Грабители

— Болек выбежал из комнаты и помчался вниз, а мы, то есть Тадек и я, за ним.

— У кого же был лом?

Мичинский молчал.

— Я спрашиваю, у кого был лом?

— У меня, пан капитан… Под плащом… Но шкафы открывали гладко, двери не надо было поднимать.

— А Болек? Чем он ударил девушку, если это он сделал?

— Не знаю, пан капитан…

— Ну припомните, будьте откровенны до конца. Посидите подумайте…

— Я честно говорю. Клянусь!

— Не клянитесь. Вы все сбежали вниз. Кто забрал мешок?

— Тадек. Он таскал его все время. Болек выскочил во двор и как будто бы забыл про нас.

— Через какие двери он вышел?

— Через фасадные. Их можно открыть изнутри. Когда мы выбежали, на улице никого не было.

— Вас видели, Мичинский.

— Никого не было… Тадек схватил Болека за плечо и прошептал: «Успокойся, фрайер! Едем в Новинки». Но тот словно ничего не слышал. Отряхнулся и побежал по Каневской в сторону Красильского, а может, свернул к парку у Цитадели. — Циклон стал говорить быстрей: — Мы перепугались. С такими иметь дело опасно, пан капитан. Он ведь как невменяемый. Мы думали, что, может быть, к нему вернется разум и он придет в Новинки… Хотя… Мы ведь никого не хотели убивать! — крикнул он. — Достаточно было заткнуть рот… А он, наверное, со страху. Опасные вещи делаются со страху… Мы пошли к площади Инвалидов. Хотели поехать к Ане, но Тадек отсоветовал. Он боялся, что, если Болека схватили — а такого схватить проще простого, — он бы нас как пить дать засыпал.

— А о девушке, которая осталась в особняке, вы не разговаривали?

— Нет, пан инспектор. Ведь мы ее не знали.

— Может, она еще была жива?

— Может быть, — равнодушно сказал Циклон. — А вообще нам не очень-то хотелось разговаривать. Купили у официанта в пивнушке на площади Инвалидов бутылку. У Тадека была колбаса. Выпили в парке. Трамваем поехали на Прагу, а потом автобусом до Зубков, чтобы не садиться в поезд на Виленьском… В Зубках выпили еще бутылку. Нам сразу сделалось легко. Мы полежали немного на траве. Лучше всего было вернуться к Ане, пан инспектор, я даже сказал об этом Тадеку, но он только рассмеялся. Мы решили заявиться в Новинки утром, чтобы людей не пугать…

— Расскажите подробнее, что произошло на станции Шевница.

— Мы приехали. — Циклон еще сильнее съежился на стуле. — Мы приехали, — повторил он, — и Тадек вышел первым. С мешком… Он пошел по рельсам, как и было условлено. Я шел сзади, чтобы вести наблюдение. Вдруг рядом с Тадеком появился… милиционер. Ей-богу, пан инспектор, я ничего плохого не замышлял. Немного вот стукнул его, потому что без Тадека я пропал бы. В Новинках-то я никого не знал, а к Золотой Ане не пошел бы и за миллион… И так мне стало жалко себя, пан инспектор, что я подбежал и ударил… Несильно…

— Из-за этой жалости? И этим самым ломом?

— Этим самым, пан инспектор, — машинально повторил Циклон. — Как это — этим самым? — вдруг спохватился он. — Я же им не пользовался, Тадек ведь вырезал стекло алмазом.

— А кто взял оружие у милиционера?

Циклон молчал.

— Вы?

— Тадек, — неохотно сказал Мичинский. — Потом отдал мне. А что нам оставалось делать, пан инспектор? Мы пошли в эту землянку. Себе на горе. Чтобы переждать. Думали отсидеться несколько дней, а потом выехать в Щецин. А этого пса? От страха, пан инспектор… Мы ужасно боимся псов. Клянусь богом! Больше, чем людей. А в вас никто и не собирался стрелять…

Предварительные показания Желтого Тадека дали немного. Желтый Тадек, или Тадеуш Марусь, был старше Циклона. Сказал о себе, что он «профессионал» и требует уважения к «профессии», потому что если человек ступил на эту стезю, значит, он не нашел для себя ничего «более подходящего» и его надо понять и соответственно с ним обращаться.

Тадек был известен тем, что любил пофилософствовать, во время допросов сохранял спокойствие, по крайней мере, пытался сохранять, но его выдавало нервное подергивание век.

— Надо работать одному, пан инспектор, — сказал он. — Дружки всегда завалят дело да еще попытаются свалить на тебя вину. Я могу ответить за то, что я сделал. Что же касается этой девушки, то пусть пан инспектор сам скажет, влипал ли когда-нибудь в мокрое дело Желтый Тадек? Я работал внизу, а этот щенок, то есть Болек, побежал наверх. Циклон — за ним. Пошел и я и, находясь на лестнице, услышал крик.

— Кто кричал?

— Высокий, писклявый голос. Подумал, что Болек, а теперь и сам не знаю. Циклон помчался в ту комнату…

— Циклон утверждает, — сказал Кортель, — что вы вошли за Болеком. Вторым.

— Врет! — выкрикнул Тадек. — Я уже готов был дать деру. Ведь пан инспектор знает, что я даже лом никогда не ношу. Этот дурак ударил потом милиционера и забрал его пистолет. Кто же вступает с властями в драку?

— И все-таки вы оказали вооруженное сопротивление.

— Не я, не я! — снова выкрикнул Тадек, и веки его внезапно задергались.

— Ложь — плохой помощник.

— Я с самого начала знал, что все так кончится. Не надо было брать Болека.

— Итак, вы утверждаете, что Казимиру Вашко убил Болеслав Окольский.

— Я ничего не утверждаю! — запротестовал Тадек. — Болек первым вошел в ту комнату. Вторым — Циклон. Когда я стоял на пороге, она уже лежала на полу. Я даже не взглянул на нее, потому как у меня такой характер, что не могу смотреть на мертвых.

— А вы не подумали о том, что она могла быть еще жива? Вместо того чтобы оказать ей помощь…

— Я не убивал! — крикнул Тадек. — Почему пан инспектор меня об этом спрашивает? Спросите у Болека…

О Болеке он говорил долго и с удовольствием.

— Тоже мне новоиспеченный телегангстер, — презрительно продолжал Тадек. — Назвал Ане фальшивую фамилию, но Аня любит знать, с кем имеет дело, поэтому проверила его портфель и паспорт. Денег у него никогда не было. Еле хватало на кофе и рюмку. Думал, что найдет себе легкий заработок, что мы тупые фрайера, а он ловкач. Подсунул нам эту работу, а что девушка будет в доме — не узнал.

— Он знал инженера Ладыня? Бывал ли у него дома?

— Не знаю, пан инспектор. Не люблю задавать лишних вопросов. Скажу одно: пока живу, с такими, как Болек, не буду иметь никаких дел. Он думал, что это приключение, а это тяжкий труд.

В деле оставалось много неясного. Его усложняли не только противоречия в показаниях, которые, по мнению Кортеля, были неполными. Как произошло, что Казимира Вашко ждала их наверху, в кабинете? Она же должна была слышать, что творится в зале. Почему же в таком случае она не попыталась сообщить в милицию или убежать?… Могла бы выбежать на балкон, спрыгнуть с него, там ведь невысоко. Почему ее тело найдено у двери, а не в глубине комнаты? Ведь когда она увидела входящего бандита, естественная реакция — отскочить назад. Наконец, орудие убийства. Лом Циклона? Установлено, что им ударили милиционера, однако врачи предполагают, что Казимире Вашко нанесли удар тяжелым металлическим предметом типа пресс-папье или подсвечника. Но ничего подобного не найдено. Неужели Болеслав Окольский забрал с собой орудие убийства? Или поверить показаниям обоих бандитов, что убийство совершил именно он, Болек?

Кортель и не подозревал, что найти ответ на этот вопрос будет не просто.

— Это одно из рядовых дел, — сказал он Беганьскому, намекая на то, что у него нет времени им заниматься, что его интересует более важное: экспресс Варшава — Щецин. — А что с опознанием личности погибшего?

— Через несколько дней, — отвечал Беганьский, — сможешь принять участие в допросах. Поедешь в Старгард.

Однако перед отъездом вышло так, что дело об убийстве на улице Каневской тронуло его лично. Кортель даже не предполагал, что с ним, опытным работником, может произойти нечто подобное; не предполагал до того самого момента, пока в кафе «Виляновское» на углу площади Трех Крестов и Аллей Уяздовских не увидел Басю.

V

Кортель работал автоматически, со свойственным ему знанием дела, ни о чем не забывая. Сразу же приступили к поискам Болеслава Окольского. Адрес его узнали без особого труда, даже не прибегая к помощи Золотой Ани, которую инспектор велел вызвать в комендатуру. Болеслав Окольский жил на Жолибоже с родителями, в старом, довоенной застройки, восьмом районе. Дома его не было. Отец и мать подтвердили, что не видели сына уже два дня и собирались даже обратиться в милицию, потому что так надолго он никогда не исчезал. Агенты уголовного розыска установили фамилии его дружков, посетили несколько квартир, но вернулись ни с чем. Был составлен текст оповещения о розыске преступника.

На столе у Кортеля уже лежала «Жиче Варшавы» с фотографией молодого человека в очках, волосы вопреки моде подстрижены под «ежик». Милиционер ввел в кабинет Золотую Аню. Кортель решил начать допрос с нее.

Золотая Аня была одной из самых хорошеньких девушек, известных в районе «Гранда». В мини-юбке и длинных итальянских сапожках, она выглядела великолепно. Когда Кортель велел ей сесть, Золотая Аня возмутилась:

— Как можно так обращаться с человеком? Подъехала машина, и милиционер буквально вытащил меня из кафе. Что подумают люди?

Кортель положил перед ней фотографию Окольского. Золотая Аня посмотрела на нее равнодушно.

— Я видела его. Это из-за него меня сюда притащили?

— Что о нем знаете?

— Ничего.

— Если пани отказывается давать показания, — переходя на официальный тон, сказал Кортель, — ей грозит обвинение в соучастии в убийстве и ограблении.

— Господи! — вскричала она. — Я не хочу ссориться с властями. Я ничего не сделала. Это все из-за этого несчастного Циклона. Снова он что-то натворил?

— Вы не читаете газет?

— Нет. Что-нибудь случилось?

Кортель сухо разъяснил, что Болеслав Окольский подозревается в совершении преступления. А Циклон и Окольский познакомились в ее квартире. Отрицает ли она это?

Но у нее не было намерения отрицать. Ей и в голову бы не пришло, что они замышляют ограбление…

Кортель улыбнулся и предложил Золотой Ане сигарету. Она курила осторожно, глубоко не затягиваясь.

Этот щенок, а он на самом деле щенок, подцепил ее у кафе «Гранд».

— Он совсем зеленый и наивный, правда, симпатичный. И такой смешной. — Она посмотрела на инспектора. — Я из принципа не хотела с ним идти, но как-то так получилось… У него даже не было денег, чтобы угостить по-джентльменски. Потом он отвез меня на Прагу, то есть я ему это позволила. Он всю дорогу нес какую-то чепуху…

— Что он говорил?

— А разве вспомнишь? Выхвалялся. Он, мол, из тех, у кого будут деньги. Он знает, как их раздобыть, и у него свои планы, в которые он еще никого не посвящал. Вообще-то, — рассказывала дальше Золотая Аня, — он мне показался нежизненным и несовременным. Кто сейчас говорит такие слова? И зачем? Неужели это он убил?

— Как вы встречались?

— Никак, пан инспектор. Вы ведь меня знаете, — прошептала она, — у меня нет времени на таких молокососов. Даже… мне жалко его было. Он рассказывал, что бросил занятия, я ему советовала вернуться в университет. Советовала искренне. На это он мне ответил, что не стоит. Что он с этого будет иметь? То, что его отец, то есть ничего… Он знал мой адрес. Приходил. Торчал иногда под окном. Как-то раз я пригласила его к себе, пан инспектор…

— И удостоверилась, как его зовут на самом деле?

Она не отрицала. Он ей наврал, но потом признался в этом, пояснив, что люди, у которых такие планы, как у него, не должны открывать своих настоящих имен.

— Как он назвал себя сначала?

— Веллони или Веллоник — мне это имя сразу показалось ненастоящим.

— Когда вы впервые встретились с Циклоном?

— Пожалуй, недели две назад, пан инспектор. Но я, по правде говоря, ничего плохого не подумала, — взорвалась она. — Я знаю, что представляет собой Циклон… Сколько раз его просила…

— Это дело на Каневской Циклону предложил Окольский?

— Не знаю.

— Когда это было? Где? На Праге или в «Полонии»?

— Не знаю, — повторила она.

Кортель увидел, как слезы покатились по ее щекам. Золотая Аня была известна своим умением пустить слезу.

— Только без истерики. Циклон утверждает, что разговор об этом шел на Праге, у тебя.

— Вранье! Циклон не мог так сказать… Я ничего не знала… Даже не знаю, где эта Каневская. Впрочем, Болек сам просил познакомить его с кем-нибудь…

— С кем?…

— Ну… — Она колебалась. — Кто знает жизнь. С ловкачом…

Кортеля интересовало только одно: знает ли Аня, где сейчас находится Болек?

— Когда последний раз виделась с ним?

— Тогда, в «Полонии», с Циклоном.

— Циклон утверждает, что это было на Праге.

— Может быть, и на Праге…

— А потом?

— Больше его не видела.

— Где сейчас Болеслав Окольский?

— Не знаю.

— Что он говорил в тот вечер, когда убежал с Каневской?

— Ничего не говорил. Я его не видела. — Она снова начала плакать. — Отпустите меня, пожалуйста, пан инспектор, я, честное слово, ничего общего с этим делом не имею. За что вы меня мучаете? А его родители? А его девушка?