оружие. Если Брюшо не объяснит мне его присутствие в своем гараже, я арестую его.

— Но, господин судебный следователь, он мог бы объяснить это вам, только если бы положил его туда сам. Иными словами, вы решили арестовать его в любом случае.

Эстев не ответил. Его лицо посуровело.

Веннар подумал: «Его торопят кончать с этим делом, а характер у него гораздо слабее интеллекта». И Веннар счел, что спорить бесполезно.

Они прошли в кабинет, где ожидал Брюшо. На все вопросы тот отвечал с мрачной, тупой покорностью. Он ничего не мог объяснить по той простой причине, что ничего не понимал. У него никогда не было автомата. А сегодня утром он зашел в гараж впервые за последние пять или шесть дней. Жена и он имеют каждый свой ключ. Но гараж закрывается на простой замок, и проникнуть туда может любой.

На обвинение, выдвинутое накануне и повторенное теперь вновь, капитан ответил лишь усталым пожатием плеч. Он покинул кабинет, чтобы отправиться прямо в тюрьму, не выразив никакого протеста. И лишь повторил следователю свою просьбу очень осторожно предупредить обо всем жену. Эти последние слова он произнес, немного поколебавшись, как будто сомневался, что они имеют смысл. Брюшо в самом деле был чертовски одинок в жизни.

Веннар решил сопровождать судью при исполнении им этой тяжелой и неблагодарной миссии. Они застали Анну выезжавшей из гаража. Увидев их, она затормозила, вышла из машины и направилась к ним. Новость, похоже, не поразила и не расстроила ее, и хотя Веннар уже был подготовлен предыдущим наблюдением к безразличию молодой женщины, он снова почувствовал себя не в своей тарелке при виде этой непостижимой безмятежности.

— Я полагаю, господин следователь,— задала она вопрос,— что у вас есть нечто большее, чем просто подозрения, чтобы принять такое решение, которое, похоже, еще не созрело вчера вечером, когда мы виделись с вами?

— Мадам, сегодня утром в гараже вашего мужа мы нашли оружие, при помощи которого было совершено преступление.

Веннар разглядывал ее с тревожным вниманием. Доведется ли ей наконец содрогнуться, запротестовать, удивиться, проявить хоть какую-нибудь реакцию — неважно какую, но человеческую? Собирается она, в конце концов, вести себя, как все?

Нет. Она высказала лишь вежливое, почти что светское удивление.

Веннар взял слово:

— Вы не можете дать нам объяснение этого факта? В конце концов, мадам, речь идет о чести и, быть может, жизни вашего мужа. Вы можете как-то помочь ему?

Голос женщины стал немного суровее:

— Я прекрасно понимаю, месье. Но мне нечего сказать вам, разве лишь подтвердить вам свою убежденность, что муж мой невиновен.

— Он утверждает, что не ходил в гараж уже дней пять-шесть. Хотя ваше свидетельство в этом смысле не может иметь законной силы, учитывая отношения, которые связывают вас… связывают вас…

Анна Брюшо, не моргнув глазом, встретила взгляд комиссара, вышедшего из состояния своей обычной уравновешенности. Она не заметила бестактности и дерзости вопросительного тона, каким были произнесены последние слова.

— …связывают вас. Но между нами, если я скажу, что по-человечески я склонен верить вам, а поверив, способен сделать все возможное, чтобы признать капитана невиновным, вы подтвердите мне, что он не ходил в гараж?

— Благодарю вас, месье. Я весьма тронута вашим доверием. К сожалению, я не могу поручиться за такой существенный факт. Если он это сказал, значит, так оно и есть. Я же ничего не могу добавить.

— Даже… солгать, мадам, чтобы попытаться его спасти? Ведь такое делают, вы знаете. У меня были случаи…

Следователя передернуло. Разговор принимал оборот, который ему не нравился, который он не мог одобрить. Но, прочитав пристальное внимание, сосредоточенную проницательность и человеческое понимание на оживленном и открытом лице полицейского комиссара, сразу почувствовал, что речь здесь идет о важном эксперименте. И удалился, не сказав ни слова. Веннар продолжал:

— А что, если я скажу вам, мадам, что я недалек от убеждения в невиновности вашего мужа, несмотря на улики, свидетельствующие против него. Потому что у этого человека, быть может тяжелого и грубого, открытое и простое сердце. Потому что, хотя он некоторым образом пристрастился к… бутылке, он имеет уважение к тому, что должно уважать. И потому что я это чувствую. Но чтобы вытащить его, как это велят мне долг и моя убежденность, я нуждаюсь в союзнице, которая поможет мне распутать эту сеть из предположений, улик и доказательств, в которой он запутался…

В начале этой тирады Анна явно дрогнула. Она пристально смотрела на комиссара, начавшего неясно и смутно надеяться на что-то.

— Мое положение незавидно: мои профессия и роль здесь всем слишком хорошо известны, чтобы я мог проникнуть в эту тайну.

Лицо женщины снова стало отчужденным. Веннар выругался про себя. Он сделал несколько нервных шагов вдоль куртины с цветами и сменил свою боевую тактику:

И кроме того, нельзя забывать об Эспинаке. Он был для меня самым дорогим другом, и я всегда буду чтить память о нем… Однажды я почти спас ему жизнь, это было давным-давно. Обстоятельства не имеют значения. Они были трудными, а он мало дорожил своей шкурой.

Веннар почувствовал недоверие Анны и то, как она напряглась при этом. Не нащупал ли он ее слабое место? Он стал развивать свою мысль дальше:

— Он любил вас, я уверен в этом. Сам он мне этого не говорил. Мы не виделись с ним уже месяц. Впрочем, он был не из тех, кто делится такими вещами. Откуда я это знаю? Опять-таки неважно. Но когда мужчина, отличающийся особой скрытностью и чистотой в интимных отношениях, пишет о женщине такие вещи, которые им сказаны о вас… Видите ли, я лет шесть или семь находился рядом с ним. И никогда не видел, чтобы он серьезно увлекся какой-нибудь женщиной. Быть может, вы были его первой большой любовью. Он вам гак этого и не сказал. Зато это говорю вам я.

Анну сказанное явно потрясло. Она осталась стоять прямо посреди сада, твердо держась на ногах, но резко повернув голову в сторону, чтобы спрятать лицо от глаз следователя, прогуливавшегося вдоль дома. И беззвучно зарыдала, нечеловеческим усилием воли не давая сотрясаться плечам, при этом лицо ее исказила гримаса невероятной скорби.

— Вы этого, быть может, не знали. Но вы видели его нежность — явную, постоянную. Он был ваш душой, сердцем и всеми помыслами, я даже не предполагал, что он может так отдавать всего себя.

Затем вдруг резко:

— Вот почему я не верю, что его убил Брюшо. Если бы он это сделал, теперь вы бы мне сказали, не правда ли? Потому что и вы, вы тоже любили его…

Внезапно Веннар перестал что-либо понимать. В тот самый момент, когда он уже почти достиг успеха, когда он наконец добился того, что подчинил себе волю этой женщины, когда он уже держал ее в своих руках и оставалось только направить ее к точно намеченной цели, Анна вдруг замерла. На ее лице отразились какой-то безумный ужас, какая-то борьба и тоска, подобные удару молнии. Глаза ее на мгновение округлились, как бы узрев нечто такое, в чем Веннару почудилась разгадка всей тайны, вся правда и объяснение всему; она отвела взгляд в сторону и закрыла глаза. Когда же она снова открыла их, они были сухими. И комиссар опять обнаружил перед собой маску безразличия, которую ему удалось лишь слегка приоткрыть. Он еще продолжал начатую игру, но уже знал, что она проиграна.

— Таким образом, это не Брюшо отнял его у вас.

Ему возразил уже холодный и мрачный, но без всякого протеста и убежденности голос:

— Месье, не стоит преувеличивать. Никто не мог отнять у меня майора д'Эспинака, ибо он мне не принадлежал. Я испытывала к нему бесконечную привязанность и доверие. Вот и все. Вы напомнили мне об этом. Это меня взволновало. Но не ищите тут романа.

— Ведь это не Брюшо его убил? Ответьте мне, мадам.

— Нет.

— Но тогда, мадам, надо помочь мне отомстить за Эспинака — найти истинного виновника.

— Я едва ли смогу быть вам полезной в этом деле. Я могу только пожелать вам успеха. Но больше я ничем вам помочь не могу.

Веннар смирился.

Вечерним поездом он уехал в Париж. Торжествующему и снисходительному Финуа, который провожал его на вокзале, будто желая убедиться в том, что он действительно уезжает, Веннар дал понять, что считает свою миссию законченной. На самом деле, с упорством и страстью, которые были вызваны не одной только дружбой с Эспинаком, он решил продолжать заниматься этим делом, поскольку его здравый смысл не мог согласиться с таким его ходом и исходом.

Он не сомкнул глаз. Полупустой вагон второго класса ночного поезда весьма располагает к глубоким размышлениям. Недостаток комфорта заставляет вас бодрствовать. Полумрак помогает сосредоточить мысли. Ничто не отвлекает и не рассеивает внимания — вроде тех мелких обязательств, возникающих, когда все вокруг вас разговаривают, двигаются.

Веннар сделал проверку, классификацию и перечень всех своих доводов, чтобы, усомнившись во всем, начать все сначала.

В вещественном плане был обнаружен факт, который казался ему решающим, это был один из тех фактов, значение коих столь важно, что если выстроенная версия никак не объясняет его, то надо менять саму версию. Это был обрыв провода за спиной Брюшо, на первом этаже. Еще и еще раз Веннар постарался разложить все по полочкам.

Мог ли этот провод перерезать невиновный? Все в нем противилось тому, чтобы отнести этот жест к разряду немотивированных поступков: ведь его целенаправленность была слишком очевидна. Сделано это было для того, чтобы все подумали, что двойное убийство совершено на первом этаже — то есть чтобы подставить Брюшо. Последний же, если бы это он убил на втором, не стал бы перерезать провод на первом.

Если же виновным был один их трех лейтенантов, поступок становился логичным, понятным, хорошо продуманным.

Второй факт был более зыбким. Комиссар не видел еще, как соотнести его с преступлением, но чувствовал всем своим врожденным инстинктом полицейского, что какая-то неуловимая зацепка здесь есть. Майор д'Эспинак в самое утро своей смерти написал, заклеил и опечатал собственной рукой пакет секретного характера, который исчез. Веннар был убежден в этом. Он снова видел перед собой рабочий стол Эспинака, «прокрутил» еще раз перед собой всю сцену.

Что стало с этим письмом? Может, оно все-таки было отдано начальнику почтового подразделения? Комиссар не исключал такой возможности. Беспорядок в конторе Толстяка, его беспокойство и тревога, явно выказанные им во время допроса, наводили на мысль, что он мог допустить халатность и просто потерять этот конверт. Этот апатичный и хитрый подагрик как сыр в масле катался, находясь на своей нехитрой должности, и можно было предположить, что он готов прибегнуть к обману, чтобы, скрыв свой промах, сохранить за собой место.

Письмо также вполне могло остаться в кармане у Эспинака, и любой мог завладеть им до того, как тела попали в госпиталь. Однако Веннар отказывался как думать. Эта уверенность являлась чисто теоретической, но вытекала из его долгой совместной работы с майором. Тот питал отвращение к служебным бумагам. Когда возникала в них надобность, это была единственная работа, которую он охотно перепоручал своим подчиненным. Сам он мог «разродиться» только в случае крайней необходимости. Отсюда вытекает, что это был обдуманный, взвешенный шаг, который никак нельзя было не сделать. И он не вызвал бы начальника почты, чтобы передать ему безобидный доклад — вроде тех, что каждый день проходят через руки аджюдана-секретаря.

Тут Веннар принялся думать о других вещах, опасаясь, как бы воображение не занесло его в область, где он чувствовал себя неуверенно.

Он остановился на третьем факте — на том, в каком виде был обнаружен дневник Эспинака. Он запечатлел, зафиксировал это в своей зрительной памяти.

Что же было написано майором на вырванных страницах?

От судьи Веннар получил превосходный отчет о вечере у Эспинака; у него создалось четкое впечатление, что на нем между Анной и ее другом что-то произошло. Неужели лаконичный и осторожный Эспинак исписал три страницы в тетради по этому поводу? Неужели он был растревожен до такой степени, что провел в грезах об этой женщине всю ночь напролет? Здесь, должно быть, кроется что-то другое.

Кто так методично рылся в доме? Вилла Брюшо в принципе находилась под постоянным наблюдением всю ночь. Его сообщник? Кому могло понадобиться исчезновение этих грех страниц?

В тетради могло быть осуждение поведения Брюшо во время вечера, могло выражаться опасение скандала или какой-нибудь попытки мести, могла идти речь о весьма интимной стороне отношений между Анной и майором. Вот это мог бы унести и уничтожить Брюшо. Почему он ограничился тем, что вырвал лишь несколько страниц? Почему оставил последнюю страницу, которая отнюдь не отводила от него подозрений?

Во второй раз Веннар был поражен тем обстоятельством, что если виновным является не Брюшо, а другой человек, то все объясняется просто: он изъял то, что могло привлечь внимание к нему, и оставил то, что компрометировало Брюшо. Ловушка на этот раз была гораздо грубее, чем мизансцена в коридоре объекта. Но раз на раз не приходится. Комиссар вспомнил о случаях, когда преступники попадаются на минутной невнимательности, на глупейшей ошибке, хотя до этого долгое время проявляли чудеса хитроумия.

Веннар улыбнулся. Этот преступник был явно не из таких.

Потом комиссар сосредоточился на самой сцене убийства. Здесь кое-что настораживало его. А именно ощущение поспешности, спонтанности преступления, хотя и преднамеренного. Замышлять преднамеренно и не найти ничего лучшего, чем такое сумасшедшее решение: лишь несколько секунд на исполнение; очень незначительный шанс на успех (Веннар, прошедший всю войну в пехоте, хорошо знал, сколь невелико число пуль, что бывают смертельны); риск быть обнаруженным в этих коридорах, где, кроме всего прочего, мог пройти кто угодно, где, установись там мало-мальский порядок после смятения, вызванного внезапной очередью, сразу обнаруживалось бы присутствие или отсутствие кого бы то ни было, местонахождение каждого за мгновение до этого.