Неоконченный пасьянс

— Вон ещё в мешке под лавкой. Приготовил прачке снести, — буркнул Влас.

В полной тишине Гаевский осмотрел вещи из указанного мешка. Затем методично осмотрел сундук с вещами Дмитриева и переворошил его кровать на самодельном лежаке, сколоченном из нетёсаных досок. Сыскной агент не обнаружил никакой одежды или обуви с подозрительными пятнами, ничего такого, что хотя бы каким-то образом могло связать Дмитриева с убийством Толпыгиной. Влас Дмитриев, насупившись, всё это время просидел на табурете в углу. Он понял, что спорить и доказывать что-то сейчас бесполезно, поэтому молчал и раздражённо сопел.

— Ладно, с этим всё понятно, — подвёл итог своим розыскам Гаевский. — Покажи-ка руки!

Повинуясь приказу, Влас вытянул перед собой обе руки, а Владислав, перевернув их ладонями вверх, внимательно оглядел кожу. Никаких подозрительных повреждений — царапин или порезов — на руках не было. Сыскной агент составил уже вполне определённое мнение о возможной виновности этого человека; теперь подобное мнение должен был составить начальник Сыскной полиции Иван Дмитриевич Путилин.

3

Утро двадцать пятого апреля 1888 года выдалось очень солнечным и тихим. День обещал быть очень тёплым, по-настоящему весенним. С ярким озорным солнцем вмиг повеселели фасады домов, заблестели уже везде намытые окна, умиротворённо заулыбались прохожие, ещё накануне такие мрачные и раздражённые, а воробьи — так те просто сошли с ума. Птицы рядами рассаживались на чугунном ограждении набережных, подоконниках, откосах карнизов и крышах — словом везде, где был металл, быстро нагревавшийся на солнце. Растопырив крылья и толкаясь, они гомонили без умолку, по-своему приветствуя солнышко и настоящее весеннее тепло.

Иван Дмитриевич Путилин приехал на службу во власти какого-то смутного беспокойства, которое он при всём желании пока никак не мог чётко сформулировать. Что-то ускользающее беспокоило его в связи с имевшим место накануне убийством в квартире Александры Васильевны Барклай. Само по себе убийство горничной, при всей его необузданной жестокости, кровавости и кажущейся нелогичности не было таким уж выходящим из ряда вон событием. Погибшая не была ни особой царской крови, ни купцом-миллионщиком, ни иностранным посланником, в конце концов. В свою многолетнюю бытность начальником петербургской сыскной полиции — почитай аж с 1866 г.! — Путилин сталкивался с гораздо более шумными и "опасными для карьеры", как принято было их называть, преступлениями. В расследовании таковых малейшая оплошность, невнимание или нерадение могли стоить должности, а то и самой свободы. Всякий раз Иван Дмитриевич Путилин с честью выходил из самых безвыходных, патовых, неразрешимых ситуаций. Потому и дослужился до действительного тайного советника и награждён был практически всеми отечественными и многими европейскими орденами. Да и дворянство, кстати, тоже за службу получил, ведь вышел-то он из податного сословия!

И, тем не менее, что-то беспокоило его сейчас. В который уже раз он перебирал в уме вчерашние свои действия — не упустил ли чего… И не видел ошибки.

Иванов и Гаевский уже дожидались его, попивая горячий чаёк с маковыми сухариками. Агафон, увидев из окна подъехавшую пролётку начальника, вышел на лестницу, приветствуя Путилина; Гаевский присоединился к нему. Начальник Сыскной полиции, увидев агентов, пригласил обоих в кабинет.

— Ну-с, ребятки, что откопали? — спросил он, расположившись в своём кресле и пробегая глазами подготовленную секретарём сводку уголовных происшествий в столице за сутки; Путилин должен был подписать её для представления градоначальнику, который далее отправлялся с этой сводкой на утренний доклад Государю.

Иванов стал докладывать о результатах посещения Николаевского вокзала. Агафон прекрасно знал замечательную способность начальника делать одновременно несколько несвязанных дел, как, например, говорить и читать.

— На вокзале никто из опрошенных грузчиков, кассиров и жандармских дежурных по перронам не помнит того, чтобы госпожа Барклай в первой половине дня садилась в поезд, — закончил своё краткое сообщение Иванов.

— А ты всех спросил? — скорее для проформы уточнил Путилин. — С платформами ничего не напутал?

Общаясь в узком кругу, Путилин позволял себе переходить со своими подчиненными на односторонее «ты». Выглядело это не как панибратство, а как свидетельство доверия со стороны начальника. Агенты принимали эту манеру безоговорочно, понимая, что такое обращение является знаком искреннего расположения.

— Обижаете, Иван Дмитриевич, старого служаку…

— Ладно-ладно, то же мне, нашёлся старый боевой конь! — усмехнулся Путилин. — Плохо, Агафон, плохо. Сам-то понимаешь, как это плохо?

— Понимаю, конечно, Иван Дмитриевич. Искать надо госпожу Барклай.

— То-то и оно, — вздохнул Путилин. — Телеграмму дал в Боровичи?

— Так точно. Попросил ответить на наш телеграфный узел.

— Ладно, подождём до обеда. — Путилин закончил изучать сводку и, не сделав ни одной правки, подписал её, после чего повернулся к Гаевскому. — А что у тебя, Владислав?

— А у меня все в ажуре, — бодро заверил тот. — Подозреваемый Влас Дмитриев найден и благополучно доставлен в нашу камеру. Сидит со вчерашнего вечера, вас дожидается. Я его специально в неведении подержал, не сказал, за что он взят. Пусть помаринуется. Глядишь, перед вами с ходу «колоться» начнет.

Это был старый и весьма действенный полицейский приём — продержать задержанного ночь без допроса. Давно уже было замечено, что человек с нечистой совестью чрезвычайно болезненно переживает томительную неизвестность и оттяжку в разрешении вопроса о собственной виновности; не зная, что именно ему вменят в вину полицейские, такой человек обычно проводит ночь без сна и поутру впадает состояние крайнего раздражения. Нередко уже вначале допроса подозреваемый оказывается готов выложить всё начистоту, лишь бы только поскорее сбросить с себя тяжесть ожидания и неизвестности. Разумеется, приём этот не был абсолютно надёжным и порой его эффект оказывался совсем не тот, что ожидали полицейские. Например, подозреваемый мог попытаться покончить с собою, либо впадал в долгую, тяжёлую истерику, делавшую невозможным последующий допрос, но таковые последствия были всё же весьма редки.

— Он при задержании не оказал сопротивления? — уточнил Путилин.

— Ни-ни. Был изумлен — это да. Я его помучил нарочито, квартирку не спеша обыскал, одежду перетряс, вещички там, барахлишко. Он зубами поскрипел, но ничего более, никаких глупостей не делал. Вещички, кстати, все чистые, никаких подозрительных следов.

— Что вообще он из себя представляет?

— В принципе, приятный мужчина, выдержанный, без хамства. В общем-то, под стать Толпыгиной, она ведь тоже была приятной женщиной. Должно быть хорошая была пара.

— Ну-ну, попроси секретаря, пусть скомандует доставить Власа. Посмотрим, что скажет. — Путилин откинулся в кресле, скрестив руки на груди.

Гаевский, вышел за дверь, передал приказание начальника Сыскной полиции, потом вернулся в кабинет. За незначительным разговором прошло минут пять-семь ожидания, наконец, дверь отворилась и под полицейским конвоем — два унтера с шашками наголо шли по сторонам — вошёл Влас Дмитриев. Был он хмур, помят, на его щеках проступила синева небритой щетины. По всей вероятности, спать этой ночью ему почти не пришлось. Он недружелюбно и вместе с тем испуганно оглядел присутствовавших и, безошибочно определив, кто здесь главный, остановил взгляд на Путилине.

— Присаживайся, Влас Дмитриев, — Путилин шевельнул бровями, указав на роскошный обитый бархатом стул перед своим столом.

Подозреваемый сел на краешек стула. Он явно робел и выглядел ошарашенным обстановкой важного кабинета: императорским портретом в полный рост, лепниной по стенам и потолку, гардинами с золотой бахромой по краю.

— Разговор у нас будет длинный, — важно начал Иван Дмитриевич, поглаживая свои длинные седые бакенбарды. — Или не очень. Это как ты сам захочешь. Знаешь меня?

— Вы… — Влас запнулся. — Вы — градоначальник?

— Хуже, намного хуже. Я начальник Сыскной полиции, действительный тайный советник Путилин. Иван Дмитриевич. А где мы находимся, знаешь?

— Увольте, ваше высокоблагородие, не знаю.

— Это мой кабинет на Гороховой улице. Это самое высокое здание в Петербурге. Из окна за моей спиной видно даже Нерчинские серебряные прииски. Приглядись получше, не видишь часом?

— Не-е-ет…

— Кхе… — только и крякнул Иван Дмитриевич. — А я вот вижу. Я вижу тебя прикованным к тачке. В России нераскаянных убийц на рудниках приковывают к пятипудовой тачке. Знаешь для чего?

— Нет.

— Если крепкого мужика просто заковать в кандалы, то он может драться кандальной цепью как кистенём, к нему не подойти, штыком колоть приходится, либо стрелять. Поэтому телесно крепких убийц обычно приковывают к тачке, а тачка весит пять пудов, ею не больно помахаешь…

— И что?

— Вот я вижу тебя прикованным к такой тачке… На Нерчинской каторге.

— За что, ваше высокоблагородие?

— А ты, стало быть, греха за собой не знаешь, да?! — пытливо спросил Путилин, возвысив голос.

— Помилуй Бог, ваше высоко… благородие..! Кто ж без греха из нас? Да только вы об чём? — подозреваемый робел всё более. Он старался держаться с достоинством, но всё более бледнел и терялся. — О каком таком грехе вы говорите?

— А ты не понимаешь, стало быть? Хочешь узнать, что мы об тебе знаем?

Неожиданно Дмитриев упал на колени и осенил себя крестным знамением:

— Истинный крест, не пойму я вас… Да вы только скажите, об чём разговор, ваше высокоблагородие, я ж повинюсь, я ж не стану камня за пазухой держать!

— Сядь на стул и не паясничай, — сурово приказал Путилин. — Не люблю я божбы напрасной. Когда преступник дело чёрное делает, то Бога не помнит, а как в каземат попадёт, то тут начинается представление… Я жду от тебя правдивого рассказа о твоих отношениях с Надеждой Толпыгиной!

— Да на что вам далась Надежда? Вот и господин, меня заарестовавший вчера, упомнил… Ну… какие отношения? Да самые обыкновенные… знакомая моя. Полюбовница. Что случилось-то? Что вы на меня насели? — Влас говорил торопливо, глотая окончания, и взгляд его метался с Путилина на Гаевского, с Гаевского на Путилина.

— А то случилось, что её вчера нашли убитой, зарезанной, — внушительно заявил Путилин. — Кто-то ей голову почти отрезал.

Дмитриев вмиг ссутулился, схватился руками за голову и беззвучно закачал ею из стороны в сторону, моментально сделавшись похожим на старика. Секунд десять он безмолвно качался на стуле, затем, взяв себя в руки, выпрямился:

— Вы думаете, это я…? Ну да, конечно думаете… Но я этого не делал. Слышите?

— Расскажи, когда виделся с нею последний раз.

— Было это… Господи, когда же это было? Сбился, надо же! Третьего дня это было, часа в три пополудни. Она пришла на рынок в галантерею, ну и ко мне в магазин заглянула. Проведать, значит… — голос его дрогнул. — Разве ж я знал, что вижу её в последний раз, э-эх?!

— А если б знал, то что? — Путилин тут же ухватился за обронённую фразу.

— Плохо мы с ней расстались. Я ведь попенял ей, что на работу ко мне пришла — у нас хозяин этого не любит. А она так весело мне — "а пусть завидуют". Оладьев с мёдом принесла, да.

— Какие у вас с ней были отношения? Вы не ссорились?

— Да чего ж нам ссориться? Женщина ладная, красавица, молодец во всём… Нет, мы пожениться хотели в будущем году.

— А почему в будущем? Почему не сейчас? Ведь в грехе жить — душу губить.

— Так-то оно так, но для женитьбы капитал надо какой-никакой скопить, а то что это за жизнь, когда жена у одних хозяев служит, а муж у других, и видятся только по воскресеньям да праздникам? Не-ет, это не жизнь… Жена должна дома сидеть, детей растить, за мужем ходить. Я планировал на будущий год из приказчиков уйти, прикупить булочную, братьёв из деревни выписать, семейное дело закрутить, ну, тут и жениться. Да, видите, Ваше высокоблагородие, как всё обернулось.

— А что ты делал вчера? Опиши весь день.

Влас на секунду задумался, потом твёрдо, словно даже с каким-то облегчением, стал отвечать:

— Да всё как обычно. Открылись в семь. Почти сразу поехал с грузчиком в пекарню, она там же, на другом конце Апраксина двора, загрузили подовой хлеб, привезли…

— Самовывозом, стало быть берёте? — уточнил Путилин.

— Конечно, самовывозом. Так дешевле, быстрее и не зависишь от скорости их развозки. А то ведь не угадаешь, кому первому пекари хлеб повезут: тебе или кому другому.

— Ясно, давай дальше.

— Сгрузили, значит, два возка…

— Когда грузили, ты где был?

— Тут же, сам и грузил вместе с возницами. Я ж только называюсь приказчиком, а так… и жнец, и на дуде игрец, всё делаю. Да там-то работы крепкому мужику на пять минут всего.

— Ясно, дальше давай. Только не ври, Влас, мы ведь всё проверим!

— Примерно около восьми, стало быть, закончили. Потом в магазине сидел, кассу держал. В девять обычно привозят белую булку. Белый хлеб привозит другой приказчик. Моё дело принять после разгрузки, проследить, чтоб не было недостачи, рассортировать и разложить по поддонам для удобства торговли. Ну и попутно торговать. Всё надо успеть. Так работал до десяти. К этому времени обычно приходит хозяин. Ну, вчера тоже пришёл. Мы с ним ушли в кабинет, правда, это громко сказано: просто закуток позади торгового зала, и я показал ему приходно-расходную книгу. Потом выпили с ним чаю — он завсегда пьёт чай с баранками и липовым цветом.

— Откуда же в апреле липовый цвет?

— Так с лета ещё, засушеный. Целая коробка в закутке стоит специально для Нил Степаныча.

— Так, ясно с чаем. Что дальше?

— Ну вот, потом уже, около одиннадцати, Нил Степаныч уехали, а я пошёл в зал, на подмогу продавцу Фёдору, у него самая торговля пошла.

— То есть ты был в торговом зале? — уточнил Путилин.

— Именно так, выше высокоблагородие. В первом часу пополудни прибежал посыльный из Гостиного двора, там купец Полотенников именины праздновал, так для всех своих служащих заказал кренделей и ватрушек. Я именно его и обслуживал. Да и других обслуживал. Это будет легко проверить. Примерно в два пополудни я пошёл обедать в трактир, знаете, поди, «Самовар» в Апраксином переулке? — продолжил свой рассказ Дмитриев, но начальник сыскной полиции его остановил:

— Ключи у тебя были от квартиры Барклай?

— Ключи??? — опешил Дмитриев. — Отродясь никаких ключей от господских квартир в руках не держал!

— А не слыхал ли ты от Надежды Толпыгиной, что барыня её собиралась уехать на несколько дней?

— Нет, про то мы не разговаривали. Не было у нас обычаев хозяев обсуждать. Меня отец учил: справный работник о хозяине не говорит. Вот и мы с нею о хозяевах не разговаривали. Надя всё про сапожки тараторила, которые в обувной лавке присмотрела, всё звала, чтоб пойти примерить. Но я не мог отлучиться. Хозяин того не любит. Кто ж знал…

— Ладно, Влас, хорошо. Мы твои слова живо проверим. А покуда посидишь в кутузке. Спешить тебе всё равно особенно некуда: сегодня тебя ещё следователь будет допрашивать "под протокол". Если твой рассказ подтвердится, спать отправишься к себе домой.

— А вы что же, правда, подумали, что это я свою невесту убил? — голос Власа задрожал от сдерживаемой обиды. Он возмущенно подался всем корпусом вперед, словно непременно желая заглянуть в глаза Ивану Дмитриевичу.

— Что я подумал, тебе того лучше не знать! — резко ответил Путилин. — Жизнь штука с одной стороны хитрая, а с другой — очень даже простая. Всякое бывает. И ревность, и обида, да и люди тоже все разные.

После того как Дмитриева увели конвойные, Путилин опять откинулся на спинку кресла и задумчиво пробормотал:

— Учить я вас не буду, что делать сами знаете. Слова Власа — проверить. Если окажется, что он действительно всё утро был безотлучно в магазине, то его надо отпускать. Эх, как нас задерживает то обстоятельство, что нельзя поговорить с госпожой Мелешевич.

Едва он успел закончить фразу, как в дверь постучали, и на пороге появился секретарь. На самом деле его должность в "штатной росписи" Управления называлась непонятно и витиевато — "журналист Сыскной полиции", но к литературе его род занятий не имел ни малейшего отношения. Этот человек вёл "журнал происшествий", регистрировал входящие сообщения, готовил сводки и всё это надлежащим образом архивировал; строго говоря, его следовало именовать «референтом» или, на худой конец, «архивариусом». Поскольку все эти профессии для полицейского уха звучали не просто неуместными в этих стенах, а прямо-таки оскорбительными, «журналист» именовал сам себя "секретарём его высокопревосходительства Начальника Управления Сыскной полиции".

— Прошу прощения за беспокойство, но на ваше имя, ваше высокопревосходительство, поступило телеграфное сообщение, — важно сообщил он. — Передано-с полицейским шифром из Боровичей.

Путилин жестом подозвал секретаря, принял из его рук бланк.

— Начальнику Управления… м-м… так-так… дальше… — принялся он читать телеграмму. — На полученный запрос… так-так… По свидетельству управляющего имением Синельникова сторожа Семелюты госпожа Мелешевич последний раз была масленицу тчк Полицмейстер Петров… угу… Отправлено: двадцать пятое апреля, одиннадцать пятнадцать. Оперативно успели, я до полудня и не ждал ответа… Н-да, великая штука телеграф!

Несколько секунд Путилин сидел, молча, невидящим взглядом уставившись в пустоту. Затем резко поднялся, оттолкнув кресло.

— Вот что, господа сыщики! Отставить проверять заявление Власа Дмитриева, — громко провозгласил он. — Есть дела поважнее!

— Какие же? — синхронно спросили Гаевский и Иванов, поднимаясь со своих мест.

— Едемте искать труп!

Через каких-то пятнадцать минут Путилин, Иванов, Гаевский, а также урядник и двое рядовых чинов из четвёртого участка Спасской части прибыли к «яковлевке». Зайдя в парадный подъезд, полицейские сразу же увидели, выглянушего из-за двери своей комнатушки под лестницей дворника. Домоправитель, стало быть, надзор за квартирой обеспечил. Дворник был Путилину незнаком, был он постарше и пощуплее Филимона. Борода веером, старый кожаный фартук на тесёмках. Завидев полицейские мундиры, вышел навстречу, сдёрнул с кудлатой головы картуз.

— Агафон, возьми урядника да ступай на черную лестницу, проверь печати на двери, — негромко распорядился Путилин. — Мы же отсюда зайдём.

Гаевский, внимательно осмотрев печать на бумажном «маячке» и не заметив ничего подозрительного, открыл сначала наружную дверь, а потом внутреннюю. Однако в квартиру полицейские войти не успели: с улицы забежал Агафон Иванов и, заговорщически наклонившись к уху Путилина, зашептал:

— Иван Дмитриевич, у нас непорядок: печать на двери чёрного хода нарушена. Кто-то пытался проникнуть в квартиру, однозначно.

Путилин отправился посмотреть сам. Иван Дмитриевич извлёк из кармана лупу и внимательно рассмотрел наклеенный на дверные створки бумажную полоску с оттиском гербовой печати полицейской части. Полоска не была разорвана, но выглядела вовсе не так, как должен был выглядеть лишь вчера наклеенный «маячок»: клей пропитал бумагу насквозь, и фиолетовый оттиск сделался расплывчат.

— Иван Дмитриевич, обратите внимание, кое-где клей засох прямо поверх бумаги, — шептал в ухо Путилину сыскной агент. — Такого вчера не было, клянусь. Я ведь сам внутренние замки ставил и «маячки» клеил.