Горькая звезда

Какое-то время ариссарра размышлял, как такое могло случиться. Каменный диск был очень прочен, хотя, конечно, он мог быть поврежден ударом метеорита или подвижкой планетарной коры. Однако место, где находился диск, не отмечалось высокой тектонической активностью, а что касается попадания метеорита, то вероятность такого события была ничтожно мала: за все тысячи циклов существования ключ-камней такого не случилось ни разу. И тем не менее диск-камень был расколот, что привело к необратимому разрушению ментального концентратора. Характер повреждения наводил на мысль, что тут могли быть замешаны разумные существа, но какие именно? Неужели Следящие узнали о наследстве кремнийоргаников и решили его уничтожить? Вот только вряд ли они прибегли бы к столь примитивным методам — те, что способны разрушать целые планеты, могли бы с легкостью дематериализовать каменный диск, полностью и бесследно. А если старейшины ариссарра решили по каким-то неизвестным Карраху причинам закрыть этот мир для проникновений, они сначала предупредили бы и отозвали всех своих сородичей, находящихся здесь, а не бросали бы их в чужом мире на произвол судьбы — без помощи камня-концентратора Каррах не мог даже послать зов о помощи. Теоретически камень могли разбить туземцы, коренные обитатели этой планеты, — рядом с ключ-камнем вырос уже целый город, кишевший этими белковыми организмами, — но оставалось непонятным, зачем им это понадобилось. Ариссарра не мешали аборигенам и не причиняли им вреда (разве что ненароком). Более того, Каррах знал о том, что его сородичи контактировали с людьми — так называли себя жители этого мира — и передавали им знания, приносившие последним немалую пользу. Непонятно — кто же станет засыпать источник, дающий живительную влагу? Значит, все-таки случайность? Может быть, может быть…

Но вскоре недоумение молодого ариссарра сменилось встревоженностью — сначала легкой, но постепенно усиливавшейся. Каррах осознал всю серьезность своего положения: путь домой был закрыт — наглухо.

Изощренный разум вселенского странника перебрал возможные варианты действий. Ключ-камень был не один — Каррах об этом знал, — значит, надо найти другую дверь, которая откроется. И сделать это надо побыстрее, пока ариссарра полон сил: закрывшийся проход не только сделал невозможным возвращение Карраха в родной мир, но и отсек его от пищи — от привычной свободной энергии, которой изобиловал мир его сородичей. И Каррах двинулся в путь.

Он перемещался по холмистой местности, огибая массивные препятствия и насквозь проходя незначительные. Ариссарра не обращал внимания на попадавшуюся ему живность — она его не интересовала, а хищники, хоть и ощущали присутствие Бестелесного, ни в коей мере ему не угрожали — они были бессильны перед существом, лишенным плоти. К тому же звери чуяли что-то неведомое, это внушало им безотчетный страх, и они спешили убраться с дороги пришельца из иного измерения.

Каррах шел день за днем, экономя медленно убывающие силы — в этом мире не было источников свободной энергии, а местная цивилизации была еще зачаточно-примитивной: о ядерных реакторах не могло быть и речи. И по мере того как ариссарра слабел, в нем росло раздражение, переходящее в неприязнь, — в неприязнь к голубому небу, преломлявшему свет звезды, согревавшей эту планету; к структурированной белковой органике, именовавшейся растительностью и по большей части имевшей зеленый цвет, к многообразным подвижным комочкам биоорганической слизи, без конца пожиравшим друг друга, и в острую неприязнь к тем из этих комочков, которые были наделены искорками первичного разума, — Каррах подозревал, что аборигены этого мира все-таки причастны к разрушению концентратора. Ариссарра мог бы устроить туземцам избиение — их жалкое оружие не могло причинить Бестелесному никакого вреда, — однако холодный разум вселенского скитальца подсказывал, что это бессмысленно: виновников, если таковые были, найти и покарать вряд ли удастся, а затрата энергии на массовые убийства окажется невосполнимой. И Каррах проходил мимо людских поселений и городищ, не задерживаясь.

Но росла в нем тоска по материнскому миру, где по изломанным серым скалам текли багровые ручьи радиоактивной лавы, а с черного неба безатмосферной планеты лились потоки жесткого излучения, в которых так любили купаться юные ариссарра. «Неужели я никогда не вернусь домой, — спрашивал себя Каррах, — и никогда не войду в триаду, чтобы продолжить род?» Мысль эта была невыносимой, и пришелец напрягал всю свою волю, чтобы не впасть в обессиливающее отчаяние. «Нет, — говорил он себе, — я буду бороться до конца, и я найду способ вернуться домой, даже если для этого мне потребуется превратить весь этот мир в мертвую выжженную пустыню». И он шел и шел, внимательно слушая окружающее пространство в надежде встретить кого-нибудь из сородичей или найти другой камень-концентратор.

Каррах не считал дней и ночей, наполненных тщетным ожиданием, но всему на свете приходит конец: пройдя по лесам, просочившись сквозь горы и пронесшись незримой тенью над водами Серединного моря, насыщенного растворенными солями, ариссарра оказался в жаркой стране, где горячие пески пустынь рассекала могучая река. И там, среди древних монументов и каменных пирамид, Каррах уловил слабый зов: еле различимый голос своего собрата по расе.

Взрывая уплотнившимся телом желтый песок — со стороны это выглядело так, словно по пустыне несся бешеный смерч, — Каррах устремился на зов. Мыслеголос сородича был очень слабым, он то и дело замолкал, однако молодой ариссарра снова и снова его находил. И наконец он оказался среди бесформенных руин какого-то небольшого храма — так здесь назывались культовые сооружения, — почти полностью занесенных песком пустыни. Голос шел из руин; Каррах погрузился в песок, раздвинул каменные обломки и увидел — вернее, воспринял, — бесформенный слабо мерцающий силуэт другого ариссарра, погребенного среди этих древних развалин.

— Кто ты? — спросил Каррах.

— Сородич… — еле слышно отозвался его соплеменник, и непонятно было, ответил ли он на вопрос или просто обрадовался (в той мере, в какой вселенские скитальцы-ариссарра способны радоваться) появлению своего собрата. Найденный был слаб, очень слаб, его аура почти погасла, и Каррах понял, что сородич умирает: звездные странники-ариссарра тоже смертны — любая жизнь, как и все во Вселенной, имеет начало и конец.

— Хорошо, что ты пришел — я смогу рассказать тебе все, что должен рассказать. Меня зовут… — мыслеголос погребенного прервался. — Нет, это не важно. А важно то, что ключ-камень… мой ключ-камень… он разбит…

— Мой тоже, — прервал его Каррах и замолчал: собрат стремительно истекал жизнью, и его нельзя было перебивать.

— Да… так и должно было случиться… Среди аборигенов есть те, кто хочет отсечь этот мир от Вселенной, — я уловил обрывки их мыслей… Зачем — этого я не знаю, мне так и не удалось поймать никого из них и заставить говорить, — но предполагаю, что причина — жажда власти, безраздельной власти над всем этим миром, которой добиваются разрушители ключей. Мой камень-концентратор раскололи люди — это случилось несколько тысяч циклов тому назад. Я застал их за этим занятием и прервал жизнедеятельность их организмов, но я опоздал — они успели расколоть диск. И я сделал ошибку — я не захватил никого из них живым… Я был слишком разъярен и убил всех, кого застиг в этом храме, забыв главное правило расы звездных скитальцев: разум должен управлять эмоциями, а не наоборот.

Умирающий ариссарра замолчал. Каррах терпеливо ждал. Он хотел было передать сородичу часть своей энергии, однако тот почувствовал его намерение.

— Не делай этого, — возразил он. — Мне уже не помочь — я перешел допустимый порог самовосстановления, и мое разрушение необратимо. А сила пригодится тебе самому: чтобы выжить и чтобы отомстить. В этих землях есть еще два диска-ключа, и оба они тоже расколоты. За тысячи циклов, прошедших со дня разрушения первого концентратора — моего, — аборигены-сектанты не теряли времени даром: они искали и разбивали каменные диски. Мы, ариссарра, оказались слишком беспечны — даже с вершины нашей мудрости мы не могли предположить, что кому-то из разумных захочется наглухо отгородиться от всей необъятной Вселенной. Это болезнь разума, сородич… Болезнь, которую…

«Которую придется лечить, — подумал Каррах. — Но сначала…»

— Я рыскал по всем этим землям, — продолжал умирающий, — я искал, но так ничего и не нашел — ни целого ключ-камня, ни разрушителей дисков. Мы, ариссарра, сильны, но не всесильны, а эти… сектанты очень хитры. И я говорю тебе: не повторяй моих ошибок. Иди назад… к своему концентратору… Камень неактивен, но он может служить маяком. Мы, ариссарра, не бросаем своих — собратья придут к тебе на помощь, они найдут способ пройти в этот мир. Жди и береги силы — может быть, тебе придется ждать долго, очень долго. Не трать зря энергию на поиски и на бессмысленные умерщвления здешних дикарей — в большинстве своем они ни в чем не виноваты. Иди, сородич… иди… оставь меня: я сказал тебе все, что хотел сказать…

Мыслеголос прервался. Разум ариссарра, лежавшего среди древних руин, прекратил работать, и его призрачное тело — сгусток мыслящей энергии, которая перестала мыслить, — истаивало и распадалось. Раса вселенских скитальцев не знала похорон: умирая, ариссарра растворялись во Вселенной, становясь частицей плоти Мироздания. Каррах выждал какое-то время — звездные странники знали, что такое скорбь, — а затем описал вокруг развалин храма прощальный круг и двинулся в обратный путь, к своему расколотому ключ-камню. Каррах был согласен со своим только что умершим старшим сородичем, но вместе с тем молодой ариссарра испытал доселе неведомое ему чувство: ненависть, жгучую ненависть и желание убивать. Холодный разум пришельца контролировал эмоции, но Каррах надеялся, что когда-нибудь даст волю своей ненависти. Он знал, что так и будет, и сделать для этого следовало совсем немного: выжить в течение сотен (или даже тысяч) циклов и дождаться. Прожить столь долго при отсутствии привычной пищи не так просто, однако Каррах был уверен, что ему это удастся. «Оказывается, ненависть, может быть очень сильным стимулятором», — с некоторым удивлением подумал молодой ариссарра, мимоходом утопив наполненную людьми утлую гребную ладью, попавшуюся ему на его пути через Серединное море.

* * *

Вернувшись к своему камню, Каррах незамеченным прошел сквозь многочисленные строения города, раскинувшегося вдоль берега полноводной реки. Людей в этом городе было великое множество, но никто из них не заметил Бестелесного — обитатель другого измерения находился вне спектра восприятия человеческих органов чувств. Кое-кто из туземцев — из тех, кого здесь называли волхвами-кудесниками, — почувствовал незримое присутствие чего-то непонятного и забеспокоился, но ариссарра никак не проявил себя на осязаемом уровне, и тревога этих немногих погасла. Ну, потянуло вдруг среди жаркого летнего дня леденящим холодом — бывает. А может, это и вовсе почудилось… А Каррах тем временем углубился в толщу земли вблизи от расколотого ключ-камня и распластался-растекся, принимая наиболее экономичную форму существования: долгое путешествие за море отняло у ариссарра много энергии.

Устроившись под землей, Каррах свел до минимума жизненную активность: он не знал, как долго придется ждать помощи (или возможности что-то сделать самому), и должен был беречь каждую каплю силы. Это было похоже на полусон — бодрствовал только разум скитальца, наблюдая, анализируя и собирая информацию. Каррах смотрел и слушал, хотя его восприятие не имело ничего общего с человеческим зрением и слухом.

Ариссарра изучал людей. Раньше, поглощенный многообразием нового мира, он не обращал особого внимания на местных разумных обитателей — да, суетятся тут какие-то биоорганические создания, и что с того? Их разум еще первичен, равноценный контакт с ними невозможен, а искать среди них продвинутых — этим занимались ариссарра постарше: вроде того, который умер среди руин храма, занесенного песком пустыни. Каррах был еще слишком молод (по меркам своей расы), и его время делиться знаниями с юными расами еще не пришло: он просто путешествовал по мирам, впитывая впечатления и медленно взрослея. И Каррах еще долго оставался бы простым странником-наблюдателем (или ушел бы в другой неизведанный смежный мир), если бы не разрушение ключ-камня, резко изменившее судьбу молодого ариссарра.

Присмотревшись к людям, Каррах нашел их довольно занятными существами и понял, что со временем (если их развитие не будет так или иначе пресечено) они смогут достичь высот и даже занять достойное место во Вселенной. Однако до этого в любом случае было еще очень далеко, а пока Карраха куда больше интересовала своя собственная судьба, и еще — таинственная секта, разрушавшая камни-концентраторы.

Изучая религиозные воззрения туземцев, ариссарра пришел к выводу, что разбиение ключ-камня могло быть связано с установлением здесь, среди этого народа, новой религии, не терпевшей прежних языческих верований. Жрецы новой веры свергли прежних идолов и преследовали идолопоклонников, а вокруг каменного диска, насколько Каррах мог понять, прежде существовало что-то вроде капища древних богов. Но камни в жаркой заморской стране были разрушены раньше, чем появилась новая вера, принятая жителями этого города, и это было непонятно. И умирающий сородич говорил, что разрушители ключ-камней знали об их назначении и действовали сознательно, а не слепо уничтожали символы старой веры. Кто же эти разрушители и где они прячутся, спрашивал себя Каррах, сожалея о том, что у него нет достаточно сил для поиска таинственных сектантов: энергия, необходимая для поддержания жизни межзвездного скитальца, убывала — пусть медленно, но безостановочно.

Шли годы — так здесь называли циклы вращения планеты вокруг звезды. Ариссарра ждал, но его сородичи безмолвствовали: Каррах не получал никаких вестей из материнского мира, и никто из его соплеменников не пересекал межмировую границу. Ариссарра своих не бросают, но могло случиться так, что Каррах остался в этом мире один и след его затерялся — вселенские странники посещают сотни и тысячи миров, и бывает так, что кто-то из них пропадает бесследно. И все-таки Каррах не собирался сдаваться: ему помогала ждать жажда жизни, и еще — его ненависть, которая росла и крепла.

Волны человеческих эмоций омывали призрачное тело пришельца — его восприятие обострилось за столетия полусна-полубодрствования, — и вот однажды (это случилось через два с лишним века после возвращения Карраха к запертой двери и добровольного заточения под расколотым каменным диском) на дремлющего ариссарра обрушилась настоящая лавина людских чувств: ярости, страха и боли. Заинтересовавшись, Каррах перефокусировал свое восприятие — это не потребовало от него чрезмерно больших усилий — и взглянул на город со стороны.

…На окружавшей равнине дымили многочисленные костры, и перемещались толпы людей, восседавших на прирученных животных, которых здесь называли конями. И Каррах быстро понял, что происходит, — это была война, большая война. Ариссарра знал, что войны — обычное явление для варварских рас, еще не вышедших из состояния дикости. Звездным расам тоже было известно это явление, но войны на вселенских тропах возникали только тогда, когда под угрозой оказывалось само существование высокоразвитой расы, причем — как правило — противником выступало полуразумное стихийное проявление или вывихнутый разум (вроде такого, каким был разум кремнийоргаников планеты, уничтоженной Следящими). Во всех прочих случаях (почти во всех) межзвездные конфликты удавалось разрешить без массового уничтожения разумных существ и без разрушения планет. Не так обстояло дело у варварских рас — они воевали непрерывно, улучшая свое существование за счет других племен, грабя их и покоряя, чтобы заставить побежденных работать на победителей. Оружие дикарей было еще примитивным — они прерывали жизнедеятельность тех, кого считали врагами, механически разрушая их белковые тела с помощью металлических колюще-режущих орудий, ближнего боя и метательных, — но число погибших в таких войнах бывало довольно значительным, особенно учитывая общую численность населения варварских миров. Для ариссарра мотивы этих войн были непонятны: сородичи Карраха просто знали, что войны — это неизбежный этап развития и совершенствования разума и что далекие предки нынешних межзвездных странников тоже воевали между собой, и воевали жестоко. И вот сейчас перед мыслевзором Карраха разворачивалась картина именно такой древней войны.

Холодный разум вселенского скитальца быстро оценил шансы сторон. Город был обречен: осаждающие превосходили защитников и численностью, и оснащенностью — у них имелись машины, ломавшие стены и метавшие тяжелые камни и сосуды с горючей смесью. Мужество оборонявшихся могло только затянуть осаду, но не принести победу — это было ясно. Поняв это, ариссарра не испытал ни сожаления, ни горечи — война дикарей ни в коей мере его не касалась, и он не собирался в нее вмешиваться (даже если бы имел силы). Но посмотреть — почему бы и нет? В конце концов, звездные странники познавали миры во всей их многогранности, со всеми их бедами и катастрофами, — добро и зло во Вселенной тесно переплетены и неразделимы. И Каррах смотрел…

Осада продолжалась много дней. Местное светило появлялось и вновь уходило за горизонт, а машины медленно, но верно ломали стены, пробивая проходы, в которые врывались воющие толпы захватчиков. Люди — пронзенные, раздавленные, изрубленные, — гибли сотнями, и молодой ариссарра по имени Каррах вдруг почувствовал терпкий вкус эманации смертных мук, изливавшихся в пространство с каждым последним вздохом умиравших. И не только почувствовал, но и понял, что может впитывать эти муки и становиться от этого сильнее. Ощущение было новым, приятным и неожиданным: Каррах не знал, что он может питаться предсмертными выплесками эмоций гибнущих людей. Один умирающий приносил ему всего лишь малую толику силы, однако они погибали во множестве, и Бестелесный впервые за много лет заметил, как его энергонасыщенность возрастает. Но если так, то, может быть, нужно убить самому побольше местных обитателей и принять их последний беззвучный крик?

Не колеблясь, Каррах почти мгновенно убил ментальным лезвием несколько десятков людей, дравшихся в проломе стены (не делая различия между нападавшими и защитниками города — какая разница?). Однако эффект оказался нулевым — Бестелесному годились только смертные всплески людей, погибавших не от его рук (которых у ариссарра вообще-то и не было). «Досадно, — подумал Каррах, — но не страшно: будем собирать последние вздохи туземцев, яростно убивающих друг друга, — в них недостатка нет». И ариссарра превратился в ментальную воронку, жадно всасывающую последние мгновения бытия воинов и горожан, умиравших на стенах и горящих улицах. Каррах не жалел людей — какое ему до них дело? А он, собрав страшную дань, проживет еще много циклов — ему ведь есть для чего жить.

Кровавое пиршество тянулось долго, и прекратилось оно только тогда, когда рухнул последний храм, разбитый таранами, когда дома превратились в пепел, когда все улицы были завалены телами павших, и когда победители, согнав в толпу пленных, потянулись прочь от опустошенного ими города. А насытившийся звездный скиталец по имени Каррах вытянулся вдоль измерения, притормозил бег своего собственного времени и погрузился в сон сознания — в таком состоянии он мог существовать долго, очень долго…

* * *

Сон Ктулху чуток, древний бог может пробудиться в любую минуту, и тогда явь обернется кошмаром для живущих…

— Я все равно не понимаю, каким образом рассказанное вами касается меня? Космический демон, спящий в подземелье, Батыево нашествие, какие-то сектанты-фанатики… Я-то тут при чем?

— Понимать здесь нечего, князь, — старик чуть шевельнул посохом. — Через несколько лет на твой город обрушится страшное несчастье. Но ты можешь и оттянуть эту беду — лет на двадцать или чуть больше.

— Что за несчастье?

— Существо иного мира наложило проклятье — так тебе будет понятнее, — используя отрывок из священной книги тех, кого он считает своими врагами. Там говорится: «И третий ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая, подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод. Имя сей звезде полынь; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки»…

— Ну, а это тут при чем? — начал сердиться Щербицкий. — Полынь какая-то…

— Сейчас эта фраза тебе ни о чем не говорит, — усмехнулся волхв. — Но поверь, скоро придет время, когда любой атеист, не открывавший Библии, будет без запинки цитировать этот стих из Откровения святого Иоанна Богослова. Потому что «полынь» по-украински…

— …Чернобыль, — закончил фразу Щербицкий. И ему стало страшно, ибо город с таким названием был ему хорошо знаком.

— Да, — старец кивнул, — Чернобыль. Там имеется то, что угрожает твоему городу.

— Как это будет выглядеть? — голос Рюриковича предательски дрогнул.

— Как цепь странных совпадений, — пояснил кудесник, — и нелепых случайностей, приведших к непостижимой беде, которая унесет множество жизней…

* * *

Призрачный сон Бестелесного длился семь веков. За это время произошло многое, но Каррах, выпав из потока времени, ничего не замечал. Почти ничего: часть его сознания не спала и стояла на страже, чтобы в случае необходимости известить и пробудить своего хозяина.

И этот час настал. На земли, прилегавшие к городу, — за семь столетий город сильно изменился, — вновь пришла война, принесшая с собой новые потоки смертных мук. Война сменила свой лик — оружие стало другим, на смену мечам и копьям пришли взрывчатые вещества, выделявшие в ходе быстротекущих химических реакций значительное количество энергии, а воины взяли в руки огнестрелы и пересели с коней на железные гусеничные машины с тепловыми двигателями, — но люди гибли на войне так же, как прежде. Новые завоеватели, пришедшие с заката, не уступали по своей жестокости свирепым кочевникам с восхода и даже превосходили их зверствами, убивая беззащитных женщин, стариков и детей изощренно, целенаправленно и хладнокровно.

Но для ариссарра по имени Каррах водопад последних вздохов, несущий ментальную энергию, означал всего лишь сытный завтрак после долгого сна, и Бестелесный не замедлил подкрепиться. Он принимал агонию солдат, форсировавших широкую реку и гибнущих под пулями, и мирных горожан, погибавших под развалинами жилищ. Пища была обильной, и когда война ушла на закат, Каррах чувствовал себя превосходно. Он отнюдь не собирался пуститься в странствия по этому миру, но сознание его стало ясным и деятельным.

Первый вывод, сделанный ариссарра, был неутешительным. За прошедшие века его сородичи так и не появились, и это означало, что он должен рассчитывать только на себя. На первый взгляд положение было безнадежным — восстановить камень-концентратор Каррах по-прежнему не мог, — однако вскоре Бестелесный отметил и кое-что обнадеживающее. Да, на помощь извне полагаться не стоило, но цивилизация людей за прошедшие сотни лет сильно изменилась: туземцы добились впечатляющих успехов в науке и технике, а раз так, то можно было ждать от них и очень серьезных открытий, которыми смог бы воспользоваться звездный странник.

И Каррах не ошибся в своем предположении: всего через несколько циклов после окончания большой войны, охватившей почти всю планету, на которой застрял ариссарра, он почуял в атмосфере присутствие радиоактивных изотопов искусственного происхождения. А это значило, что аборигены уже овладевают внутриатомной энергией — энергией, способной (при грамотном ее использовании) проломить измерения и проложить Карраху дорогу домой.

С этой минуты пленник бывшего языческого капища — за минувшие столетия оно ушло глубоко под землю — бодрствовал, непрерывно следя всеми своими сверхчувствами за происходящим вокруг. Ариссарра ждал атомной войны — огромное количество энергии, выделившейся при ядерном взрыве, позволило бы ему если и не прорваться в свой мир, то хотя бы дать о себе знать и позвать на помощь кого-нибудь из сородичей. Но войны не было: инстинкт самосохранения людей оказался сильнее их хищнических инстинктов.

Да, ядерная война так и не началась, зато вскоре неподалеку началось строительство атомной энергостанции — ариссарра, по природе своей будучи разумным сгустком энергии, сразу это почувствовал. Появился шанс, который нельзя было упустить.

Карраху не пришлось физически перемещать свое незримое тело поближе к этой станции — он мог дотянуться до нее узконаправленным ментальным лучом. Ариссарра внимательно следил за постройкой, а потом и за работой энергоблоков-реакторов, выжидая подходящего момента. Он отслеживал бег слабых электрических токов в цепях управления и защиты реакторов — сил для этого у него хватало — и замирал от сладостного предвкушения. Он не забыл о мести, но чтобы свершить ее, уже немолодому ариссарра сначала надо было вырваться из многовекового плена, в который Каррах угодил по злой воле неведомых сектантов-изоляционистов.

Впервые возможность раскачать реактор станции появилась через десять лет после ее запуска (по летоисчислению аборигенов — если бы Каррах его знал — в апреле 1986 года). Момент был удобным, но ариссарра его упустил, так и не поняв, что же ему помешало. Следующей возможности пришлось ждать больше двадцати лет, зато на этот раз пленник капища ее использовал.

Что именно произошло с четвертым реактором атомной электростанции в 2007 году, установить не смогли, поскольку весь обслуживающий персонал блока погиб при его взрыве, а вся записанная информация следящих и регистрирующих систем тем же взрывом была уничтожена или повреждена до невоспроизводимого уровня. Известно, что на станции, перед плановой остановкой энергоблока для технического обслуживания, проводился эксперимент по использованию инерции турбины генератора — выбега — для питания всех систем реактора, на случай потери внешнего энергопитания. А затем что-то произошло — мощность упала гораздо ниже заданной отметки, и для ее подъема из активной зоны была извлечена часть регулирующих стержней. Каких-либо сигналов о неисправностях или о нестабильном состоянии реактора не поступало, и операторы блока продолжали спокойно работать. А тем временем реактор уже пошел вразнос, лавинообразно увеличивая выделяемую мощность, чему способствовали поднятые стержни. Система управления успешно противодействовала процессу, а системы контроля реактора не зафиксировали возрастания мощности вплоть до включения аварийной защиты.

После включения защиты — предполагается, что ее включил оператор, руководствуясь неясными соображениями (возможно, как-то заметив нарастание мощности энергоблока), — регулирующие и аварийные стержни пошли вниз, погружаясь в активную зону реактора, но всего через несколько секунд тепловая мощность реактора скачком выросла до неизвестно большой величины (мощность зашкалила по всем измерительным приборам). С интервалом в несколько секунд прозвучали два взрыва, почти полностью разрушивших реактор. Сначала произошел неконтролируемый разгон реактора, в результате которого были повреждены несколько тепловыделяющих элементов, а их разрушение вызвало нарушение герметичности технологических каналов активной зоны, в которых находились тепловыделяющие сборки. Пар из поврежденных каналов вырвался в межканальное реакторное пространство, там резко возросло давление, что вызвало отрыв верхней плиты реактора, сквозь которую проходят все технологические каналы. Чисто механически это привело к массовому разрушению каналов, вскипанию одновременно во всем объеме активной зоны и к выбросу пара наружу — это был первый (паровой) взрыв.

Относительно дальнейшего протекания катастрофической аварии и природы второго взрыва, разворотившего реактор, нет объективных зарегистрированных данных, и возможны только гипотезы. По одной из них, это был взрыв химической природы, то есть взрыв водорода, который образовался в реакторе при высокой температуре в результате ряда процессов. По другой гипотезе, второй взрыв был ядерным, то есть тепловым взрывом реактора при разгоне его мгновенными нейтронами, вследствие полного обезвоживания активной зоны. Наконец, была выдвинута версия, что второй взрыв тоже был паровым, то есть являлся продолжением первого: согласно этой версии, все разрушения вызвал поток раскаленного радиоактивного пара, выбросивший из шахты значительную часть графита и топлива.

Как бы то ни было, но катастрофа, соизмеримая по своим последствиям с взрывом «грязной» атомной бомбы, произошла, и на Киев поползло смертоносное пылевое облако, пересыщенное активными изотопами. А что именно послужило причиной аварии и почему появились сбои в системе слежения и контроля — об этом знало только иномировое существо, затаившееся под городом.

И это было только началом…

* * *

— Как это все можно предотвратить? — медленно произнес потрясенный Щербицкий. — Если вам нужна поддержка, энергия там или редкие вещества…

— К сожалению, никак, князь. Сила, вложенная в заклятье, так или иначе вырвется наружу. Вопрос лишь в одном: когда.

— Но я могу сделать хоть что-то?

— Только одно, — сурово ответил хранитель, — в твоих силах назначить время, когда это произойдет: сейчас или позже, когда тебя уже не будет в живых. Ты можешь отложить катастрофу, одновременно изменив историю своей страны и возвысившись, — эти линии времени связаны неразрывно. Выбор за тобой, князь.

— И как же я смогу выбрать?

— Мы покажем тебе то, что ты не сможешь увидеть при жизни — то, что случится с твоим городом, если волею твоей беда будет задержана на двадцать лет.

Волхв возвратился и сел на свой то ли камень, то ли пень. В его руке снова появился посох, и на его верхушке зародилось такое же, как занавес, голубоватое электрическое сияние. И перед глазами Щербицкого начал развертываться странный фильм, живой и осязаемый. Перед потомком киевских князей чередой проходили невероятные события — сначала он видел их как непосредственный участник, затем, глядя на них глазами других людей, зачастую прежде ему незнакомых. В одних сценах Рюрикович сам принимал участие, другие просматривал, как просматривают обрывки телепередач или газетные страницы. Были и такие сцены, которые Щербицкий наблюдал изнутри, присутствуя незримой тенью и читая чужие мысли, словно открытую книгу.

Глава 6

Возможны варианты…

1987 год

Белый не городской снег нестерпимо сиял на солнце. Это место Щербицкому было хорошо знакомо — ухоженное подворье, высокий деревянный забор, прячущиеся в вековых корабельных соснах деревянные срубы. Охотничья база КГБ УССР «Чернобыльский бор». Хорошо здесь зимой, тихо, красиво и вокруг ни души — охотхозяйство включено в охранную зону Чернобыльской АЭС, так что посторонних здесь не бывает. Да и свои наезжают нечасто — разве что отдохнуть вдали от посторонних глаз или поговорить без лишних ушей.

На асфальтированной площадке перед крыльцом большого двухэтажного дома темнел ряд больших черных автомобилей. Его собственный служебный «ЗИС-111» и три черные «Волги» с затемненными стеклами. Две — с военными номерами, третья с обычными государственными, но из тех, которым отдают честь постовые. Чуть в стороне, соблюдая субординацию, жались два темно-зеленых «уазика» с мигалками и надписями «ВАИ». Из их выхлопных труб выстреливал пар, а из кабин, меняясь, чтобы не замерзнуть, то и дело выскакивали крепкие парни в теплых пальто и одинаковых норковых шапках — правительственная охрана. За машинами на деревянной стене висел большой плакат «Решения XXVII съезда КПСС — в жизнь!».

«Это в каком же году двадцать седьмой съезд должен будет пройти? — прикинул Щербицкий, — в восемьдесят шестом, вроде? Но сейчас на дворе зима. Получается, что…»

— Двенадцатое декабря одна тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года, — возник вдруг в его голове ровный бесцветный голос.

В просторном холле главного дома, подтверждая официальное назначение этого места, на стенах висели охотничьи трофеи. В основном кабаньи и косульи головы, но была пара лосей и даже внушительная медвежья шкура. На полу теснились горшки и кадки с зимующими пальмами и цветами.

Глаз самым краем зацепил затесавшийся в зеленые дебри большой, изрядно выцветший плакат. «До 2000 года каждая семья будет иметь отдельную квартиру. Генеральный секретарь ЦК КПСС М. С. Горбачев».

«Горбачев, секретарь ЦК по сельскому хозяйству, недавно ставший кандидатом в члены Политбюро, — подсказала память. — И теперь этот балабол — Генеральный секретарь? Как такое могло произойти?»

Мысленный референт все тем же бесцветным голосом перечислил основные события, произошедшие в стране, начиная с восьмидесятого. Щербицкий тяжело вздохнул — то ли еще доведется узнать…

Сверху, из обеденного зала, в который ведет широкая уютная лестница с резными перилами, доносятся голоса — там обедали приехавшие на сановных автомобилях.

Обеденный зал соединялся с большой застекленной верандой, откуда открывался великолепный вид на заснеженный сосновый лес и вьющуюся между деревьями тихую неторопливую Припять. Бело-красные корпуса и трубы энергоблоков АЭС, чьи силуэты просматривались в морозном воздухе, не портили картину, а, пожалуй, наоборот, придавали ей завершенность и наполняли душу уверенностью в завтрашнем дне.

В зале с уютно потрескивающим камином, за столом, покрытым ослепительно-белой скатертью, обедали пятеро пожилых мужчин. В первом, сидящем на правах хозяина во главе стола, Щербицкий с удивлением узнал самого себя, только сильно постаревшего и очень усталого. Сидящий справа седой как лунь старик с тяжелыми складками у рта и строгим решительным взглядом оказался первым секретарем Томского обкома Лигачевым. Угрюмый человек в очках и темном костюме — это Виктор Чебриков, хорошо знакомый Щербицкому еще по работе в Днепропетровском обкоме. «Витю Леонид Ильич потом в Москву забрал, к Андропову в КГБ», — отстраненно подумал Щербицкий-наблюдатель. Напротив Чебрикова — глава Комитета государственной безопасности на Украине, генерал Федорчук, а рядом с ним — первый заместитель министра обороны, маршал Соколов. При всей кажущейся разности собравшихся здесь людей у них было общее выражение лиц, словно все они на протяжении долгого времени обдумывали одну и ту же серьезную проблему и теперь собрались здесь, чтобы принять очень непростое решение.

Дождавшись, когда присутствующие завершат обед, две немолодые официантки в безупречных фартуках и кружевных наколках споро, но без столичного лоска, убрали со стола и незаметно испарились.

«Секретарь сибирского обкома, начальник управления кадрами союзного КГБ, председатель КГБ Украины и заместитель министра обороны, — прикинул Щербицкий-тень. — Что может их объединить настолько, чтобы они собрались на тайную встречу?» В том, что эта встреча неофициальная и тайная, у него не было ни малейших сомнений. Для охоты не сезон, у Соколова по горло дел в Афганистане, Чебриков в такой компании без ведома Андропова вряд ли бы появился, а Лигачев и вовсе непонятно, как и зачем попал сюда из своей Сибири. «Егор Кузьмич Лигачев с тысяча девятьсот восемьдесят пятого года возглавляет секретариат ЦК и является членом Политбюро, — снова вмешался невидимый референт. — Маршал Соколов после смерти Устинова занимает пост министра обороны, генерал армии Чебриков — теперь председатель КГБ СССР, а генерал армии Федорчук с тысяча девятьсот восемьдесят второго года министр внутренних дел Советского Союза. Вы же, Владимир Васильевич, по-прежнему первый секретарь ЦК Компартии Украины».

Щербицкий-наблюдатель вспомнил, что на дворе стоит тысяча девятьсот восемьдесят седьмой год — понятно, что за семь лет многое изменилось. «Но если здесь собрались главы трех силовых ведомств и руководитель ключевой структуры ЦК, — подумал он, — это может означать лишь одно…»

Словно отвечая его мыслям, Лигачев достал из примостившегося у ножки стула портфеля увесистую пачку бумаг и хлопнул ею по столу.

— Видели, что он удумал? — спросил он, хмуро кивая на документы. Надпись на титульном листе гласила: «Об упорядочении деятельности Политбюро и секретариата ЦК КПСС». — Вот это он собирается утвердить на весеннем Пленуме.

— Видели, — кивнул коротко стриженной головой председатель КГБ СССР Федорчук. — Мои ж хлопцы эти бумаги и добыли. Что ж это выходит, Егор Кузьмич, они секретариат решили расформировать, а тебя, стало быть, на заслуженный отдых?

Незримый референт внес ясность: «В тысяча девятьсот восемьдесят втором году, по инициативе Брежнева и с вашего согласия Федорчук был переведен на пост председателя КГБ СССР. Он не был человеком Андропова, и тот, став генсеком и едва дорвавшись до власти, немедленно переместил Федорчука в министры внутренних дел. На новом месте работы жесткая манера управления сыграла с бывшим смершевцем злую шутку — коррумпированные милиционеры, которых Федорчук, невзирая на любые заслуги и звания, увольнял тысячами, образовали такую мощную оппозицию, что Горбачев, как бывший сельскохозяйственник, сам по уши погрязший в сети злоупотреблений и приписок, попытался снять Федорчука едва ли не первым своим указом. И если бы не ваш авторитет в Политбюро, Владимир Васильевич…».

— …на заслуженный отдых…

В ответ Лигачев едва не зарычал.

— Это работа Яковлева, — отложив вилку, сказал Чебриков. — После того как ушли на пенсию Громыко и Соломенцев, у него полностью развязаны руки.

— Я так понял, Горбачев хочет упразднить секретариат ЦК? — спросил министр обороны, маршал Соколов. — А еще он собирается спешно выводить войска из Афганистана и ликвидировать Варшавский договор!

«После прихода к власти Горбачева маршал Соколов категорически противился политике одностороннего разоружения и уничтожения военного потенциала страны, — прокомментировал референт. — Сторонником Федорчука и Лигачева он стал после событий мая тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года. Первое главное управление КГБ узнало о готовящейся западными спецслужбами провокации — пролете некоего Матиаса Руста на легкомоторном самолете от Финского залива до центра Москвы. Благодаря оперативным действиям Федорчука, который сумел блокировать журналистов и увезти самолет через десять минут после приземления, эта история не получила огласки. Соколов сохранил свой пост, однако отдавал себе отчет, что Горбачев использует любой предлог, чтобы от него избавиться».

— И не только это, — спокойно ответил Чебриков. — Есть еще один документ, пострашнее. На следующем Пленуме нас всех выведут из состава Политбюро. А потом запустят вот эту торпеду, — он указал на папку с надписью «Закон „О кооперации в СССР“. Проект».

— А здесь-то чего опасного? — пожал плечами далекий от экономики маршал.

— Этот закон, — ответил Щербицкий, сидевший за столом, — за пару лет обрушит всю экономику Союза. Я попросил экономистов из нашего республиканского Госплана посмотреть его, и те пришли в ужас. Дело в том, что сейчас у нас весь социализм зашит в финансовую модель: за безналичные покупаются и продаются средства производства, за наличные — товары народного потребления. Если же примут этот закон, то любой желающий сможет организовать кооператив и, получив на свой счет безналичные деньги, заменить их в банке наличными.

— И что? — снова не понял Соколов.

— А то, что сейчас у нас масса денежной наличности худо-бедно сбалансирована с общей стоимостью продающихся товаров. Если же выпустить на волю эти кооперативы, то, как мне объяснили, предприятиям перестанет хватать денег на зарплату. Придется запустить печатный станок, а такого удара плановая экономика не выдержит. Но и это полбеды, а главная беда в том, что все эти огромные нетрудовые деньги окажутся в руках частных лиц. Политические последствия возникновения в стране класса капиталистов непредсказуемы.

— Ну почему же непредсказуемы? Последствия вполне предсказуемы, — усмехнулся Чебриков. — Эти «частные лица» создадут свои газеты и телестудии, полезут в советы и исполкомы — они обретут вес и влияние. Упразднение секретариата ЦК разрушит десятилетиями складывавшуюся систему управления страной, закон о кооперации разбалансирует нашу экономику, а одностороннее разоружение сделает нас беззащитными перед внешней угрозой. Страну ждет неуправляемый хаос.

Над столом повисло молчание.

— У нас нет выбора. Мы должны сработать на опережение, — решительно заявил Лигачев.

— Это как?