ЛОЭНГРИН
Не ищи золотого ключа; В тихой комнате тлеет свеча. В дальней заводи плещет волна. А в стекле голубого окна Древних магов трепещет звезда, Как во сне. Не пытай меня, не пытай! Я приплыл голубою стезей, Белым лебедем челн был влеком, Несказанная радуга тайн Засияла над горестной тьмой, Над бесцельным жизненным сном. Я тебя за собой не зову. Имя в тайне пребудет мое: Коль откроюсь, сердце твое Ужаснется – и я уплыву. Я исчезну, как легкий сон. Ночь услышит твой плач и твой стон, Только в небе увидит луна Борозду золотого челна. Белый лебедь расплещет крыла, Голубая волна запоет, И безмолвный откроется храм, И в сиянии звезд без числа Чаша жизни в ночи процветет, Недоступная смертным очам. 1925 «Бледной Силены лобзания…»
Бледной Силены лобзания Сердце пронзают, В зеркале вод сочетания Обликов сладостных тают. Облако тонкое, дальнее, Ты ли стезей неземною Лунной свирели печальнее Тихо скользишь надо мною? Маревом легким не скроешься, О златострунное, В солнечном сердце покоишься, Сонное, лунное. «Белые, бесшумные березы…»
Белые, бесшумные березы, Белый, чуть туманный день. Над водой склонившиеся лозы Легкую колеблют тень. Жил ли я, боролся ли, томился? Всё опаловой сокрыто пеленой. Я б хотел, чтоб кто-нибудь молился, Плакал бы тихонько надо мной. Чтоб, мешаясь с горечью свирели, Вновь ко мне от канувших годин Долетал лишь тихий запах прели Старых яблочных куртин. 1922 ОБНОВЛЕНИЕ
Как слабых тянет бездны зев, Меня влекут и мучат выси. И он – Архангел, Дух и Лев – Ко мне явился в Танаисе. Я пал, боясь, как человек, Его увидеть свет и лики, Но поднял он меня и рек: «Я здесь по манию Владыки. Еще не грянул грозный Свет Над воспаленным алым миром, Но ты изрек святой обет Пред Древом, Ликом и Потиром. Всё в бездне. Дни темны и злы, Но жди, но жажди обновленья. И знай, что Свет не встретит мглы, Что Бог не терпит дней паденья». И вот надежду для людей Несу путем вседневной боли, Поняв, что в мире нет святей Господней Непреклонной Воли. 1923 ПРИСНОДЕВА
Вдали смолкают пушек жерла. Ты снизошла в усталый ад. Ты над безумием простерла Свой тиховейный синий плат. И вот над бездной трехаршинной, Друзей пожравшей и врагов, Над безысходностью звериной – Звездисто-огненный Покров. И в синеве твоей просторной Яснеют храмы и дворцы, И по дороге вечно торной Идут седые чернецы. 1924 МОЛЛЮСКИ
И в этих массах скользких, еле связных, Скользят сознанья сны. Средь водорослей, мхов разнообразных, В мерцаньях глубины… Мы ближние, мы крайние ступени, Сужденные земным. И ведомо ль, какие сходят тени, Скользят по ним? И сможем ли, нарушив тяготенье, Отторгнув цепь существ, Сами собой в сияньи отрешенья Восстать над сном веществ? 1925 СВЕРШЕНИЕ
В одиночестве новых Египтов, В странной сутолке чисел и масс, Позабытых пророческих скриптов Всё мне слышится вещий глас. Апокалипсис – темная книга – Приоткрылась из-за афиш, Всё мне видятся крест, и вериги, И святые из призрачных ниш. Будет час – о, я знаю, знаю: Различая Радость и персть, Как невесту, я жизнь повстречаю, Как жену, я узнаю смерть. Только в грохоте автомобилей Оправдание я ли найду? Вижу – кары от скуки и пыли, Братья, братья бредут в бреду. Будет час. Всё померкнет. Странно Кто-то вздрогнет и вскрикнет вдруг. И охватит душу нежданно Непосильный цепкий испуг. Кто-то будет кричать о Боге, Кто-то будет рычать, как зверь, Перекрестятся все дороги, Распахнется последняя дверь. И в кафе, где кричат прейскуранты О забвении кратких минут, Зарыдают модные франты И впервые к Творцу воззовут. Все наречия смолкнут мгновенно, Только шелест миллионов губ; Лишь горят и гремят над вселенной Миллионы ангельских труб. Над голодными злыми полями, Над простором, где ужас поник, Над безумными городами Воссияет Единый Лик Только те, для кого осиянно Вечной Радостью всё Бытие, Будут снова взывать: «Осанна. Да приидет Царствие Твое!» КАПИТАН НЕМО
Юрию Бек-Софиеву И небо, небо вечно немо. Вверху, внизу, вокруг – вода. Я, капитан подводный Немо, Жду гибели всегда, всегда. И кто мои расторгнет узы? В подводной лодке я один. За люком чудятся медузы, Струятся чудища глубин. Колышется сырая глыба, Меняя зыбкие черты, И феерические рыбы Глядят, разинув жадно рты. Пусть цели нет. Лишь колыханье Свободно избранных путей При электрическом сияньи Мной сотворенных в бездне дней. Куда, куда теперь направит Свобода вольное весло? Квадраты стен и духа давит Законных атмосфер число. Там, на поверхности, цветенье Лимонных рощ и женских ртов И жизни смутное движенье Пустыни людных городов. Но я, безумный навигатор, Презрев людей и небосвод, Сломал в гордыне регулятор, Влекущий на поверхность вод. И дни мелькают, словно рыбы, – Один, одни в моем гробу, Иные чудища и глыбы Скользят, гнетут припав ко лбу. Любезный ужас зреет в мраке. Я знаю – в безднах глубины Меня охватит скользкий кракен, Кошмар, мои томивший сны. И затрещат обшивки лодки Под студенистым колпаком, И смерти страх застынет в глотке Кроваво-матовым комком. Погаснет лампы свет искусный, Замрет бесцельный стук машин, И поцелуй приникнет гнусный Присосков чудища глубин. Борьба бесцельна. Словно туша, Паду в бессилии, немой. И смерть текучая задушит Последней душною волной. Но нет! Одна надежда бьется: Сквозь толщу многоверстных вод Бессмертно-Некое прорвется Туда, где вечен небосвод. «Взволнованной души сыздетства вечный лекарь…»
Е.В. Аничкову Взволнованной души сыздетства вечный лекарь, Кто тень твою с моей в веках навек связал? Мне помнится, что я в Михайловском бывал, Как Дельвиг некогда и славный Кюхельбекер… И пляшет пламя вновь. И плачет за окном Борей осенних нив. Что ж, скоро снег и сани, – Вот кружки пенятся весельем и вином, Но сказку про Балду нам не доскажет няня. С улыбкой верно ждешь: восторженный пиит Громокипящие стихи возопиит. Вот музы нежные склоняются. И странно Поникла младшая, стыдясь сестры большой. Замолк. Ответа жду. И крепнет голос твой, И полны сумерки виденьями романа. 1924, Татьянин день ЭЛЕГИЯ
Эрато нежная, в кругу твоих сестер, Не внемля им, ловил твой грустный лепет. Полуопущенный любил невнятный взор И сердца жаркого чуть ощутимый трепет. Средь поздних цветников не раз тебя встречал С улыбкою и скрытной, и томящей. И лира плакала, и голос твой звучал, К Нетленной Радости сквозь скорби уводящий. Слезу твою мешала ты с моей, От всех сокрыв фатой твоей печали, Уста бескровные средь дедовских аллей От ранних лет томили и ласкали. Я не делил вакхических забав, Восторгам их и тайнам безучастный, Меня манил в святую сень дубрав Далекий голос, девственный и страстный. Томлением твоим теснилась грудь моя. Невыразимые внимал душой сказанья И несказанное пленял невольно я В преобразах и мерных сочетаньях. Август 1923 ТЕЗЕЙ
Зелень святая вечного лавра Увенчает кудри мои. Я победил и поверг Минотавра, Вековечный ужас земли. Пламенный воздух глотая жадно, Извиваясь, он жаждал ожить. Кончено. Где же твоя, Ариадна, Путеводная тонкая нить? Сколько погибло в бесцельном круженье! Лабиринта немые рты Их поглотили. В неравном боренье Необорна мощь пустоты. Кости хрустят под усталой стопою. О, истлеет ли вечный мой лик? Здесь умирал, поглощенный тьмою, Их усталый слабеющий крик Словно врата – незаметная дверца; Осиянно, радостно жить. Пал Минотавр. И от сердца к сердцу Непрерывно – тонкая нить! Вновь неизбежное встало и рдеет, Не сорвется с уст моих стон. Вот она в спутанном мраке алеет – О надежда вечных времен! «Ветер, ветер задувает свечи…»
Парки бабье лепетанье…
Жизни мышья беготня…
А. Пушкин
Ветер, ветер задувает свечи. Черны, черны тени ближних чащ. В закоулки, в душу глянул вечер. Музыка иль муз далекий плач. Траурный тяжелый полог Проницает звезд бессильный свет. С полированных старинных полок – Тени тех, кого уж нет. Входят сны и шепчутся чуть слышно, По углам синеют и дрожат. Явь их странна. Словно балку мыши, Скорби сердце гложут… и шуршат. Спи, далекая. Во сне мы всё простили. Над тобой склоняюсь, как в бреду. Завтра, завтра в светлый час бессилий Встретимся, не вспомнишь… и уйду. О душа, твои безумны речи. Жизнь – неверная любимая жена. Душно, душно, ветер тушит свечи, Звезды… души… Тишина. АДРИАТИЧЕСКИЙ ЦИКЛ (1925-1930)
ПЕПЕЛ
Как пепла горсть, чиста моя печаль, Как пепла горсть, легка. Тоске тщедушной более внимать Я не хочу, Ни воплям исступленным Отчаянья, Ни бледному похмелью Сомнения. Довольно. Претворилась – И на протянутых моих ладонях Жемчужный пепел Вижу, Пепел дымный. О ветер подневольный, Развей души моей свободный дар, – И в чащах, Осенних, легкошумных чащах, И в поле чистом, и на кручах дымных Восстанут призраки испепеленных лет, Беспамятных летейских берегов, И скрытные приснятся людям сны, Печальные и легкие… 1930 ПОСЛЕ ГРОЗЫ В ДУБРОВНИКЕ
Гроза прошла. Лишь на море, вдали, Еще вскипают горькие пучины И брызжут пеной, сокрушить не в силах Стен византийских серое кольцо. И ветхий город на утесах черных Всё так же дремлет и сквозь дрему слышит Романских колоколен тихий звон. Еще душа полна стенаний Ветров грозящих и строптивых волн И ужасом рокочущего грома; Еще тревожны в ней воспоминанья Всех опьянений, буйств и мятежей. Там волны бились, и мрачилась твердь, И черный смерч порывисто крутился, Как дервиш исступленный, возомнивший Небесное с земным соединить, И бледный парус судорожно бился, И кормчий гибнул… Сквозь виноградный трепетный покров Гляжу я вниз с террасы вознесенной На зыбкий склон, оливами покрытый, На облака, на горные вершины Бесплодных гор, где лепятся лишь сосны, Зеленые и рыжие, как косы Наяд приморья и нагорных вил. Гляжу вокруг, и сердце бьется ровно. Святить тишь; уединенье – благо. Да, миновали ярости стихии, И радость уцелевших совершенней. Он устоял, мой стройный кипарис, Убогого жилища сторож верный, Окрест всех выше, и стоит омытый, В лазури просветленной торжествуя, Лишь содрогается от капель тяжких Иль дуновенья стихнувших ветров. Так суждено. И радостно мне думать, Что я один стою пред бесконечным, Где возрасти мне рок определил, Как этот кипарис, и содрогаюсь От трепета смирившейся стихии Иль шелеста и шепота подземных Ключей и душ, со мною сопряженных, И молча жду губительных перунов, Чтоб молнией оделся пленный дух, И в преисподнюю огнем проникнул, И снова вспыхнул беззакатным Солнцем. 1928 ВЕЕР
Я давно не ведаю услады. Дни изгнанья, чем вас помянуть? Повторяю песенные лады, Позабыв мой безотрадный путь. Утихает ветер из Сахары, На зубах еще хрустит песок. Сонный город, призрачный и старый, Забывает пламенный Восток. Всё синей лазурный сон Ядрана, Безнадежней кручи голых гор, И душа раскрылась, словно рана, И туманней утомленный взор. – Я с моей тоской одна на свете. – О душа, не сетуй, не спеши: Видишь веер, бабушек наследье, Из саратовской глуши? Век прошел, как, баловень чембарский, В Персию богатую влеком Службою или хандрою барской, Прадед мой покинул мирный дом. И в сапфирных небесах высоко Запылал над ним златой Коран, – Он узнал томления Востока, Жар и негу осиянных стран, И тоску, и трепет караванов, И базаров суету и лень, И тихоглаголющих фонтанов Влажную и радужную сень… В темной лавке, где так звонки плиты, Где тревожный мускус и сандал, Сто туманов важному шииту, Верно, он за этот веер дал, Чтоб среди сугробов и метелей Колыхались пальмы и цветы, За муслиновой дымкой пестрели Солнцем упоенные сады. Кто поймет наследье родовое? Принимаю каждый малый дар. В каждой капле зелье роковое, В каждой искре буйствует пожар. Может быть, душа и не слыхала То, чего нельзя вовек забыть. Веет, веет хладом опахало – Иль не петь, не чувствовать, не быть. 1929 ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕ
Крик внезапный петухов Нарушает мир окрестный. Там, средь сонных облаков, Медный шар несется в бездны. Всё грозней глубокий гул, Дольный ропот, горный гомон. Кто-то молнией хлестнул И швырнул с разбега громом. И разнузданный тиран Потрясает основанья, Возмущает океан, Громоздит на зданья зданья. Расседаются дома, Ударяют оземь крыши. Расползлися закрома, Сторожа бегут и мыши. Нищий с алчною сумой И банкир скоробогатый Сочетают смертный вой, Смертным ужасом объяты. Очистительный обряд Ты ли вновь свершаешь, Майя, Подвенечный свой наряд В буйной страсти раздирая? Июнь 1927, Дубровник ДАЛМАТИНСКАЯ ЭЛЕГИЯ
Непобедимая Армада облаков Плывет торжественно над Адрией ночною, Над безнадежностью безлюдных островов, Над этой жесткою и голою скалою. Пусть легендарных звезд давно угасший свет, Мерцая, серебрит гордыню смутных палуб, – Я утерял давно надежды первых лет, И сердцу скорбному не надо вещих жалоб. К чему стремишься ты, строптивая душа? Иль, снова возмутясь, верховной ищешь власти? Зачем твой скрытный взор, волнуясь и спеша, Стремится разгадать мелькающие снасти? Они – видения томительного сна. О, пристальней взгляни, их стройный очерк тает. Лишь чуткой ощупью незрячая луна По сонным берегам, бессонная, блуждает. 1929 ЦИРЦЕЯ
Стенанья сирого сирокко Да хищный крик приморских птиц, И тягость избранного рока, И это море – без границ. Мой остров скуден и затерян, Но полон вещих голосов: Пифийских дымчатых расселин, Над безднами встающих снов. Своею волею окован, Безбрежность назвал я Судьбой. Я сам, Цирцея, зачарован Самим собой, самим собой. 1930 РЕКВИЕМ
Да, душны дни, а ночи тупы. Лишь разум, кропотливый крот, Ходы подземные ведет. К чему? О, не дрожите, губы, Умолкни, оскверненный рот! В твоем молчаньи непритворном Пророческий услышат зов. Будь гробом и простым, и черным Среди повапленных гробов. 1930 «Не говори о страшном, о родном…»
Л. М. Роговскому Не говори о страшном, о родном, Не возмущай мои тысячелетья, Ещё болею повседневным сном, Которого не в силах одолеть я. Так средь азийских кочевых племен Плененному наречием гортанным Заложнику певучий снится сон О языке родном и богоданном. 1930 ЗАВЕТНАЯ ПЕСНЬ
Л. М. Роговскому Как над морем летят облака, Так над вечностью мчатся века. И приходят, уходят, и снова спешат, Роковой ускоряя возврат. Только тот, кто не спит, кто вступил в договор С неизбывными духами гор, И глубоких морей, и бескрайних равнин, – Будет в мире не раб – властелин. И пред ним разомкнется отеческий круг Зачарованных встреч и разлук. И он будет беспечен и вечен, как свет, Улыбаясь течению лет. 1930 «Шестикрылая мучит душа…»
Шестикрылая мучит душа Безнадежно двурукое тело. Дальнозоркое сердце, спеша, Покидает родные пределы. Разум мерит вседневный обман; Прорастает сознание глухо. Только знаю – придет Иоанн, Переставить светильники духа. 1930 САДЫ ГЕСПЕРИД
Страна, где древний стережет дракон Запретные плоды, где длится сон Любовников развоплощенных, Окружена кольцом ревнивых вод, Из памяти смущенной восстает; И слышу лепет волн бессонных, И вижу тени светлых колоннад, Пылающий, торжественный закат, Садов вечерних очертанья. О, сколько раз я жил и умирал, О, сколько раз, бессильный, забывал Перстов легчайшее касанье. Созданья странные, опять меня Дыханьем опаляете огня, Даете мне плоды златые. Приемлю ваши страшные дары, Приемлю сладость жертвенной игры И ваши страсти родовые. «Торжественную, избранную скудость…»
Торжественную, избранную скудость Возлюбленных полей Как позабыть? К чему иная мудрость? Иных земель елей? Меня тоска сжигает родовая, И путь окольный – пуст. О да не минет чаша роковая Усталых уст. 1929 «О жизнь, бесцельный подарок!..»
О жизнь, бесцельный подарок! Путей не найти назад. Только безжалостных парок Дрожащие прялки жужжат. Иль в эти суровые нити, В пряжу медлительных дней Вплету огневые нити Воли моей? Дважды дано нам родиться! Как мне дрему земли побороть? К форме, что мыслит Господь, Дух возмущенный стремится. 1930 ЭДЕМ
1 Когда в изнеможении лежит Весь мир, и ты, и всё, что сердцу мило, И поглощает мрак оледенелый Пожарища, в тот предрассветный час Смывают воды нового потопа Твои дела. И утром ты увидишь Средь облаков, на небе бездыханном, Архангела с пылающим мечом. О, как печален взор неумолимый Стоящего на страже у дверей Земного Рая… 2 Вокруг земли я помню океан, Где вечно волны катятся, рыдая, И разве птица крикнет, пролетая, О тишине обетованных стран. Там средь валов в неумолимом танце Проносятся обманчивой чредой Зловещий Летучие Голландцы. Лишь раз в сто лет за призрачной чертой, Когда яснеют очи океана, Видна страна, светла и осияна. Там тишина, как девушка, вздыхая, Рукою любящей корабль обнимет твой. И вдруг поймешь – архангел огневой Меч опустил пред древней дверью рая. 1929 ПОДРАЖАНИЕ «ПЕСНИ ПЕСНЕЙ»
Подоприте, яблони, меня, Поддержите, травы полевые. Жалом уязвленная огня, Слышу колесницы боевые, Храп коней и пламенную рать, И трубы разгневанной призывы. И хочу, и не могу бежать, – Веют, веют огненные гривы. Только душный хмель садов Твоих Вкруг меня, и смертное томленье. Где Ты, повелитель и жених? Только вихрь кружится в отдаленьи. Я ль пойду, блуждая, как во сне, Древнею дорогой безотрадной. Тонкий пепел пал на сердце мне, Волосы развеял ветр прохладный. В вертограде Вышнего отца, Знаю, знаю, ждет меня любимый, Кто связал и развязал сердца, Кто горит и жжет, неопалимый. Жажду, жажду огненного дня, Размыкаю дали голубые… Подоприте, яблони, меня, Поддержите, травы полевые. 1929 ИЕЗУИТСКАЯ ЦЕРКОВЬ В ДУБРОВНИКЕ
Уподобимся мертвым. (лат.).
Игнатий Лойола
Облаками свод небес украшен, Даль спокойна и ясна. Сквозь прозрачные аркады башен Голубеет синяя волна. Вновь со мной эпические музы И печаль средневековых стен. В лабиринте улочек Рагузы Вижу храм, где прошлым бредит тлен. О, по обмелевшим водам веры Плоскодонное, надежное судно! Здесь не виснут цепкие химеры, Здесь Бернар не жег. Но всё равно Ты войдешь в триумфе пышной фрески На плафоне винно-золотом. Ты увидишь профиль хищный, резкий Иберийца с каменным крестом. Ангелы (иль пухлые амуры?) Час победы громко вострубят. Шествуют торжественно авгуры, Корчится барокко колоннад. И мелькают тени в лихорадке. О Тибулла нежная латынь! – Всё звучит какой-то голос сладкий, Словно глас пророческих пустынь: «Изнемогшие придите чада, Истомленные грехами всех дорог. Здесь сиянья, лики и прохлады, Снисходительный, понятный бог. Вероятное мы истолкуем верно, Мы развяжем, свяжем и простим, Мы прощаем слабости и скверны, Поспешая к малым сим». Пламенники вспыхивают тускло, Вкруг Мадонны сонм теней, И втекают в мертвенное русло Все тревоги многотрудных дней. Только там, за древними стенами, Слышишь – бьется буйная волна, Ветр приморья спорит с облаками, И душа свободою пьяна. Выйди в порт – там со всего Востока Собралися корабли. Дышит грудь уверенно, глубоко, Черный парус чудится вдали. Всё властнее древний бред стихии – Призраки качаются галер. Может быть, сюда из Византии Некогда усталый Агасфер. Оживая, шепчутся преданья С недоверчивой волной. Египтянка шепчет предсказанья, Сгорбившись над маленькой рукой. И над рокотом пучин склонившегося Влаха Недоверчиво следит, завидя с моря град, Хищного поклонника Аллаха Дальнозоркий суеверный взгляд. 1926 LA GENTILISSIMA
Е.Л. Аничкову О, язык давно прилип к гортани, И в груди иссох предсмертный крик. Средь неясных форм и очертаний Долго шел, скрывая смертный лик. Вышней розы тайны совершенны. Запада упорный пилигрим, Я узнал видения Равенны, Голосом пророческим томим. Тайные раскрылись сердцу двери, Пелена упала с глаз слепца, И прошел, как призрак, Алигьери С тенью славной вещего певца. Всё слилось в одном победном кличе, Бытия распутался клубок. Ясен смысл обманчивых обличий: В синем небе образ Монны Биче Всеобъемлющ, ясен и глубок. ПЕТРАРКА
Е.В. Аничкову Ни да, ни нет… Один на грани двух времен… Уж посетила смерть апрельскую долину И голос Туллия померкнул. К Августину Склонился гордый дух, бессмертием смущен. Где Капитолий, Рим, восторг и плеск племен? Всё низвергается в беззвездную пучину. Чрез сотни лет один на грани двух времен Стою, охваченный сомненьями, как он. О Боже, истина и красота – одно ли? Ни да, ни нет… 1923 «Над тихой Адрией осенней…»
А. Дуракову Над тихой Адрией осенней Чистосердечный смех богов. И хмелем солнечных видений Небесный зыблется покров. Вскипают, плещутся тритоны, – И вот упругая волна Трезубцем гневным Посейдона В наяды плоть превращена. Душа летит огромной птицей Над празднествами нереид, Спеша простором насладиться, В лазури радостной парит, Отвергнув жребий свой невечный, В сияньи изначальных слов Звучит, как смех чистосердечный Адриатических богов. 1929 АНКОНА
Оранжевый парус – в пол-небосклона – Диск лучезарный дня сокрыл. И я увидел тебя, Анкона, При первом блеске вечерних светил. Там, надо мною, янтарно-лиловый Полог бледнел небесной парчи. И город мерещился средневековый, И в стеклах собора умирали лучи. И в каменных доспехах молодой кондотьере На гранитной гробнице в притворе лежал. А вокруг романские грозили звери – Оскалом клыков, остриями жал. О, блаженство почить пораженному роком – Ничего не надо, никого не жаль – В приморском соборе на холме высоком Где лампады колеблет Адрии маэстраль. Осушив до дна безнадежности чару, С улыбкой предсмертной глядеть, как скользит Огромный оранжевый парус К закатным садам Гесперид. 1928 «Голубая дымка окарино…»
Голубая дымка окарино Тает в венецейской тишине, Или улыбнется Палестрина Траурной гондоле, и весне, И случайным, робким, нищим звукам У благословенных берегов, Чтоб на миг невоплощенным мукам Даровать бессмертие богов. 1929 «Утерянная солнечная Хлоя…»
Утерянная солнечная Хлоя, Всё ближе небо пламенного лет; В моей душе пылает, словно Троя, Твое лицо. Но нет мольбе ответа, Но голос мой в морских просторах тонет, Но губы тщетно ищут губ прохладных И тела гибкого. Лишь ветер гонит На север дикий от утесов жадных. Приморский ветер. Верно эти песни Он донесет к тебе, он не обманет. И странно дрогнут утренние тени У ложа твоего. И в полумгле предстанет Твой скорбный друг. И, плотью облаченный Мечтания, останется с тобою, Ловя губами лепет полусонный, Пока заря не встретится с зарею. 1929 РИМ
Вячеславу Иванову
I. Ночь Сивиллы
Вечный город новых откровений, Нищих улиц, царственных пала, Непоколебимых преступлений, Мировых стяжаний и утрат. Сколько раз, в твоей ночи блуждая, Я внимал из лабиринта снов, Как растут, волненье порождая, Вихри отзвучавших голосов. Чуждые смеются в нишах боги, Чудится журчание наяд, Купола, торжественны и строги, В небеса кристальные глядят. Прихотливы, мрачны, странны Лики потаенных площадей… Брызнут струи звонкого фонтана, Словно слезы из очей. И тогда у двойственных пределов Выступит из темноты, как встарь, В синих рощах замок тамплиеров Или митраический алтарь. Только ранним утром на колонне Ты увидишь Вещую Жену – Приснодева в заревой короне Попирает змия и луну. II. Офорт
Здесь играет пастух на свирели, Древней песни позабыв слова, Сквозь развалин призрачные щели Пробивается трава. Тонкорунные пасутся козы И глядят глазами злых химер. Цепкие колеблет ветер лозы На обломках плит – S.P.Q.R. Вдалеке, у строго портала, Пиний одинокая чета. Что мелькнуло – тень ли карнавала Или просто вздорная мечта? Там, под аркою, купцы иль маги? Сухощавый юный кардинал В раззолоченной тяжелой колымаге По булыжникам прогрохотал. Улеглася пыль, и Латерана – Радуйся! – поют колокола. Дымный Веспер пьет струю фонтана, И пророчит сонно мгла; И как будто медь во мне рыдает, Словно кто-то в стынущей тиши Острием упорным проницает Тонкий воск недрогнувшей души. III. КОЛИЗЕЙ
Здесь кровью изошла мечта О мире царства мирового. Стою один в тени креста, Наследник ужаса былого. Восставший в небе Дискобол Швырнет в мой крест луною медной, И отзовутся холм и дол Осанной демонов победной; Совиный вопль и лисий лай, И вой встревоженной волчицы… Всё замерло; лишь неба край Смущают беглые зарницы; Лишь чудится – среди разрух, Полусмесившись с рыжей глиной, Отсталый демон или дух Встает осклабленной руиной. Вдали, над мороком теней, Там, над ареною позорной, Как бы победней и ясней Сияет крест – нерукотворный. IV. Вилла Фарнезина
Воздух полон голубиных крылий. Так лазурь чиста и глубока! Облака легчайшие проплыли, Облака. Или с плеч улыбчивой Киприды, Голуби, слетелись вы ко мне? Чтоб душа забыла все обиды, Отдалась нечаянной весне, Чтоб она неслась стезей прозрачной, Изошла бы пламенной грозой Там, над рощей миртовою, брачной Просиявшею красой. «Я помню царственное лето…»
Вячеславу Иванову Я помню царственное лето, Прохладу римской ночи, день В сияньи юга, в славе света, Нещедрых пиний сон и тень На Виа Аппиа. Казалось В библиотечной тишине, Что прошлое живет во мне, И с будущим оно сливалось В бессмертный гимн. И голоса, Мной узнанные, прозвучали. И слепли смертные глаза, И эти руки ощущали. Движенья крыльев. Робкий стих, Едва за ними поспевая, Их сковывал. В словах твоих – В терцинах дантовского Рая – Благую весть услышал я На башне в час ночного бденья И получил благословенье Для творческого бытия. И мнилось – падает завеса Явлений смертных, мертвых слов, И вижу грозный лик Зевеса, Отца поэтов и богов. ФЛОРЕНЦИЯ
Пересохший, чуть течет Арно. Летний зной – Тосканы властелин. Золотое небо лучезарно Над усталой зеленью долин. Утро флорентийское так нежно. Что пленит твой изумленный взор? Ты опять с надеждою утешной Входишь в злато-розовый собор. Слышишь жизни позабытой, новой Легкое дыханье, трепет сны, Словно разверзаются покровы Небывалой радостной весны. И в ином, торжественном обличье Здесь, среди видений и камней, Ты услышишь поступь Монны Биче, Ты увидишь радость первых дней. И, как стон пастушеской свирели Средь апрельских ясных тополей, Улыбнется юный Боттичелли Вечною улыбкою своей. УЛЫБКА СВЯТОЙ АННЫ
Исходит сном ломбардская страда, – От синих чащ опаловые дымы Зубчатые сокрыли города, И облики земли неуловимы. И в этой дреме полдня голубой Мне снится лик мучительный и странный – Как Леонардо, вижу пред собой Улыбку скрытную блаженной Анны. Двузначащая в глубине таит Уступчивой Киприды обещанье, В ней сладострастье огненное спит И ангельской любви обетованье. Пронзает тело радостная дрожь, Мои уста змеит улыбка рая, И чувствую – земная меркнет ложь, И верую, душой не постигая, Что каждый миг моей любви святей, И в грешной неге смертного объятья – Предчувствие божественных страстей, Улыбка Непорочного Зачатья. 1931 СВЯТАЯ КЬЯРА
Рассеялись земные чары, Любовью вышней грудь полна. И нежный голос светлой Кьяры – Как лютни ангельской струна. Ей снится летнего Ассизи Вечерний сладостный покой, В алмазной непорочной ризе Небесный полог голубой. Всё отошло, всё отступило – И стыд, и страсть, и страх суда. Так не пылало, не любило Земное сердце никогда. И, весь тернистый и смиренный, Встает недолгий путь земной. Брак освящается нетленный Неопалимой Купиной. Горе молений ароматы, Исчезла грешная мечта. Горят кровавые стигматы, Как розы райские Христа. 1931 В ПАРИЖЕ
