Царь Грозный

– Накаркай мне!

Иван Федорович вошел в горницу, где его ждала Елена, чуть склоняясь, все же роста был немалого, а притолоки даже в княжеских хоромах не слишком высоки. Глядя на его постное лицо, княгиня вдруг усмехнулась, представив, как сейчас оно изменится, когда любовник услышит, зачем зван. Так и вышло: сначала Телепнев не мог взять в толк, для чего сейчас Елене нужна ее бывшая мамка и тем более какая-то пирожница с сыном. Да еще и схватить их надо было тайно, чтоб никто не узнал, в темницу бросить, а лучше сразу утопить, также тайно, в ночи.

И вдруг Телепнев понял, что Захариха как-то связана с тайной рождения княжича Ивана! Недаром же после той поездки в Покровский монастырь Елену точно подменили, сколько ни заговаривал о ребенке, отмалчивалась, а потом вдруг объявила, что уже тяжела. Вскользь брошенные слова о том, что обошлись без него, Телепнев тогда не заметил, а вот сейчас вдруг как солнцем осветило, все стало ясно. Только кивнув в ответ, он поспешил удалиться.

Пока шел по переходам дворца и потом, когда долго лежал, глядя в потолок, все думал. Уничтожает тех, кто может ее выдать? Это верно, да только где надежда, что и его самого после вот так не уберут? Оставить в живых Захариху и ту пирожницу? Но куда их девать? Нет, уж взялся служить, так служи до конца, вздохнул Телепнев и, махнув рукой, отправился выполнять наказ княгини.

В большой Москве мало кто заметил исчезновение двух женщин, живших в Китай-городе в скромном домишке тихо и замкнуто. Соседи даже слышали, как приехал к ним кто-то, увезли в возке, а куда и зачем – кто ведает? Женщины не кричали, не звали на помощь, уехали, видно, с миром, оттого и соседи не всполошились.

Назавтра Телепнев явился к княгине. Несмотря на раннее утро, Аграфена пропустила его в горницу, а сама встала возле двери в переходе, чтоб не помешали.

– Ну? – безо всякого приветствия поинтересовалась Елена.

Телепнев вдруг наклонился к ней:

– А тебе не жалко женщин, ходивших за тобой?

Княгиня зашипела, как рассерженная гусыня:

– Ты сделал, что велено?!

– Сделал. – Иван устало опустился на лавку. Елена тоже присела, ее плохо держали ноги.

– Где они?

– Женщин нет, как велела, а сын, о котором ты спрашивала, помер еще полгода назад.

Глаза Елены впились в лицо любовника:

– Это они сказали?!

– Не бойся, я проверил, есть такой крестик на кладбище. Чем он тебе так досадил, ты можешь объяснить?

– Меньше будешь знать, дольше проживешь! – огрызнулась Елена.

Это обращение взъярило Телепнева. Почему она его держит за глупого пса, который лает и кусает, когда велено?! Метнулся, схватил за волосы, притянул к себе, Елена едва не закричала от боли. Теперь уже он зашипел прямо в лицо:

– Нет, так не пойдет! Или мы вместе, или разбирайся в своих грязных делах сама!

Отпущенная княгиня не стала звать на помощь, только растерла шею рукой, она понимала, что любовник прав: если не будет доверять ему во всем, то и служить ей не станет. А одна она не справится. Пока не справится.

– Что ты хочешь знать?

– Кто этот сын пирожницы, что ты так боишься?

Елена почти горько усмехнулась:

– Сын той самой пирожницы от брата царицы Софьи Фоминичны, фрязина, что из Италии приезжал. Двоюродный братец Василия получается. И…

Минуту Телепнев смотрел на нее, раздумывая, и вдруг расхохотался:

– Ты… от… него… Ай да ловкачи! Такое даже мне не придумать!

– Замолчи! – Голос Елены готов был сорваться. Она уже жалела, что вообще связалась с Телепневым, но обратного пути не было. Хотя почему нет? Что он сможет сказать? Что утопил какую-то пирожницу? Кто поверит, что сделать это велела княгиня? А уж про сына тем более…

Раздумья Елены заметил Телепнев, он быстро сообразил, чем грозит такая задумчивость красавицы, и снова шагнул к ней:

– Елена, что было, то прошло, забудь. Я буду верно служить тебе. Одной не справиться.

И надменная княгиня вдруг расплакалась. Она рыдала, закрыв лицо руками, словно все слезы, накопившиеся за ненавистное замужество, вдруг вылились разом. Услышав стенания, в горницу вошла Аграфена, недоуменно уставилась сначала на ревущую Елену, потом на Телепнева. Тот кивнул на женщину:

– Видишь, княгиня убивается… Я пойду, зайду после.

Челяднина принялась успокаивать княгиню как могла. Слезы безутешной вдовы никого не удивили. Как же не плакать жене по мужу, тем более что жила за ним в любви и согласии. Уж как заботился о своей горлинке князь, больше только о детках! Верно, родители больше детей любят, особенно долгожданных сыновей, чем даже жен. И обижаться на это нечего. А вот княгиня, похоже, обижалась, потому и разлад у них с князем пошел, хотя и не сильный, но тех, кто всякий день рядом, не обманешь… Аграфена еще тогда выговаривала Елене, чтоб не сердилась на князя, что реже в ложницу стал ходить, видно, боится повредить плоду или самой жене. Та отмахивалась, но была иногда мрачной и озабоченной. А вот брата Ивана Аграфена не любила, вернее, совсем не хотелось делить власть над вдовой княгиней с Телепневым, и сама бы справилась. Да, видно, придется, какие-то у них секреты есть, вон как ждала Ивана, всю ночь маялась. Что за секреты, выведать бы…

Не пришлось, Телепнев прочно занял свое место возле Елены, не оттеснив, однако, и свою сестру Аграфену. Ловкая женщина рядом тоже пригодится…

Уже на третий день княгиня Елена потребовала, чтобы маленького княжича венчали на царство! Причем сказала об этом не Боярской думе или опекунам, хорошо понимая, что те будут против, а сразу митрополиту Даниилу. Даниил быстро понял задумку великой княгини и особо противиться не стал: лучше не ссориться ни с кем и венчать ребенка, а там как Бог даст. Боярам ничего не оставалось, как подчиниться.

* * *

На Руси наступило время, которое назвали «Семибоярщиной», по числу опекунов малолетнего князя. Это была первая семибоярщина, потом будут и другие, даже более известные, иногда и бояр в них окажется не семь, но название опекунского совета сохранится. Продолжилась семибоярщина недолго, меньше года, вдова дольше не позволила. Прежде всего ей нужно было убрать возможных претендентов на престол – Юрия и Андрея, братьев умершего князя. Следующим должны были стать Шуйские – принцы крови Руси того времени. Мешал Елене даже собственный дядя Михаил Львович Глинский уже тем, что почти открыто осудил ее сожительство с Телепневым. Иван Федорович Овчина Телепнев и Михаил Львович Глинский очень быстро столкнулись меж собой. За спиной Овчины была Боярская дума, а главное, сама Елена. За Глинским – опекуны, среди которых не было единодушия, потому как они представляли разные боярские группировки. Вдове пришлось выбирать между фаворитом и дядей. Елена выбрала Телепнева.

Михаил Львович Глинский оказался в опале во второй и последний раз. Обвиненный в том, что пытался править Русью вместо нового великого князя Ивана, он был брошен в тюрьму и там попросту заморен голодом. Обвинение было тем нелепее, что Василий III перед смертью сам назначил Глинского править вместе с шестью боярами за своего сына! Заодно с Глинским обвинили и Михаила Воронцова, но его почему-то «забыли» и в тюрьму бросить, и есть давали вволю, мало того, отправили в Новгород наместником!

Боярина Юрьева тоже посадили под арест, но быстро выпустили и даже оставили жить в столице. Опале подвергся Андрей Шуйский, который якобы подбивал брата покойного Василия III князя Юрия Дмитровского бороться за верховную власть. Оба были вызваны на боярский совет, и хотя никаких доказательств, что Юрий Иванович Дмитровский строил козни против Василия III или его сыновей, не нашлось, бояре решили не оставлять дядю нового великого князя на свободе. Оба князя были арестованы и брошены в тюрьму. Дядя маленького князя Ивана Юрий Дмитровский был, как многие, уморен голодом через два года, а Андрея Шуйского выпустили после смерти Глинской, и казнил его уже сам Иван Грозный.

Кроме Михаила Глинского, «сильным» человеком семибоярщины был еще один младший брат Василия III, князь Андрей Старицкий. Он, пожалуй, меньше всех зависел от Елены и ее сына, а вот прав на престол имел достаточно. Слишком многие в Москве, да во всей Руси считали развод и тем более второй брак Василия незаконным, а значит, и рожденного в нем сына тоже незаконнорожденным. Князь Андрей Старицкий имел свой немалый удел, сильную дружину, но главное – права на шапку Мономаха! Потому был самой страшной угрозой для Елены и ее сына. Такого человека, как и его брата Юрия Дмитровского, княгиня никак не могла оставить не только на свободе, но и на земле вообще. Дни Андрея Старицкого были сочтены.

Князю удалось бежать в свой удел в город Старицу, но его достали и там. Сначала заставили подписать «проклятую» грамоту о верности новой правительнице. Но и после этого Елена не могла быть спокойной. По совету Телепнева она вызвала Андрея Старицкого в Москву под предлогом необходимости в его дружине. Князь, заподозрив неладное, сам в столицу не поехал, но допустил роковую ошибку – отправил на государеву службу почти все свои войска.

Этой оплошностью не преминул воспользоваться Телепнев, по приказу Елены он немедля, но тайно двинулся с московскими войсками к Старице. Нашлись люди, предупредившие князя Андрея об опасности, он смог бежать в Торжок, но тут допустил вторую ошибку. Вместо того чтобы уйти в Литву, он зачем-то направился в Новгород. На сторону Андрея встал не весь город, потому он не рискнул биться с московским войском, приведенным Телепневым. Напротив, поверил его клятвам и поехал в Москву, просить прощения у невестки. Надо ли объяснять, что совсем не для того, чтобы пожурить, вызывала князя в Москву Елена Глинская? Андрея Старицкого заковали в железную маску и бросили в темницу, где за полгода уморили. А по всей дороге от Москвы до Новгорода расставили виселицы, на которых повесили бояр, поддерживавших опального князя!

А вы говорите Иван Грозный…

В результате всех «боевых действий» жестокой вдовы опекуны маленького князя Ивана были попросту уничтожены либо настолько загнаны в угол, что не подавали даже слабого голоса. У власти осталась, по существу, сама Елена Глинская. Но она не могла допустить, чтобы это поняли свои собственные подданные и иноземцы тоже. Потому все активнее стали распространяться слухи, что Василий на смертном одре передал власть своей умной и деятельной супруге. Дворцовые лизоблюды даже стали называть Глинскую «Великая Елена Русская».

Чтобы разгон семибоярщины не выглядел попросту захватом власти не только у бояр, но и у собственного сына, Глинская принялась усиленно изображать участие в управлении государством маленького князя. Иван важно восседал на троне в великокняжеском облачении со специально изготовленным для него скипетром небольшого размера, якобы принимая послов. Заседал в Боярской думе, куда самой Елене вход был закрыт, но там имелся свой рупор – глава бояр, все тот же Овчина Телепнев. Видимо, по ночам получая в ложнице княгини наказы, Иван Федорович днем воплощал их на заседаниях.

Надо отдать должное Телепневу, его, видимо, тяготило такое положение, ведь Овчина был очень неплохим полководцем и явно жаждал совсем другой славы, чем сомнительная слава любовника-подкаблучника у вдовой княгини. Случай довольно скоро представился.

Положением Москвы поспешил воспользоваться польский король Сигизмунд, двинувший свои войска сначала на Стародуб, а потом вместе с литовцами на Чернигов. И там, и там нападение смогли отбить местные воеводы, а из Москвы спешно отправилось с ответным ударом русское войско, которое и возглавил Телепнев. Русские опустошили немало литовских городов, дошли до самого Вильно, но осаждать сильную крепость не стали, решив, что уже достаточно нагнали страху на противника, ушли, дограбив оставшееся по пути. От имени князя Ивана Елена щедро наградила победителей, забыв, что те разоряли ее родовые земли.

Оказавшись у власти, тем более после устранения неугодных бояр, Елена Глинская поспешила изменить придворный этикет. Московский двор того времени просто поражал богатством и устроенностью. Вдовая княгиня придала своему окружению исключительно пышный вид. Для стольников, чашников, кравчих, прислуживавших на обедах, специально шились богатые наряды. С каждой переменой блюд изменялся и их вид, одежда была из дорогих роскошных тканей. У заезжих купцов для княжеского стола в огромном количестве закупались золотые и серебряные блюда, бокалы, чаши. Количество перемен блюд было просто немыслимым, в поварне холопы изощрялись, придумывая все новые и новые. Придворные не отставали, они принялись наряжаться в яркие одежды из дорогих тканей, украшенные жемчугами и драгоценными каменьями. У мужчин вошло в моду носить каблуки, гладко бриться и даже румянить щеки и подводить глаза! Женщины тоже без меры пользовались белилами, красками для губ и бровей и благовониями.

Даже очень терпимый к выходкам знати митрополит Даниил осудил стремление двора разукрасить себя. В Москве еще были живы в памяти времена княгини Соломонии, когда гораздо больше ценилась забота о душе, посещение монастырей считалось для правительницы более приемлемым, чем безумно долгие и богатые застолья и шумные развлечения, а стремление к роскоши вообще ненужным. Естественно, что красавица мало задумывалась о пополнении казны.

Но одно полезное дело для Руси Елена все же сделала. Дело в том, что страна столкнулась с явной нехваткой обыкновенных монет. Спрос всегда рождает предложение, потому стали плодиться фальшивомонетчики, в большом количестве чеканившие разновесное серебро. В результате правительство изъяло из обращения старую разновесную монету и перечеканило заново по единому образцу. Им стала новгородская деньга, получившая название «копейка» по изображению всадника с копьем. Полновесная новгородка вытеснила московскую «сабляницу», на которой всадник держал в руках саблю. Так Русь получила то, что пережило многие века и разные государственные устройства, – копейку. Хотя ценность эта монетка имела в разные эпохи разную, всадник на ней все так же держит в руках разящее копье, и название не поменялось. Право, будет очень жаль, если Россия все же потеряет свою многовековую монетку.

Правление Елены Глинской продолжалось менее пяти лет, в последний год, видимо, предчувствуя скорую гибель, она все же ездила по монастырям, замаливая свои грехи. Наверное, княгиня очень боялась предстать пред Богом, за ней числилось много чего. Глинскую, скорее всего, попросту отравили, до того она надоела боярам своим властолюбием и зазнайством. В ночь на 3 апреля 1538 года бояре смогли вздохнуть спокойно – проклинаемой ими княгини Елены Глинской не стало. Бояре восприняли эту смерть как праздник. Вряд ли горько плакал кто-нибудь, кроме двух сыновей – Ивана и Юрия, да еще мамки Аграфены Челядниной и Ивана Овчины Телепнева. Дети – потому что умерла их мать, а взрослые – прекрасно понимая, что привилегированного положения при покойной княгине им никто не простит.

* * *

– Бог благословляет тебя, государь князь великий Иван Васильевич, Владимирский, Московский, Новгородский, Псковский, Тверской, Югорский, Пермский, Булгарский, Смоленский и иных многих земель. Теперь ты государь всея Руси. Будь здрав на великом княжении, на столе отца своего-о-о… – Голос митрополита Даниила низок и мощен, а потому гудел под сводами собора.

Трехлетнего малыша едва видно под большими бармами, богато расшитыми священными знаками. А уж из-под шапки вообще высовывался только его длинный нос. Чуть мотнул головой, чтоб шапка не наползала на глаза, мать дернулась помочь, но взгляд митрополита удержал ее на месте. Князь должен сам, потому как теперь он не княжич, а князь! Глазенки маленького Ивана с любопытством разглядывали все вокруг. Ему очень хотелось потрогать висящее на длинной цепи кадило митрополита или снять эту большую тяжелую для детской головы шапку, но мать смотрела строго, и он старательно сидел прямо и ручками ничего не трогал. Потом его почему-то бросились поздравлять, даже мать. По поведению взрослых Иван понял, что он теперь главный! Это было внове, но все равно ребенку больше всего хотелось, чтобы действо поскорее закончилось.

Дома отчего-то радовалась и мамка Аграфена, звала его великим князем, смешно кланялась. Потом Ивана угостили всякими сладостями, брату Юре тоже досталось. Иван понял, что сегодня был какой-то большой праздник, который касался прежде всего его, что заслуга в этом празднике его матери и что она очень довольна.

Если маленький князь не понимал, что произошло, то Елена не могла нарадоваться: ведь получилось по ее задумке. Теперь она не просто мать маленького княжича, она великая княгиня, мать венчанного на царство Великого князя Ивана IV Васильевича, хотя ему от роду всего три года! Это даже неплохо, что всего три, пока будет править мать, и постарается, чтобы бояре не мешали.

В дверь опочивальни, где сидела Елена, наблюдая, как мамка Аграфена переодевает Ивана в ночную рубашечку, чтобы уложить спать, постучали. Стоявшая ближе к двери девка вопросительно глянула на княгиню. Елена кивнула:

– Впусти.

Она ждала Телепнева и не ошиблась, пришел именно он. Склонился перед маленьким Иваном, снова поздравляя с венчанием. Мальчик смотрел на боярина, прикидывая, стоит ли дернуть за красивую блестящую пуговицу на кафтане, которая давно нравилась? Он уже осознал, что сегодня можно все, потому дернул. Телепнев рассмеялся:

– Нравится? Давай оторву.

Треснула нитка, которой была пришита пуговица, и драгоценность перешла в ручку малыша. Иван довольно рассмеялся, ему определенно нравился этот день!

Елена, чуть скривив губы в улыбке, все же позвала:

– Пойдем ко мне в светелку, поговорить надобно.

Ее не остановил недовольный взгляд мамки Аграфены. Та фыркнула: и о чем только думает?! Едва мужа похоронила, как тут же с чужим мужем разговоры бесконечные говорить взялась! Но великой княгине было не до нее, есть дела поважнее недовольства Челядниной. А вот Телепнев дал себе слово постараться больше не оказываться в княжьих покоях в неурочный час, не то впрямь обвинят в том, чего и не было!

– Мыслю, как бы избавиться от опеки над сыном, – безо всяких предисловий начала Елена.

– Тебе венчания сегодняшнего мало?

– Что венчание? Если Ивану под боярами сиднем сидеть до пятнадцати лет, то какой с него прок?

– Зачем тогда устраивала все это? – недоумевал Телепнев. Овчину обидело то, что Елена обошла даже его, обратилась к митрополиту сама. Но выговаривать ничего не стал. Княгиня поняла обиду, положила холеную руку на его рукав.

– Не обижайся на мою поспешность, тебя вчера не было в Москве, а я торопилась.

– Чего торопилась-то?

Не отвечая на заданный вопрос, Елена начала говорить о задуманном:

– Соберу новое окружение для великого князя, двор надо поменять. Посоветуй, кого взять, чтобы не отсекать сразу всех, убирать постепенно.

Телепнев изумленно уставился на княгиню. Она начала показывать свой характер! Да, боярам еще предстоит узнать, какова настоящая Елена Глинская! Но, подумав, покачал головой:

– Трудно будет. Семибоярщина сильна…

– Кто? – изумилась Елена.

– Бояр при княжиче семь, оттого и семибоярщина.

– Иван великий князь, не зови его княжичем! – Телепнев готов был поклясться, что в голосе любовницы послышались не обещавшие ничего хорошего нотки. Ого! С ней надо осторожней, не то найдет себе другого, а его отправит в темницу помирать от голода.

– Конечно, конечно, – поспешил отвлечь от своей оплошности. – Оставленная опека просто так власти не отдаст.

Елена недобро усмехнулась:

– Заберем сами!

Телепневу очень хотелось спросить, кто это мы, но не рискнул.

– Елена, среди опекунов Михаил Глинский, как с ним сладить?

– Сладим! Среди бояр нет единства, каждый на себя тянуть станет. Тем и воспользуемся.

Весь вечер Телепнев размышлял о том, как же он плохо знал Елену. Эта способна не просто венчать маленького сына на царство, но и взять власть в свои руки, отодвинув в сторону бояр, назначенных самим великим князем в завещании. А кто не пожелает подвинуться, тому и до плахи недалеко. Почему же Василий не разглядел такой нрав у своей молодой жены? Или разглядел, потому и оставил целых семь бояр опекунами, а ее саму в положении простой вдовы?

Телепнев старательно гнал от себя мысль, что бояре могут быть не просто отодвинуты, а даже уничтожены, и что ему самому придется принимать в этом участие, если не хочет оказаться в опале. Верно опасался, так и произошло.

Над суздальскими монастырями кружат обеспокоенные птицы. Звон разносится по округе, но звон тот не светлый, радостный, а поминальный…

В монастыре звонят колокола, потому что из Москвы принесли тяжелую весть – умер великий князь Василий Иванович. Монахини молятся за помин его души. Грешен покойник, ох, грешен. Его главный грех – старица Софья, а в миру Соломония – вместе со всеми стоит на коленях, истово кладет поклоны. Старицы тоже женщины, нет-нет да кто-нибудь бросит любопытный взгляд на Софью – не радуется ли, что обидчик помер? Князь Василий сильно обидел жену, сослал в монастырь, зная, что тяжела. Верно сделала старица Софья, что не отдала ему сыночка, каково было бы мальчику при мачехе, да еще такой, какова новая княгиня? Говорят, зла, ненавистна, властолюбива. Иноземка, одним словом, что ей на Руси?

Волей-неволей появлялась мысль, как будет теперь? Княжич совсем мал, кто править станет? Снова приглядывались к Софье старицы, не пора ли всему миру предъявить Георгия? Тому лет много больше. Настоятельница не выдержала, после вечери зашла к Софье в келью. Старица стояла на коленях перед образами, молилась. Перекрестившись, матушка присела на лавку, огляделась, хотя хорошо знала каждую мелочь в келье. Было тех мелочей совсем немного, хотя и дано на содержание Софьи и ее сына князем достаточно, но живет старица скромно, почти как все. Настоятельница вспомнила слухи, что ходили по Москве, мол, князь и Новодевичий монастырь для своей жены строил, да почему-то отправили ее сюда, в Суздаль, видно, и впрямь не своей волей шла.

Окончив молитву, Софья поднялась с колен, приветствовала игуменью. Та не знала, с чего начать осторожный разговор. Но на вопрос о мальчике Соломония сразу отрицательно покачала головой:

– Ни к чему ему Москва. Раньше хотела, чтобы стал великим князем, чтобы за меня, поруганную, отомстил, а теперь по-другому мыслю. Он еще мал, быстро изведут, там есть кому… А подрастет, сам решит, что делать. Войдет в силу, я ему расскажу, как доказать, что он княжий сын.

– Как? – не удержалась настоятельница.

Соломония чуть подумала, но все же усмехнулась:

– Знак есть на теле такой, как у покойного князя был.

Они еще долго разговаривали, никогда прежде старица Софья не беседовала о своей жизни, о поломанной судьбе, о сыне. Не утерпела настоятельница, задала еще один вопрос:

– Неужто ты не догадывалась, что князь задумал про тебя?

Соломония тяжело вздохнула:

– Господь ему судья! Видела я все, да верить не могла, что любимый муж вот так предать может. Ладно бы просто сказал, что другую взять хочет, я бы сама постриг приняла, думала об этом, чтоб его освободить. А тут… после стольких лет молений Господь наконец дитя дал, а он даже поинтересоваться не сподобился, все Шигоне поручил! Позорили всяко, мол, волхованием занималась. Брат мой тоже хорош, наговорил, чего и не было вовсе…