100 великих кумиров XX века

Первый же спектакль 1911 года потряс парижскую публику. Это был «Призрак розы» на музыку Карла фон Вебера «Приглашение к танцу». Нижинский и его партнёрша Тамара Карсавина танцевали будто импровизируя. «Призрак розы» — одно из фокинских откровений — был создан для них.

Поэт Жан Кокто говорил, что Нижинский передаёт, казалось бы, невоплотимое — «печальное и победное наступление аромата». И заключал: «Нижинский исчезает в окне прыжком столь патетическим, столь отрицающим законы равновесия, столь изогнутым и высоким, что никогда теперь летучий запах розы не коснётся меня без того, чтобы не вызвать с собой этот неизгладимый призрак».

Американский дебют Нижинского в «Метрополитен-опера» подтвердил правоту слов Фокина. Аудитория была столь же блестящей, что и в Париже. Программа включала «Половецкие пляски», «Призрак розы», «Шехеразаду» и «Петрушку». Когда Нижинский вышел в «Призраке розы», зал встал, и на секунду танцовщик смутился от такого поистине королевского приёма, но зрители приготовили ему ещё один сюрприз в виде водопада из роз. Через несколько секунд сцена утопала в ароматных лепестках, а Нижинский, стоящий посреди этого благоухающего цветочного великолепия, казался самой душой прекрасного цветка.

В каждой роли — восточного раба, Петрушки, Арлекина, Шопена — Нижинский создавал яркий, неповторимый характер. Когда он танцевал, все забывали о Нижинском как о личности, заворожённые его перевоплощением и полностью отдаваясь создаваемому образу. Стоило ему появиться на сцене, как словно электрический разряд пробегал по аудитории, загипнотизированной чистотой и совершенством его дарования. Зрители неотрывно следили за ним, впадая в гипнотическое состояние, настолько велика была магия его искусства.

Увидеть удивительного артиста, познакомиться с ним, просто дотронуться до него мечтали сотни светских дам. Чтобы завлечь Нижинского, они прибегали к всевозможным уловкам, которые по большей части разбивались о неусыпную бдительность слуги Дягилева Василия. Только когда сам Дягилев приводил кого-нибудь к Нижинскому, слуга отдыхал от своих нелёгких обязанностей. Близкий круг друзей — Дягилев, Бенуа, Бакст, Стравинский и Нувель — полностью удовлетворял Вацлава.

Личность танцовщика публику интриговала. Партнёр Павловой и Карсавиной, сразу покоривший парижан, он попал в число тех, для кого распахнулись двери самых престижных домов. Нижинский знал, что обманывает ожидания своей замкнутостью, знал, что многих разочаровывает его «плебейская» наружность, и страдал от этого. А светские знакомые Дягилева пожимали плечами, когда их попытки общения с Нижинским разбивались о его нелюдимость. Кто-то даже назвал его «гениальным идиотом». Вацлав подозревал нечто подобное, потому что писал в «Дневнике»: «Я теперь понимаю „Идиота“ Достоевского; меня самого ведь принимали за идиота».

Дягилев познакомил Нижинского со многими французскими деятелями искусства, посещавшими балетные спектакли: Дебюсси, Равелем, Бурделем, Бланшем, Форе и Сен-Сансом. При первой встрече они всегда удивлялись этому спокойному юноше, который во время разговора только молча улыбался.

Нижинский извинялся через Дягилева, постоянно отказываясь от многочисленных приёмов, обедов и ужинов, но сделал исключение для Дебюсси и Жака-Эмиля Бланша, у которого был чудесный дом в Пасси. Художник написал портрет Нижинского в костюме из балета «Ориенталии». Ренальдо Жан подарил Вацлаву автограф Вестриса, и из всех многочисленных подарков этот был ему особенно дорог.

Американскую танцовщицу Айседору Дункан настолько покорил талант Нижинского, что она недвусмысленно дала понять Вацлаву, что хочет иметь от него ребёнка, дабы способствовать рождению нового поколения артистов. Когда Дягилев, забавляясь, перевёл ему предложение танцовщицы, Нижинский только улыбнулся. Он уже не раз отказывался от подобных предложений.

Великий Чарлз Чаплин пригласил танцовщика на свою киностудию. «Серьёзный, удивительно красивый, со слегка выступающими скулами и грустными глазами, он чем-то напоминал монаха, надевшего мирское платье» — таким Чаплин увидел своего гостя. Зрители смеялись над трюками великого комика, но лицо Нижинского становилось всё грустнее и грустнее. Ещё два дня он всё с тем же мрачным лицом наблюдал за работой Чаплина. После съёмки Нижинский произнёс: «Ваша комедия — это балет. Вы прирождённый танцор».

А на следующий вечер Чаплин отправился за кулисы, но беседы не получилось. Через много лет в своих мемуарах Чарлз напишет: «…Я был не в силах говорить. Нельзя же в самом деле, заламывая руки, пытаться выразить в словах восторг перед великим искусством».

Дягилев всячески покровительствовал Нижинскому, а в 1912 году даже выдвинул его в качестве балетмейстера, удалив из антрепризы Фокина. Безоговорочно называя Нижинского гениальным танцовщиком, Бенуа скептически относился к Нижинскому-балетмейстеру: «Ужасным несчастьем следует считать, что Дягилев, вполне оценивший своего друга как артиста, одновременно переоценил его интеллект. Дягилеву показалось, что он может сделать из этого… ничего в жизни не понимавшего существа какого-то деятеля и творца…»

Постановки Нижинского большого успеха не имели. Исключением можно считать одноактный балет «Послеполуденный отдых фавна» на музыку Клода Дебюсси в декорациях и костюмах Льва Бакста. Танец длился всего 12 минут и показал совершенно другую эстетику балетного театра.

Премьера «Фавна» состоялась 29 мая 1912 года в Театре Шатле и закончилась грандиозным скандалом. Бешеные аплодисменты и свист смешались после окончания одного из самых захватывающих спектаклей в истории театра.

Париж разделился на два враждующих лагеря. Префекта полиции просили отменить следующее представление «Фавна» как «непристойное». Новость молниеносно разнеслась по городу; в салонах и клубах, в редакциях газет, в кулуарах палаты депутатов набрасывались на любой материал, содержащий какую-либо информацию «за» и «против» «Фавна». В защиту спектакля выступил знаменитый скульптор Огюст Роден. После спектакля он обнял Вацлава: «Мои мечты осуществились. И это сделали вы. Спасибо».

1 сентября 1913 года, будучи на гастролях в Буэнос-Айресе, Вацлав Нижинский неожиданно сочетался браком с венгерской танцовщицей Ромолой де Пульски. Перед этим Ромола преследовала Вацлава несколько месяцев и даже начала учиться балету, чтобы быть поближе к нему. Ромола родила Нижинскому дочь Киру.

Сергей Дягилев, смертельно обидевшись на друга, уволил его из труппы. Вацлав собрал свою балетную труппу и гастролировал с ней по Европе и по Америке. Это турне продолжалось около года. Нижинский был гениальным танцором, но плохим бизнесменом, и его труппу постиг финансовый крах.

Во время Первой мировой войны Нижинский был схвачен и посажен в тюрьму в Австро-Венгрии. Его обвинили в шпионаже в пользу России.

После вынужденного перерыва Нижинский вернулся к Дягилеву и с огромным успехом выступал в Аргентине, США, Испании.

26 сентября 1917 года Нижинский в последний раз вышел на сцену в спектакле «Призрак розы» Дягилевской труппы. Его постигло тяжёлое душевное заболевание — шизофрения.

Ромола приглашала лучших специалистов Европы и Америки. «Создайте ему наилучший уход и спокойную обстановку под наблюдением психиатра» — только и могли сказать врачи.

Тогда Нижинская обратились к отчаянным средствам — факирам, хилерам, знахарям, — всё было перепробовано, и всё напрасно.

Испытывая денежные затруднения, Ромола написала книгу «Нижинский. История великого танцовщика, рассказанная его женой», а затем опубликовала дневники Вацлава. «Люди посещают церкви в надежде найти там Бога, — писал Нижинский. — Он не в церквях, или, вернее, Он там везде, где мы Его ищем… Шекспировские клоуны, у которых так много юмора, мне симпатичны, но у них есть злобные черты, из-за чего они отдаляются от Бога. Я ценю шутки, так как я Божий клоун. Но я считаю, что клоун идеален, только если он выражает любовь, иначе он не является для меня Божьим клоуном…»

После войны ещё пять лет Ромола возила мужа по свету, тщетно пытаясь излечить его. В одном из лондонских отелей с ним случился приступ болезни почек. Ромола перевезла мужа в клинику, где он скончался 8 апреля 1950 года. Через три года прах великого танцовщика перевезли в Париж и похоронили на кладбище Монмартра. Памятник на могиле был установлен только в 1999 году. Образ Петрушки был выбран не случайно. Эллен Терри в книге «Русский балет» пишет: «Ему было куда легче чувствовать себя куклой, полуживотным, фавном, чем быть собой. Он нуждался в маске».

Вацлав Нижинский был и остаётся легендой. Не проходит года, чтобы не появились балет, спектакль, фильм или пьеса о нём. Фредди Меркьюри демонстрировал свою любовь к балету, выступая в копии знаменитого сценического костюма Нижинского…

Александр Вертинский

В одном из энциклопедических словарей о нём сказано предельно кратко: «Артист эстрады, певец, поэт, композитор». И перед каждым словом можно поставить «великий».

«Ты понимаешь, что такое Вертинский? — говорил Шостакович режиссёру Леониду Траубергу. — Он музыкальнее нас, композиторов».

Владимир Маяковский, который, как известно, не признавал авторитетов, делал исключение лишь для Хлебникова и Вертинского, считая их большими поэтами.

На своей фотографии, подаренной Вертинскому, Шаляпин сделал надпись: «Великому сказителю земли русской Александру от странника Фёдора».

Василий Качалов на вопрос, в чём он видит основы успеха Вертинского, отвечал: «Прежде всего — в выразительности его пения, в блестящем владении искусством интонации, в образности жеста, в умении какими-то своеобразными средствами, главным образом движением пальцев, создавать образы, перевоплощаться. Такого умения владеть руками, таких „поющих рук“ я не знаю ни у одного из актёров».

Юрий Олеша писал: «Я долго равнял свою жизнь по жизни Вертинского. Он казался мне образцом личности, действующей в искусстве, — поэт, странно поющий свои стихи, весь в словах и образах горькой любви, ни на кого не похожий, небывалый, вызывающий зависть… Он был для меня явлением искусства, характер которого я не могу определить, но которое для меня милее других, — искусства странного, фантастического».

Александр Вертинский родился 9 (21) марта 1889 года в Киеве. Его отец, Николай Петрович, помимо адвокатской практики, занимался ещё и журналистикой. Брак между родителями оформлен не был, поскольку первая жена Николая Петровича развода супругу не дала. Саше было три года, когда внезапно умерла его мать, Евгения Степановна. Скоро уходит в мир иной и отец.

В 1912 году Вертинский отправляется «за славой» в Москву. Он играет в маленьком Мамоновском театре миниатюр, снимается в кино у Александра Ханжонкова и… потребляет кокаин. У него начались галлюцинации. Как-то на Тверском бульваре ему померещилось, что бронзовый Пушкин сошёл с пьедестала и вскочил на подножку трамвая.

Когда началась война, Вертинский ушёл на фронт, там избавился от пристрастия к кокаину. Он работал в госпитале, потом в санитарном поезде. Его записали как «брата Пьеро». Вертинский вспоминал: «Я вёл специальный учёт сделанным мною перевязкам, их итог — 36 000. Бог, видно, учёл эту мою работу и 36 тысяч перевязок умножил на миллионы аплодисментов…»

Однажды в 1915 году в квартире «королевы экрана» Веры Холодной появился очень худой, высокий солдат. Он привёз ей письмо от мужа Владимира Георгиевича с фронта и с той поры стал приходить каждый день: садился на стул, смотрел на артистку и молчал. Этим солдатом был Александр Вертинский. Он посвятил Холодной свои первые песни и был тайно влюблён в замечательную актрису.

После демобилизации Вертинский появился на подмостках эстрадных театров. Чтобы спрятать свой страх перед публикой, Вертинский пел в костюме и гриме Пьеро. Он исполнял песенки-новеллы, где был прежде всего сюжет, и называл их «ариетками Пьеро». Пришёл граничащий со скандалом успех. Портреты в витринах, издание нот, пластинок, яростная травля прессы делали певцу большую рекламу. Билеты на его выступления раскупались на неделю вперёд. На сцену подавали корзины цветов, а у входа в театр его ждала толпа поклонников. Студенты и курсистки переписывали стихи Вертинского, раскупали ноты и развозили их по всей России.

Артист получал по 50 писем в день. И большая часть из них была любовного содержания. Все они начинались стандартной фразой: «Когда вы откроете это письмо, вы будете очень удивлены… Но только, пожалуйста, не смейтесь». Певец безошибочно узнавал подобные послания и, не раскрывая, выбрасывал.

Выступления вызывали не только восторги, но и негодование. В Киеве, на концерте какой-то педагог вскочил на барьер ложи и закричал: «Молодёжь! Не слушайте его! Он зовёт вас к самоубийству!» Молодёжь с хохотом стащила его с барьера.

В октябре 1917 года Москва разукрасилась огромными афишами: «Бенефис Вертинского». Билеты были распроданы за один час. Концерт состоялся 25 октября (по новому стилю — 7 ноября). Вертинский выступал в чёрном костюме Пьеро… «Москва буквально задарила меня! — вспоминал певец. — Всё фойе было уставлено цветами и подарками. Большие настольные лампы с фарфоровыми фигурами Пьеро, бронзовые письменные приборы, серебряные лавровые венки, духи, кольца-перстни с опалами и сапфирами, вышитые диванные подушки, гравюры, картины, шёлковые пижамы, кашне, серебряные портсигары и пр. и пр. подарки сдавались в контору театра, а цветы ставили в фойе прямо на пол, так что уже публике даже стоять было негде».

В маске Пьеро теперь особой необходимости не было, и Вертинский, обретший наконец уверенность, сменил её на фрак. Осенью 1920 года он эмигрировал из России. В Турции ему удалось приобрести паспорт на имя греческого подданного Александра Вертидиса. Артист удостоился чести быть приглашённым во дворец к султану и в награду за свои песни получил от последнего целый ящик «личных султанских» сигарет.

Начались гастроли по всему миру. Румыния, Польша, Австрия, Венгрия, Германия… В Праге после одного из концертов Вертинского окружили восторженные студенты. «Если бы не было ваших песен, было бы совсем скверно жить», — сказал один из них. Этот комплимент тронул певца: «Значит, я нужен. Так я увидел истинную дорогу к творчеству».

В Сопоте Вертинский познакомился с еврейской девушкой по имени Рахиль — капризной дочерью состоятельных родителей — и женится на ней. При регистрации брака в Берлине невесту записали как Ирен Вертидис. Семейная жизнь, однако, у молодых не получилась, пути их быстро разошлись.

В 1925 году артист приезжает в Париж и почти на десять лет оседает во Франции, время от времени совершая короткие концертные турне по Европе. Александр Николаевич сблизился с выдающимися деятелями русского искусства: Шаляпиным, Лифарём, Карсавиной, Павловой, Мозжухиным, Кшесинской…

«Я был популярен, — рассказывал Вертинский. — Обо мне, русском шансонье, газеты печатали рецензии и небылицы. У меня были „рено“ последней модели и личный шофёр. Владелец ресторана Ефим Левин платил мне 60 тысяч франков. Президент Франции получал 40… Вы думаете — лёгкая жизнь? Нет! Успех давался тяжким трудом. Любая из сотни песен репертуара требовала бесконечных репетиций перед зеркалом для актёрской шлифовки каждого номера…»

Основную слушательскую аудиторию Вертинского за рубежом составляла русская эмиграция. Иностранцы посещали концерты российского певца большей частью из любопытства. Его слушали король Густав Шведский, Альфонс Испанский, Кароль Румынский, Вандербильдты, Ротшильды, а также знаменитые киноактёры Чарли Чаплин, Дуглас Фэрбенкс, Мэри Пикфорд, Марлен Дитрих, Грета Гарбо…

Громче всех аплодировал Вертинскому наследник английского престола принц Уэльский. После представления он пригласил артиста разделить с ним трапезу. «Я был растерян… — рассказывал Александр Николаевич. — Признаюсь, принц быстро добился моего расположения. Оказалось — нормальный парень! Неглупый, контактный, дружелюбный. Я немного пел. Он много шутил. Мы интересно беседовали на темы искусства, политики. Я рассказывал о России. Он — о трудностях управления Великобританией… В результате список моих „друзей“ пополнился королевской особой».

Осенью 1934 года Вертинский приехал на гастроли в США Для его первого концерта в Нью-Йорке был снят зал «Таун-холл». В кассе был аншлаг. На концерте присутствовал весь цвет русского артистического мира — от Фёдора Шаляпина до ничего не понимающего Бинга Кросби. После завершающей концерт песни «О нас и родине» был такой шквал восторженных аплодисментов, что, казалось, стены театра не выдержат и рухнут.

Вертинский с успехом выступал в Лос-Анджелесе, Сан-Франциско, Чикаго, Бостоне, Филадельфии… Он познакомился с лучшими американскими актёрами. Известную песенку «Гуд бай» («Вас нетрудно полюбить») певец посвятил Марлен Дитрих.

В конце октября 1934 года Вертинский решил уехать в Китай. Поначалу здесь его сопровождает ошеломляющий успех. Двадцать концертов в Шанхае — и все с аншлагами! Триумф в Харбине! Газеты писали, что «публика оказалась буквально заворожена», «сотни людей почувствовали, что они в плену у изящного человека во фраке и что его чудесные песни — это он сам…» Концерт в театре «Америкэн», вмещавшем 1500 зрителей, показал, что Харбин готов слушать его песни без конца.

На самом деле так долго продолжаться не могло. В Китае у Вертинского была небольшая аудитория, состоящая в основном из русских эмигрантов. Он пел в ночных клубах. В одном из ресторанов у Вертинского был свой столик. Поклонники присылали ему бокалы шампанского на подносе, реже вино, коньяк. Иногда весёлая компания приглашала артиста за свой столик. Вертинский подсаживался, о чём-то рассказывал, стоял хохот.

«Требовалась железная выносливость, чтобы вести ту жизнь, какую вёл Вертинский в Шанхае, — пишет Наталья Иосифовна Ильина, чья юность прошла в Китае. — Ни дома, ни женской заботы. Ежевечерние выступления. Бессонные ночи. Романы. Курение. Алкоголь. Пить этот человек умел: подвыпившим я его видела, пьяным — никогда. Позже, когда Вертинский женился, ему пришлось, зарабатывая на семью, петь уже в двух местах: кончив работу в одном из кабаре французской концессии, в третьем часу ночи он отправлялся в ночной клуб „Роз-Мари“ на Ханьчжоу-роуд, открытый до утра И — ничего. Выдерживал».

Наконец Вертинскому разрешили вернуться на родину. В Москву Вертинский прибыл глубокой осенью 1943 года вместе с молодой женой грузинкой Лидией Владимировной, тёщей Лидией Павловной Циргвава и трёхмесячной дочерью Марианной. «Лучше сундук дома, чем пуховая постель на чужбине», — говорил Александр Николаевич. Артисту дали квартиру на улице Горького. Правительство подарило ему машину и чудесный рояль. У певца родилась вторая дочь — Настенька.

География поездок Вертинского по стране — от Мурманска до Еревана, от Риги до Петропавловска-Камчатского. Он давал до 25 концертов в месяц. Повсюду с триумфальным успехом. Время было послевоенное, мирная жизнь только налаживалась. «Ситуация здесь неважная, — писал Вертинский из Ижевска. — Гостиница грязная. Номерок маленький и тусклый, с одной кроватью и шкапчиком, и даже повесить вещи негде. Но всё это неважно. Это обычный фон моих поездок, жить можно где угодно. И на второй день мне даже нравится эта дырочка. Тепло. Не дует. Сидит человек на жёрдочке, как птица. В тесной клетке. И мило даже. Только надо быть скромным. Очень скромным. И мудрым. И тогда будет везде хорошо. А люди… они везде одинаковые. Живут своей трудной жизнью и радуются моему приезду».

Во многих городах Вертинский бывал по четыре-пять раз. Иногда он пел на заводах, на стройках, в шахтах. В Донбассе Александр Николаевич дал концерт под землёй для шахтёров во время обеденного перерыва. Ему подарили шахтёрскую лампочку с выгравированной на серебряной дощечке тёплой и дружеской надписью. К артисту приходили за кулисы рабочие и благодарили: «Спасибо, что Вы приехали! Мы отдохнули сегодня на Вашем концерте. Вы открыли нам форточку в какой-то иной мир — мир романтики, поэзии, мир, может быть, снов и иллюзий, но это мир, в который стремится душа каждого человека. И которого у нас пока нет». Вертинский говорил, что огромная любовь народа держит его, как поплавок, на поверхности и не даёт утонуть.

Александр Вертинский так и не получил официального признания властей. После войны в Советском Союзе была поднята кампания против лирических песен, якобы уводящих слушателей от задач социалистического строительства. Пластинки Вертинского исчезли из продажи. Его песни не звучали в эфире, газеты и журналы о триумфальных концертах Вертинского хранили молчание, не публиковались его ноты и стихи.

Александр Николаевич Вертинский умер 21 мая 1957 года в Ленинграде в номере гостиницы «Астория». Его тело было привезено в Москву. Артист был похоронен на Новодевичьем кладбище.

«Лет через 30–40, я уверен в этом, меня и моё „творчество“ вытащат из „подвалов забвения“ и начнут во мне копаться», — писал Вертинский. Пророчество сбылось. С конца 1970-х начали выходить пластинки, книги, рецензии. Два диска с его песнями изданы во Франции (1993). Французские техники, работая с концертными записями певца и их копиями 30–40-х годов, буквально воскресили его колоритный, богатый оттенками голос, живущий в старых заезженных пластинках.

«Вертинский был принцем песни — автором, композитором и исполнителем, столь же известным в России, как Шарль Трене во Франции, — писал Жан-Пьер Тибода в „Либерасьон“. — И сегодня в русских ресторанах Парижа всё ещё поют песни Вертинского, а старые музыканты с нескрываемым волнением вспоминают его».

Пабло Пикассо

Имя Пабло Пикассо уже при жизни окружали легенды. Мнения о нём столь противоречивы, что для одних он — странное, воплощающее всё дурное чудовище, для других — оракул, мудрость которого они возвели чуть ли не в культ. Трудно не согласиться с биографом Роландом Пенроузом, который писал: «У большинства серьёзных критиков работы Пикассо неизменно вызывали бурю протеста. Они казались им непостижимыми. Но даже самые маститые среди этих ценителей искусства не могли скрыть своего восхищения перед его талантом. И хотя слава о нём докатилась до самых отдалённых уголков мира, а его богатство было безмерным, он до конца своих дней не изменил простого образа жизни, и его единственным желанием всегда оставалась работа».

Поэту Аполлинеру мы обязаны тонким замечанием о том, что Пикассо «изучает предмет, подобно рассекающему тело хирургу». Преклонение поэта перед своим другом нашло выражение в утверждении, что «его неустанный поиск прекрасного перевернул все представления в искусстве».

Пабло Руис Пикассо родился в Малаге 25 октября 1881 года. Семья Пикассо была самой что ни есть испанской и даже андалузской и принадлежала к среде провинциальной мелкой буржуазии. Отец художника, Хосе Руис Бласко (Пикассо — это фамилия матери художника), был живописцем и преподавал в художественной школе в Малаге, затем в лицее в Ла-Корунье, и, наконец, в Художественной школе в Барселоне.

В 1904 году Пикассо отправился покорять Париж. Он поселился на Монмартре на верхнем этаже обветшалого дома. Началось его восхождение к вершинам успеха…

Мировая слава пришла к Пикассо в пятидесятилетнем возрасте. 15 июня 1931 года в роскошных залах Галереи Жоржа Пети открылась ретроспективная выставка работ Пикассо — главное событие парижского сезона, — сыгравшая важную роль в жизни художника. Впервые были собраны вместе двести тридцать шесть его полотен. Посетители могли окинуть взглядом всё творчество Пикассо — голубой и розовый периоды, время его увлечения классическим искусством и кубизм.

Пикассо уже считался «художником с именем» и у него были все приличествующие положению внешние атрибуты успеха: автомобиль, за рулём которой сидел шофёр в ливрее, костюмы, сшитые известными парижскими портными, породистые собаки, занимавшая целый этаж квартира и — как и подобает преуспевающему человеку — замок в Нормандии, свой сейф в банке и, конечно, красивая женщина.

В своём салоне Пикассо принимал графа Этьена де Бомонта, композиторов Эрика Сати, Мануэля де Фалью, Артура Рубинштейна; у него бывали модные знаменитости — «весь Париж». Пикассо вёл бурную светскую жизнь, не пропускал премьер в театре и в опере, посещал приёмы и званые вечера — он был в зените своего «светского» периода.

Известный французский фотограф Брассай вспоминал о своём знакомстве с мэтром: «Перед нашей первой встречей я волновался и робел: поговаривали о высокомерии Пикассо, и первые минуты я пытливо вглядывался в его лицо — похож ли он на того человека, чей образ сложился в моём воображении под влиянием его творчества и ходивших о нём легенд? Однако в присутствии Пикассо образ этот, а вместе с ним и моё смущение тут же забылись: стоявший передо мной человек держал себя просто, в нём не было никакой аффектации, никакой позы или надменности. Его естественность и приветливость сразу меня покорили».

Когда Пикассо достиг вершин славы, к нему всё чаще стали обращаться любители живописи с просьбой подписать его ранние работы: «Очень обидно иметь подлинник Пикассо, не подписанный художником. Люди, которые видят картину в моём доме, могут заподозрить, что это подделка».

Пикассо отказывался выполнять подобные просьбы, поскольку тем или иным образом всегда помечал их. На всех произведениях кубистского периода, написанных до 1914 года и даже чуть позже, имя и дата указаны им на обратной стороне. Пикассо не хотел ставить подпись внизу полотна, поскольку это нарушает композицию. По этой же причине он впоследствии иногда ставил подпись на оборотной стороне холста.

Антифашистские взгляды Пикассо были известны всем. Во время войны художник через Швецию посылал деньги в Советский Союз на военные нужды. В феврале 1943-го агенты гестапо явились в мастерскую художника. На вопрос гестаповца, указавшего на репродукцию «Герники»: «Это вы сделали?» — Пикассо ответил своё знаменитое: «Нет, это сделали вы». Фашисты, забрав несколько картин, ушли и больше художника не беспокоили. По всей видимости, Пикассо спасло заступничество Арно Брекера, немецкого скульптора, которому Гиммлер разрешил брать под своё покровительство французских художников.

25 августа 1944 года Париж был освобождён, и на следующий же день в мастерскую Пикассо хлынули люди. Мужественное поведение художника превратило его в символ вновь обретённой свободы, и каждому хотелось увидеть мэтра. На узенькой лестнице толпились поэты, художники, критики, директора музеев, писатели в форме армии союзников, офицеры и солдаты. Он стал не менее популярен в Китае и в Советском Союзе, чем уже был в Соединённых Штатах после своей большой выставки в Нью-Йорке. В течение нескольких месяцев Пикассо купался в мировой славе, отвечал на вопросы журналистов, фотографировался, встречаясь даже с теми, кто хотел увидеть его «живьём» просто из любопытства.

«…Это было настоящее вторжение, — ворчал Пикассо. — Париж освободили, а я оказался в постоянной осаде. Люди ведут себя со мной так, будто у меня нет других дел, кроме как принимать их. Никому, даже злейшим врагам не пожелал бы такой известности. Я страдаю от неё психологически, хотя защищаюсь как могу: возвожу настоящие баррикады, хотя двери днём и ночью заперты на двойной замок.

В замке Вовенарг от любопытствующих нет отбоя. Они подстерегают меня с биноклями в руках, шпионят за каждым моим движением. Чтобы избавить себя от нескромных взглядов, мне надо опустить плотные занавеси на всех окнах, но тогда я не смогу любоваться садом и природой, а без этого я не могу. Нет, такая жизнь ужасна!»

Голубь, изображённый на плакате Всемирного конгресса сторонников мира в Париже, оказался, вероятно, наиболее действенным проявлением политических убеждений художника. Кроме того, эта работа способствовала тому, что он стал легендарной личностью. Плакат был выпущен большим тиражом и появился на стенах многих европейских городов. Филадельфийский музей искусства наградил художника памятной медалью за эту литографию. Спустя некоторое время голуби мира Пикассо разлетелись по всему миру. В Китае и во многих других социалистических странах были выпущены марки с их изображением.

Пикассо — художник, поэт, скульптор, гравировщик, гончар — легко переключался с одного жанра на другой и, будучи постоянно занят, находил время и для общения с друзьями. Его окружали художники и скульпторы нового поколения, к которым он проявлял интерес. Пикассо искал талантливых художников и был рад, когда находил их.

Пикассо спокойно относился к своей известности. Однако он не мог отказать себе в удовольствии позировать для фотографов, приходивших к нему в гости, и был озадачен, если к нему не обращались за автографами. Но художника раздражали попытки снять его для хроники или сделать записи бесед с ним, что, как он считал, может лишь исказить их содержание. Многие часы, потраченные на посетителей, или, наоборот, малое число их просьб о встречах вызывали у него одинаковое беспокойство.

Во время пребывания в Париже весной 1954 года при посещении кафе и ресторанов Пикассо становился «добычей» туристов. Желая спастись от назойливой публики, художник скрывался на вилле близ Канн. Высокий забор из железных прутьев позволял держать туристов и непрошеных гостей на расстоянии. Расположенный террасами на склоне горы парк с пальмами и эвкалиптами отгораживал дом от соседних вилл, а вид на море вызывал приятное ощущение простора.

В канун восьмидесятилетия художника распространились слухи, будто он болен и прикован к постели. Пикассо решил отпраздновать свой юбилей с размахом. Он отправил шесть тысяч приглашений на фестиваль музыки, песни и танца в Ницце. Среди гостей были Святослав Рихтер и Леонид Коган, Глория Дейви из нью-йоркского театра «Метрополитен-опера», знаменитый исполнитель танцев фламенко Антони и многие другие звёзды. Представление, на котором присутствовали шесть тысяч зрителей и огромное число видных гостей, прошло в исключительно тёплой атмосфере и продолжалось всю ночь.

Основные торжества прошли в маленьком городке Валлорис. Пикассо прибыл сюда в сопровождении мотоциклистов-полицейских. Им с трудом удалось пробраться через запружённые толпами народа улицы к экспозиции художника, включавшей пятьдесят полотен, тщательно отобранных его друзьями из различных музеев и коллекций.

В полдень в честь Пикассо был устроен обед в ресторане на берегу моря. Сотни друзей чествовали его, произнося поздравления на различных языках. На площади Эколь в честь юбиляра была устроена коррида, в которой принимали участие знаменитые испанские матадоры Мигель Домингин и Ортега. В нарушение французских законов было убито четыре быка с соблюдением всех полагающихся при проведении корриды ритуалов.

Официальная программа закончилась в Каннах, где после приёма в казино «Палм-Бич» был устроен грандиозный фейерверк…

Пабло Пикассо был чрезвычайно любвеобилен, хотя в официальный брак вступал только дважды: с русской балериной Ольгой Хохловой, от которой имел сына Поля, и Жаклин Рок. Конечно, у художника было ещё много женщин, сыгравших важную роль в его жизни. Например, Мари-Терез Вальтер, с которой Пабло познакомился в 1927 году, когда ей было всего семнадцать лет. Она родила ему дочь Майю. Потом в жизни художника появилась Дора Маар, одна из муз сюрреализма и единственная интеллектуалка среди подруг художника. Дору сменила Франсуа Жило, редкая красавица, художница, от которой родились двое детей: Клод и Палома. Пабло очень переживал, когда она его бросила, а потом написала весьма откровенную книгу «Моя жизнь с Пикассо». Попытка Пикассо через суд предотвратить выход книги ни к чему не привела. После этого он отказался общаться со своими детьми от Жило.

Последняя избранница мэтра Жаклин называла его «монсеньор», как епископа, целовала ему руки, а когда кто-то заметил, что закаты в Пиренеях очень красивы, воскликнула: «Как можно смотреть на солнце, если обладаешь счастьем быть рядом с Пикассо!»

В начале шестидесятых годов было организовано столько выставок работ Пикассо, что их невозможно перечислить. Но самым значительным признанием художника явились торжества по случаю его 85-летия. Тон задал Париж, где в ноябре по инициативе министра культуры Франции было организовано одновременно пять выставок. «Пикассо — властелин нашего века», — этими словами Жан Лемари начал вступление в каталоге работ Пабло Пикассо.

Тысячи парижан и гостей столицы часами стояли в очереди, чтобы увидеть картины мэтра. Критики не скупились на похвалы в бесчисленных статьях. Отныне в глазах широкой публики Пикассо превратился в одного из величайших живописцев, который, в отличие от многих других, получил признание при жизни.

Правительство Испании пришло к выводу, что и оно может извлечь большую выгоду, если ему удастся убедить художника вернуться на родину. Но Пикассо не желал сотрудничать с режимом генерала Франко. Объявленный весной 1970 года крупный подарок художника музею Барселоны поразил многих, хотя было очевидно, что он был сделан столице Каталонии, а не диктатору.

В последние годы жизни Пикассо, по-видимому, больше говорил на испанском, чем на французском языке. Число посетителей из Барселоны, Малаги и Мадрида в то время значительно возросло. Старые друзья ежегодно навещали его. Частыми гостями Пикассо бывали поэты, художники, издатели, агенты по продаже картин и директора музеев, которые приходили, чтобы выразить восхищение его работами или сделать предложение относительного какого-нибудь проекта. Гений великого испанца восхищал многочисленных поклонников, в чьей душе находили отклик созданные им творения.

Пабло Пикассо умер в ночь с 7 на 8 апреля 1973 года на 92-м году жизни, оставив после себя около 80 тысяч живописных произведений и скульптур. Сообщение о смерти Пикассо быстро распространилось по всему миру, вызвав скорбь даже у тех, кто ранее с предубеждением относился к его творчеству. Родные художника решили, что он должен быть погребён без какой-либо пышной церемонии в расположенном вдали от шумного мира Вовенарге.

Габриэль Шанель

В области женской моды и стиля жизни Габриэль Шанель заложила традицию бессменной элегантности, не поддающейся влиянию времени. Платья Шанель, как заметил кинорежиссёр Франсуа Рейшенбах, — это музыка великих. В них всегда находишь то, что ждёшь, но и сверх того обязательно какую-нибудь неожиданность.

Габриэль Шанель первой отразила в моде двадцатый век. Её боготворили принцессы и гувернантки, изысканные аристократки и скромные учительницы, французские модницы и американские бизнес-леди. Франсуа Нурисье писал в «Пуэн»: «Габриэль (Коко) Шанель обладала одним-единственным оружием, с помощью которого собиралась покорить своё время, и этим оружием был её гений. Гений причудливый и пленительный, единственный в своём роде. В нём тесно сплетались жажда свободы и удивительная тяга к одиночеству. Устоять перед полным достоинства обаянием этой равнодушной королевы не мог никто — ни светские львы, ни художники, ни мужчины, ни женщины».

Габриэль Бонёр Шанель родилась 19 августа 1883 года во французском городке Сомюр. Её мать, подёнщица Жанна Деволь, была влюблена в коммивояжёра Альбера. Однако Шанель согласился оформить законный брак только в ноябре 1884 года — в то время Жанна ждала от него третьего ребёнка.

Габриэль было неполных двенадцать лет, когда её мать умерла. Альбер Шанель отдал дочек в Обазинский монастырь. Кройке и шитью Габриэль научилась в интернате Мулена, куда её приняли в 1900 году. Ученица оказалась чрезвычайно одарённой, и впоследствии не составило никакого труда пристроить её на работу в модную лавку «Дом Грампэр — изделия из шёлка, кружево, ленты».

В Мулене был расквартирован кавалерийский полк, и Габриэль вскоре приобрела массу поклонников. Помимо шитья, у неё масса других увлечений. Шанель читает стихи, танцует, а в кафешантане «Ротонда» поёт куплеты о петушке, повторяя «кокорико». Публика, чтобы заставить её бисировать, повторяла два слога: «Коко! Коко!» С тех пор мадемуазель Шанель и получила своё знаменитое прозвище — Коко.

В Мулене она познакомилась с аристократом Этьеном Бальсаном, проходившим службу в армии. В его замке Габриэль каталась верхом на лошадях. Специально для скачек она придумала костюм, отмеченный дамами из общества. Бальсан предложил Габриэль квартиру на бульваре Мальзерб в Париже, где и открылась первая мастерская Шанель. Бальсан познакомил её с бизнесменом Артуром Кейплом по прозвищу «Бой». Приятный во всех отношениях, Артур стал самой большой любовью Габриэль и её финансистом. В 1910 году Шанель открыла бутик в Париже — знаменитый салон на рю Камбон, а через три года — филиал в Довиле.

Клиентура Габриэль Шанель пополнилась известными именами, причём во многом благодаря представительнице дома Ротшильдов. Эта дама перенесла неслыханное оскорбление от Поля Пуаре, осмелившегося выгнать её из своего салона. Горя мстительным огнём, она решила сделать рекламу Шанель и привела к ней своих богатых подруг.

Габриэль открыла в Биаррице настоящий дом моделей, с коллекциями и платьями по 3000 франков. В Биаррице прежде не видели, чтобы портниха устраивалась с подобной роскошью. Вместо магазина — вилла, расположенная на спуске к пляжу.

Журнал «Харперс базар» писал: «Женщина, у которой в гардеробе нет хотя бы одной вещи от Шанель, безнадёжно отстала от моды». В чём же заключался секрет такого успеха? Шанель освободила женщин от корсетов, длинных пышных юбок, экстравагантных шляп и замысловатых украшений. На смену им пришли простые, строгие, чёткие линии, подчёркивающие достоинства и скрывающие недостатки фигуры. «Каждый день я что-нибудь упрощаю, потому что каждый день чему-нибудь учусь», — говорила Коко.

Будучи некоронованной королевой парижской моды, Шанель предложила своим клиенткам ещё несколько революционных изменений: брюки-клёш и пиджаки, вязаные пуловеры и клетчатые юбки, маленькое чёрное платье, ставшее символом элегантности XX века, дамская сумочка на цепочке через плечо, женская матроска… Она подарила дамам чёрный цвет — «в нём чувствуешь себя элегантной».