100 великих кумиров XX века

Эйнштейн посетил также Палестину и стал первым почётным гражданином Тель-Авива. В Иерусалимском университете он рассказал о своих исследованиях по теории относительности, беседовал с еврейскими переселенцами.

Дом учёного на Хаберландштрассе в Берлине посещали многие знаменитости — от Чарли Чаплина до Генриха и Томаса Маннов, но эти визиты доставляли удовольствие Эйнштейну.

Он обожал фильмы Чарли Чаплина. Существует такой анекдот. Однажды Эйнштейн послал Чаплину телеграмму: «Ваш фильм „Золотая лихорадка“ понятен всем в этом мире, и я уверен, что вы станете великим человеком. Эйнштейн».

Чаплин ответил: «Я вами восхищаюсь ещё больше. Вашу теорию относительности не понимает никто в мире, но вы всё-таки стали великим человеком. Чаплин».

В своей биографической книге актёр писал: «Я познакомился с Эйнштейном в 1926 году, когда он приезжал в Калифорнию читать лекции. У меня есть теория, что учёные и философы — это чистой воды романтики, только страсть свою они направляют по другому руслу. Эта теория очень подходит к Эйнштейну. Он выглядел типичным тирольским немцем в самом лучшем смысле этого слова, весёлым и общительным. Но я чувствовал, что за его спокойствием и мягкостью скрывается крайне эмоциональная натура, и его неукротимая интеллектуальная энергия питалась именно этим источником».

Эйнштейна раздражало докучливое внимание репортёров, он пренебрежительно отзывался о связанных со славой церемониях. Часто автор теории относительности отказывался от торжественных официальных обедов, называя их «часом кормления зверей в зоопарке». Сын учёного Ганс-Альберт придерживался мнения, что его отец нуждался в публике. Однажды они вдвоём путешествовали по американской глубинке, где Эйнштейна никто не узнавал. Сначала его это очень веселило, потом стало огорчать и нервировать. Эйнштейн любил, чтобы его слушали, и резко отзывался о собственной популярности скорее всего потому, что стыдился своего тайного тщеславия.

Эйнштейн всегда оказывался в центре внимания. У женщин вдруг возникала необъяснимая страсть к науке. Причём каждой хотелось, чтобы Эйнштейн изложил свою теорию в интимной беседе. Учёный не всегда мог устоять перед соблазном. Некоторые из экзальтированных особ уходили домой в полной уверенности, что Эйнштейн спиритуалист, так как он верит «в четвёртое измерение». Герта Валдоу, служившая у него в горничных, говорила: «Ему нравились красивые женщины, а они его просто обожали».

На одном из приёмов представительная дама, чтобы показать подругам свою образованность, задала физику вопрос: «Вы не могли бы мне объяснить связь между временем и вечностью?»

Эйнштейн ответил с присущим ему сарказмом: «Видите ли, если бы у меня хватило времени, чтобы вам это объяснить, вам бы понадобилась вечность, чтобы это понять».

Незадолго до пятидесятилетия великого физика репортёры объявили, что он стоит на пороге очередного великого открытия. Публика жаждала подробностей, его очередная статья была полностью перепечатана в «Нью-Йорк геральд трибюн». В Лондоне статью вывесили в витрине универмага «Селфридж», около которой собирались толпы. Всё это было данью славе Эйнштейна, объяснялось гипнозом его имени, но обывателю его тридцать три уравнения ничего не говорили.

Эйнштейн подружился с королевской четой Бельгии. Елизавета играла на скрипке. Её супруг Альберт, страстный альпинист, обсуждал с Эйнштейном особенности швейцарских горных вершин. Они называли друг друга «тёзка». С королевой Эйнштейн играл в квартете — две скрипки и две виолончели. Однажды, когда Её Величество играла с особым вдохновением, Эйнштейн воскликнул: «Вы прекрасно музицировали! Право, вы совершенно не нуждаетесь в профессии королевы».

В октябре 1933 года Эйнштейн приступил к работе в Принстонском университете. Он стал гражданином США, сохранив за собой гражданство Швейцарии. Интерес публики к Эйнштейну не ослабевал, этому способствовала его вовлечённость в политику, которой он активно занимался. Учёный призывал остановить «немецких кровавых псов» любой ценой, считал своих прежних соотечественников моральными уродами.

Эйнштейн охотно отвечал на письма поклонников. Школьница из Вашингтона жаловалась, что ей с трудом даётся математика и приходится заниматься больше других, чтобы не отстать от товарищей. Ответив из Принстона, Эйнштейн, в частности, писал: «Не огорчайтесь своими трудностями с математикой, поверьте, мои затруднения ещё больше, чем ваши».

Фермер из штата Айдахо назвал новорождённого сына Альберт и просил Эйнштейна написать несколько слов, которые мальчик мог бы хранить как талисман. Учёный ответил: «Ничто истинно ценное не рождается из честолюбия и одного лишь чувства долга; оно возникает скорее из любви и преданности по отношению к людям и объективным вещам».

Вложив в конверт фотоснимок маленького Альберта, обрадованный фермер пообещал в знак благодарности отправить Эйнштейну мешок картофеля из Айдахо. И обещание своё сдержал: мешок оказался внушительных размеров.

Разумеется, основное время Эйнштейн отдавал науке. Свои взгляды на единую теорию гравитации и электромагнетизма он изложил в дополнении к третьему изданию книги «Сущность теории относительности». Средства массовой информации уделили этой книге много внимания в том числе и потому, что она увидела свет в год семидесятилетия Эйнштейна. Газета «Нью-Йорк таймс» воспроизвела страницу из книги под заголовком «Новая теория Эйнштейна даёт ключ к тайнам вселенной». Британская «Дейли телеграф» напечатала четыре уравнения, которые «заключали в себе самую суть теории». Эйнштейн жаловался сыну Гансу-Альберту: «Крайне глупо выставлять на публичное обозрение подобные вещи, не думая о том, что они непонятны подавляющему большинству читателей».

Газетная шумиха была свидетельством того, что Эйнштейн по-прежнему занимал воображение публики. Менеджер Института высших проблем вспоминал, как ему приходилось потрудиться, «чтобы оградить Эйнштейна от фанатичных почитателей и маньяков, которые отличались такой же своеобразной хитростью и изобретательностью, как и девочки-подростки, преследующие какого-нибудь идола шоу-бизнеса». Для публики, сказал он, Эйнштейн был не только величайшим из математиков, но и государственным деятелем, философом, оракулом и авторитетом в столь далёких друг от друга областях, как искусство, астрология и даже (был и один такой случай) палеонтология.

Почитатели звонили физику днём и ночью, заваливали его письмами. Они пытались с ним встретиться, добирались до института на автобусе, на машине, поездом или самолётом. Они бродили по институтским коридорам в поисках его кабинета.

О стареющем Эйнштейне американцы рассказывали множество забавных историй. Он ходил на работу пешком, и однажды автомобилист, заметив его, так растерялся, что врезался в дерево.

12 апреля 1955 года Эйнштейн последний раз вошёл в свой кабинет в Институте высших исследований. Его помощница спросила, всё ли в порядке. Учёный с улыбкой ответил: «Здесь всё в порядке. Не в порядке я».

Умер Альберт Эйнштейн в Принстоне (США) 18 апреля 1955 года. Его прах был развеян друзьями в месте, которое должно навсегда остаться неизвестным, чтобы его не посещали толпы паломников.

О его кончине объявили в восемь часов утра. Реакцию человечества на его смерть хорошо передаёт рисунок, получивший в то время широкую известность: космос, планеты Солнечной системы на своих орбитах, среди них Земля — и половину земного шара закрывает мемориальная доска с надписью: «Здесь жил Альберт Эйнштейн».

Грок

Грок по праву считается одним из лучших клоунов в истории цирка. Международный приз «Маска Грока» является высшим признанием мастерства клоуна. Музыкальная комедия была главным источником вдохновения для Грока. Его называли интеллектуальным клоуном, клоуном-философом, клоуном шекспировского толка.

Грока считали гениальным многие великие художники. Шаляпин, посмотрев выступление клоуна, признался, что ничего лучшего за всю свою жизнь он не видел.

Певец Леонид Утёсов, побывавший в двадцатых годах в Берлине и Париже, признавал, что ни один артист не произвёл на него такого впечатления, не оставил такого глубокого воспоминания, как клоун Грок: «Зал, и я вместе с ним, покатывался от хохота, но одновременно было почему-то немного грустно. Он был философ, этот клоун Грок. (Недаром ему было „honoris causa“ присвоено звание доктора философии в нескольких университетах Европы.) Он отлично понимал природу человека. Как часто мы к простой цели идём самым сложным, самым нелепым путём — от смущения, от неуверенности в себе, от непонимания обстоятельств, и ещё недоумеваем, почему нам так трудно жить на свете. Удивляясь этому человеку, не понимавшему простых вещей, невольно начинаешь оглядываться вокруг, заглядывать внутрь себя и видишь много похожего».

Если верить «Мемуарам» Грока, то он был не только повелителем шутов, королём клоунов, божественным Гроком, величайшим комиком на свете; он был, кроме того, служителем конюшни, земледельцем, официантом в кафе, дворецким, поваром, водолазом, приказчиком, часовщиком, настройщиком фортепьяно, скрипачом, дирижёром, преподавателем иностранных языков, репетитором, кассиром, счетоводом, садовником, учителем фехтования, боксёром и просто добрым малым.

Несомненно, что большая часть всех этих занятий выдумана. Шарль Адриен Веттах, по прозвищу Грок, родился 10 января 1880 года в Швейцарии. Все в роду Веттахов были крестьянами и пастухами. Его мать умела играть на фортепиано, а отец чинил часы, считался замечательным гимнастом и метким стрелком. Когда Адриен немного подрос, отец приохотил его к цирку.

Однажды юного Веттаха увидел клоун Альфреде и предложил вступить в труппу бродячего цирка. Альфредианос, так называли партнёров на манеже, оставались в цирке около двух лет. Когда его коллега женился, Адриен ещё дважды менял партнёров, после чего бросил работу в бродячем цирке и уехал во Францию. К этому моменту он умел жонглировать, ходил по канату, был неплохим акробатом, наездником, владел многими инструментами и был ангажирован в Национальный швейцарский цирк на… должность кассира.

В этом цирке Адриен сблизился с молодым музыкальным эксцентриком, выступавшим под именем Брик, и заменил его ушедшего партнёра Брока. Адриен счёл остроумным принять псевдоним «Грок». Под этим именем он впервые вышел на манеж 1 октября 1903 года. Дебют состоялся в Национальном швейцарском цирке в Ниме.

Они побывали во Франции, Бельгии, Испании, Южной Америке. Затем Грок выступал с известным клоуном Антонэ, а в последние годы работал без постоянного партнёра.

После войны продолжились его успешные гастроли в Париже в зале «Олимпия», затем — в зале «Альгамбра». Успех у Грока был триумфальный. Журналисты осыпали клоуна такими похвалами, что многие спрашивали себя, не присутствуют ли они при рождении нового гениального мастера буффонады, при рождении второго Чарли Чаплина. Надо сказать, что хор похвал продолжал усиливаться, сопровождая все выступления Грока в Париже.

В декабре 1924 года клоун выступал в «Ампире». У каждого, кто видел его номер, оставалось ощущение, что он достиг высшей степени мастерства.

Публика мюзик-холла, по крайней мере во Франции, была пресыщена; и тогда Грок, король буффонады, принял предложенный ему цирком Медрано ангажемент. Его номер привёл цирковую публику в восторг, она устроила ему овацию.

У Грока был певучий и жалобный голос, и вдруг он резко бросал: «Без шуток!» Или вопрошал: «Почему?» Знаменитые восклицания повторялись у него каждую минуту, создавая своеобразный, причудливый припев. Его интонации настолько покоряли публику, что с уст парижан целый сезон не сходили слова — «Без шуток!» и «Почему?».

Грок, более разумный, чем его панегиристы, только посмеивался: «В связи с этим я хочу раз и навсегда поднять забрало. Ни искусство, ни философия меня не интересуют, я не принадлежу к числу людей умственного труда. Всё, что говорят обо мне по этому поводу, очень мило, но не соответствует истине, всё это весьма искусная реклама, которую мои любезные друзья и покровители создают мне без всякой задней мысли. Мне не приходится жаловаться, ведь „интеллектуальный клоун“ в наши дни может рассчитывать на больший успех, чем обычный, заурядный клоун».

Грок умел безраздельно владеть аудиторией. Ни до него, ни после не было клоуна, который мог бы оставаться наедине с публикой 70 минут.

Грок понимал, что и виртуозных трюков, и даже ума недостаточно, чтобы покорить публику. Нужно добиться контакта с ней. Вот что он писал по этому поводу: «Моим соавтором, как правило, была публика. Именно по её реакции я определял — это удалось, а то — нет. И можете мне поверить, что настоящее мастерство артиста состоит из двух половин: из того, что ты даёшь публике, и того, что публика даёт тебе. Горе артисту, который в своём высокомерии, упоённый успехом, забывает это правило. В тот момент, когда он теряет живительные контакты со своей второй половиной — публикой, он обрекает себя на бесплодность, на творческую катастрофу. Эту простую истину я никогда и нигде не забывал».

Все свои трюки Грок делал с неподражаемой серьёзностью и блеском — танцевал ли, играл ли на скрипке или рояле, жонглировал ли, но всё, что бы он ни делал, было алогично, было вопреки здравому смыслу.

В антре «Скрипка» партнёр Грока выходил на арену и играл на скрипке сложную пьесу. Потом на манеже появлялся сам Грок, он с трудом тащил огромный контрабасный футляр. Поставив его на сцену, клоун извлекал из него скрипочку, такую крохотную, что она уместилась бы на ладони. Извлекать из такого карликового инструмента нормальные звуки совсем не просто, а Грок исполнял такую сложную вещь, как увертюру к «Травиате».

У Грока — человека с белым лицом и огромным красным ртом — возникают самые естественные желания. Он хочет, например, поиграть на фортепьяно. Но стул и музыкальный инструмент в разных концах сцены. Осознав это, Грок со страшным напряжением придвигает… фортепьяно к стулу.

Крышка фортепьяно била его по пальцам один раз, другой. Теперь клоун настороже, он играет, едва прикасаясь пальцами к клавишам, следит за коварной крышкой и в последнее мгновение отдёргивает руку. Он необыкновенно доволен и с насмешливым видом дует себе на пальцы. Однако, перед тем как снова начать играть, он снимает крышку и ставит её рядом с инструментом.

Грок садится за фортепьяно, снимает цилиндр и кладёт его на открытую крышку. Цилиндр скатывается на пол, как с горки. Клоун до крайности смущён неожиданностью. Но как же его теперь достать? В голове Грока снова мучительно работает мысль. Наконец он взбирается на фортепьяно, садится на крышку и проделывает путь скатившегося цилиндра.

Грок снова кладёт цилиндр и перчатки на фортепьяно, играет, видит, что перчатки вот-вот скатятся вниз, он одной рукой хватает цилиндр, ловит в него перчатки, продолжая музицировать другой рукой.

Неповторим его трюк со стулом, когда он, ломая сиденье, проваливается в него, оказавшись в немыслимой позе, согнутый пополам, вдруг выскакивает из стула и садится на спинку, по-турецки поджав ноги.

Грок с успехом гастролировал по странам Европы. Между поездками он обязательно приезжал в Париж. «Словно для того, чтобы пополнить там запас уверенности в себе. Он снова закалялся в жаркой температуре успеха, в котором ему по-прежнему не отказывали верные почитатели его таланта», — писал Реми в книге «Клоуны».

И всё же Грок начал прибегать к хитрости. Он неоднократно объявлял в прессе, будто намерен оставить свою профессию и выступает, мол, в последний раз. Журналисты и авторы рекламных статей, не без ведома директоров цирков, поддерживали эту невинную ложь.

В 1931 году Грок распространил среди владельцев кинотеатров фильм о своей жизни, автором которого был он сам. Премьера картины «Грок» состоялась в Берлине. Фильм успеха не имел.

В последний раз великий клоун появился на арене цирка Медрано в 1937 году; он выступил со своим обычным номером, обогащённым новым инструментом — кларнетом. После того как артист, по обыкновению, исполнил целый концерт на своей крохотной скрипке, на фортепьяно, на концертино, на аккордеоне и на саксофоне, он вдруг заявил плачущим голосом: «Дайте мне кларнет». Это было неожиданно и смешно.

В том же году Грок совершил вместе с цирком Медрано гастрольную поездку по Франции. Затем он появился в залах кинематографа; тут он заполнял антракты между двумя фильмами; Грок выступал также и в «Мулен-Руж»…

В чём причина небывалого успеха этого артиста? «Глядя на него, невольно ловишь себя на мысли, что перед нами — гениальность в сочетании с трудолюбием, — отмечал Реми. — Грок, быть может, сам того не подозревая, великолепно иллюстрирует положение о том, что гений — это терпение. Тщательность, терпение, человечность, гениальность — таковы слова, которые чаще всего употребляются в отзывах, превозносящих Грока».

Грок — прежде всего музыкант. Какого терпеливого труда потребовал от артиста знаменитый клоунский трюк, когда Грок, перекинув смычок через плечо, наподобие ружья, и двигаясь строевым шагом, умудрялся принимать самые невероятные позы, подвергая нешуточной опасности свой спинной хребет! В это время он, бесспорно, достигал вершин акробатической клоунады.

После войны Грок выпустил два новых фильма, в которые включил лучшие свои номера. В 1950-х годах он открыл собственный цирк — мюзик-холл. Прежде чем удалиться от дел, Грок устроил серию прощальных выступлений на сцене и на манеже. Последний раз он вышел на арену в Гамбурге 31 декабря 1954 года. Умер знаменитый клоун 14 июля 1959 года в своём роскошном мраморном дворце в Италии.

Леонид Утёсов так и не смог забыть его: «Прошло уже более сорока лет с тех пор, как я видел Грока, но каждый раз, когда я вижу артиста оригинального жанра, — я вспоминаю Грока; когда я вижу людей, пренебрегающих здравым смыслом и удивляющихся, что у них ничего не получается, — я вспоминаю Грока; когда я вижу людей, идущих кривыми путями к ясной цели, — я вспоминаю Грока; когда я сам поступаю вопреки очевидной логике и только потом обнаруживаю свой промах — я вспоминаю Грока».

Анна Павлова

Анна Павлова стала легендой ещё при жизни. Её стихия была грусть. Поэтому «Умирающий лебедь», «Жизель» и «Баядерка» признаны наивысшими её достижениями. Созданные ею образы глубоко западали в душу. Павлова соединяла глубочайшую душевную чуткость с виртуозностью, с полнейшим владением техникой. Благодаря ей многие познакомились с искусством балета, увлеклись им. Режиссёр Владимир Немирович-Данченко говорил: «Благодаря Анне Павловой у меня был период, довольно значительный, когда я считал балет самым высоким искусством из всех присущих человечеству, возбуждающим во мне ряд самых высоких и глубоких мыслей — поэтических, философских».

Танцы Анны Павловой отличались пластичностью поз и движений, в прыжках она казалась невесомой, воздушной. По словам балерины Тамары Карсавиной, Павлова была олицетворением романтической красоты в танце. Обаяние её личности было так велико, что она производила на публику неизгладимое впечатление.

Анна Павлова появилась на свет в 1881 году. По поводу точной даты дня рождения Анны Павловны (Матвеевны) мнения расходятся. Это и 1 февраля, и 12 февраля, и даже 1 декабря 1881 года. Официально она считалась дочерью прачки Любови Фёдоровны и рядового солдата Преображенского полка Матвея Павловича Павлова. Есть предположение, что в действительности Анна была внебрачной дочерью петербургского богача Лазаря Полякова.

Окончив балетное отделение Императорского театрального училища, Анна дебютировала на сцене Мариинского театра. «У Павловой есть то, чему может научить только Господь Бог», — отмечал итальянский хореограф Чекетти. Вскоре она стала примой. В Мариинку каждый вечер стекались десятки поклонников Анны Павловой. Их число постоянно росло.

Заглавные партии в «Щелкунчике», «Жизели» сделали её знаменитостью. А потом была совместная работа с балетмейстером Михаилом Фокиным. Он поставил для неё «Египетские ночи», «Шопениану», «Стрекозу», «Вальс-каприз», «Павильон Армиды», «Семь дочерей горного короля», «Прелюды»…

Истинно неподражаемым созданием Павловой и Фокина является танец «Умирающий лебедь», ставший символом русской хореографии той эпохи. Камиль Сен-Санс добился встречи с Павловой лишь для того, чтобы сказать ей: «Мадам, когда я увидел вас в „Лебеде“, я понял, что написал прекрасную музыку!»

Михаил Фокин, как никто другой, понимал балерину: Павлова доказала одну истину, что в искусстве главное — это талант. Поэтому-то в единодушной восторженной оценке Павловой сходятся художники, композиторы, писатели, балетмейстеры, танцоры всех направлений. И классики, и модернисты одинаково восторгаются ею…

Гастроли Павловой в Стокгольме были её премьерой на европейской сцене. Шведский король Оскар II пожаловал ей орден «За заслуги перед искусством».

Истинную радость испытала балерина после одного из представлений в стокгольмском театре. До самого отеля за экипажем Павловой молча шла толпа зрителей — рабочие, конторщики, продавщицы, портнихи… Потом толпа так же молча стояла под её окнами. По совету горничной Анна вышла на балкон — поблагодарить.

«Меня встретили целой бурей рукоплесканий и восторженных криков, почти ошеломивших меня после этого изумительного молчания, — вспоминала много позже Павлова. — В благодарность я могла только кланяться. Потом они начали петь милые шведские песни. Я не знала, что делать. Потом сообразила — бросилась в комнату, притащила корзины, подаренные мне в этот вечер, и стала бросать в толпу цветы: розы, лилии, фиалки, сирень… Долго, долго толпа не хотела расходиться… Растроганная до глубины души, я обратилась к своей горничной, спрашивая: „Чем я так очаровала их?“

„Сударыня, — ответила она, — вы подарили им минуту счастья, дав им на миг позабыть свои заботы“.

Я не забуду этого ответа… С этого дня моё искусство получило для меня смысл и значение».

В 1909 году антрепренёр Сергей Дягилев организовал в Париже гастроли русского балета. Символом и эмблемой первого русского сезона стал портрет Анны Павловой, написанный Серовым для афиши. Эти афиши ночью снимали молодые художники и уносили в свои студии, чтобы хранить как бесценную реликвию.

Павлову поразил Париж своей лёгкостью и грацией, поэтичностью и гармонией движений. В первый сезон она была прекрасна в «Сильфидах», хороша в «Армиде» и очень трогательна в «Клеопатре». Но реклама, сосредоточенная на Нижинском, почти обошла эту великую танцовщицу. К тому же большой художественный ансамбль давил её, отнимая внимание зрителя от её личного искусства. Ей балет нужен был как фон, не более.

Проработав в дягилевской антрепризе всего один сезон, Павлова создала собственную балетную труппу, и с этого времени вся жизнь её протекала в непрерывных гастрольных поездках. За двадцать два года бесконечных турне Павлова покрыла более 500 тысяч миль, по приблизительным подсчётам, она дала около девяти тысяч (!) спектаклей. Это был труд на износ. Её лондонский дом — Айви-хаус — служил лишь пристанищем для краткого отдыха между поездками, которые длились по нескольку месяцев.

Анна Павлова первой открыла русский балет для Америки. Появление Павловой в Нью-Йорке на сцене «Метрополитен-опера» 28 февраля 1910 года, по мнению известного импресарио Сола Юрока, следовало бы считать днём рождения американского балета.

Во время гастролей её познакомили с Томасом Эдисоном. «О, вот вы какой! — говорила она, обращаясь к изобретателю. — Завидую вашей воле! Чтобы достигнуть цели, вы жертвуете всеми привычными удобствами жизни».

Эдисон, восхищённо глядя на русскую балерину, ответил: «А разве вы для ваших достижений не делаете того же самого?! Ведь вы, как мне известно, почти всегда в пути. И всё для того, чтобы как можно больше людей приобщить к красоте, которую выражаете своими ганцами. Я преклоняюсь перед вашей энергией и талантом».

В апреле 1910 года состоялось первое выступление Павловой в Лондоне. Англичане считали, что стали свидетелями сенсации века «Видели ли вы Павлову?» — эта фраза употреблялась чуть ли не вместо приветствия.

А потом был Париж. В старом здании «Трокадеро» посмотреть Павлову пришло не менее 4000 человек. Она исполнила «Умирающего лебедя», и ей досталась самая высокая награда, о какой может мечтать артист: в течение трёх или четырёх секунд после окончания танца в зале царила мёртвая тишина — и лишь затем разразился гром аплодисментов. В тот вечер ей пришлось танцевать «Лебедя» трижды.

Гастрольные маршруты Павловой пролетали по всему миру. В Мехико она с большим успехом исполняла мексиканские народные танцы. Каждый раз в конце номера к ней на сцену со всех сторон летели широкополые сомбреро, которыми мексиканцы особенно дорожат. Таким необычным способом они выражали свой восторг. Ещё более ценили зрители эти шляпы после того, как Павлова бросала их обратно.

Особую страницу в жизни балерины заняла Индия, где Павлова побывала дважды. Она вдохновила индийских артистов на творческие искания. Деятель индийской культуры Диван Чеманлал вспоминал: «Для меня, индуса, её танец был чем-то священным. Её страждущая душа коснулась меня, увлекла меня куда-то ввысь, глаза мои наполнились слезами… Казалось, что в своём танце она хотела отразить всю классическую музыку и драму, показать мучительное бессилие человеческого духа, заключённого в бренном теле и стремящегося освободиться, вырваться из него. Мне не раз пришлось видеть, как Павловой всё это удавалось передать».

В гастрольных поездках Анну сопровождал её муж — Виктор Дандре. Он был одним из самых способных импресарио своего времени, который сразу понял могущество прессы. Дандре устраивал пресс-конференции, приглашал фоторепортёров и газетчиков на выступления Павловой, давал многочисленные интервью, связанные с её жизнью и творчеством. Дандре прекрасно обыгрывал сюжеты, навеянные романтическим образом «Лебедя». Сохранилось множество фотографий, запечатлевших Анну Павлову на берегу озера, по зеркальной глади которого скользят белое нежные птицы. В Айви-хаус действительно жили лебеди, а один из них по кличке Джек был любимцем Анны. Широко известна фотография балерины с лебедем на коленях.

«Что такое успех? — размышляла Павлова. — Мне кажется, он не в аплодисментах толпы, а скорее в том удовлетворении, которое получаешь от приближения к совершенству. Когда я ребёнком бродила среди этих сосен, я думала, что успех — это счастье. Я ошибалась. Счастье — мотылёк, который чарует на миг и улетает».

Во времена Павловой мало кто из публики был искушён в искусстве танца, и всё же везде за ней следовали толпы охваченных восторгом людей. Поклонники взбирались друг другу на плечи, чтобы лучше её рассмотреть, бежали вслед за поездом, когда она уезжала, вскакивали на подножки вагона, часами простаивали под проливным дождём, чтобы только взглянуть на своего кумира. Всюду её встречали овациями.

Официальные приёмы, балетные выступления, на которые Павлову неизменно приглашали в качестве почётной гостьи, встречи с высокопоставленными людьми занимали почти всё её время. Как-то русское консульство давало обед в честь Павловой, на который был приглашён и Чарли Чаплин. Банкет был весьма официальный. Тосты произносились на французском и на русском языках. Некий профессор расточал Павловой страстные похвалы по-русски. Кончил же он тем, что расплакался, подошёл к Павловой и горячо её поцеловал. Чаплин заявил, что английский язык слишком беден, чтобы выразить всё величие искусства Павловой, и потому он будет говорить по-китайски. И начал бормотать что-то с китайским акцентом, приходя, как и профессор, всё в больший раж. Чаплин заключил свою шутливую речь тоже поцелуем, но гораздо более пылким, закрывшись салфеткой от посторонних взоров. Присутствующие разразились хохотом, и это разрядило торжественную строгость обстановки.

Чарлз Чаплин был большим поклонником таланта Анны Павловой. В своей автобиографической книге он писал: «Высочайшее совершенство — редкость в любой области искусства. К немногим художникам, достигшим его, принадлежала и Павлова. Её танец я никогда не мог смотреть равнодушно. В её искусстве, при всей её блестящей технике, была какая-то светлая сияющая нежность, напоминавшая лепесток белой розы. Каждое её движение притягивало. Когда Павлова появлялась на сцене, мне всегда хотелось плакать, как бы она ни была весела и обаятельна, ибо для меня она олицетворяла трагедию совершенства в искусстве».

На 1931 год Виктор Дандре запланировал длительные гастроли. Балетные спектакли в Европе предполагалось начать с Нидерландов. По всей Гааге были расклеены афиши, извещавшие, что 19 января состоится выступление величайшей балерины нашего времени Анны Павловой с её большим балетом.

В сообщение о том, что Павлова отменяет спектакль из-за простуды, никто не поверил. Несмотря на болезнь Анна всё-таки приехала в Гаагу. Но здесь воспаление лёгких у неё перешло в плеврит. У постели балерины днём и ночью дежурили врачи. Анна Павлова, уверяет мемуарист, любой ценой хотела ещё раз выйти на сцену. «Принесите мне мой костюм лебедя», — якобы сказала она. Балерина скончалась в ночь с 22 на 23 января.

Михаил Фокин писал: «Для балета, для всех танцующих она была идеалом. Для художников, композиторов, для балетмейстеров она была вдохновением… Павловой нет, нет её искусства. Но влияние её осталось. Павлова будет мечтою многих поколений, мечтою о красоте, о радости движения, о прелести одухотворённого танца».

Два дня спустя в лондонском театре «Аполлон» Общество Камарго давало своё представление. В перерыве между первым и вторым номером программы дирижёр Констант Ламберт обратился к зрительному залу: «Сейчас оркестр исполнит „Смерть лебедя“ в память Анны Павловой».

Занавес взвился, и на затемнённой сцене, задрапированной серыми сукнами, появилось пятно прожектора; передвигаясь, луч как бы следовал за движениями той, кого уже не было. Весь зал поднялся и стоял молча, пока звучала эта музыка, которая всегда будет напоминать о великой балерине.

Павлову похоронили на лондонском кладбище Голдерс-Грин, вокруг — только белые цветы. В Голландии вывели сорт снежных тюльпанов и назвали их «Анна Павлова».

После смерти жены Виктор Дандре создал клуб поклонников любимой балерины. Фотографии, редкие плёнки, костюмы из спектаклей — всё это было принесено на её алтарь. Дандре хотел, чтобы о ней помнили всегда. Увы, клуб просуществовал очень недолго. У нового поколения были свои кумиры. В конце 1950-х взошла звезда французской киноактрисы Брижит Бардо. Однако мало кто знает, что в детстве она мечтала стать балериной и повторить судьбу Анны Павловой, фотография которой стояла на её трюмо…

Рудольфо Валентино

Рудольфо Валентино, самая знаменитая кинозвезда немого кино, после внезапной смерти стал объектом религиозного культа. Коронные его роли — образы экзотического шейха и галантного гаучо. Валентино называли «великим любовником эпохи», «красивейшим мужчиной в мире». Энтузиазм толпы в последние годы жизни актёра, его смерть и торжественные похороны не имеют ничего равного в истории американского кино, такого не было даже тогда, когда в автомобильной катастрофе погиб Джеймс Дин или покончила с собой Мэрилин Монро.

Рудольфо Гульельми, известный под псевдонимом Валентино, родился 6 мая 1895 года в городе Кастелланета, в Апулии, бедном районе итальянского юга. Его отец Джованни работал ветеринаром. Позже Валентино утверждал, что он урождённый аристократ и его настоящее имя — Рудольфо Альфонсо Рафаэло Пьер Филиберт Гульельми ди Валентино д'Антонуолло. В детстве он был задиристым мальчиком, сменил несколько школ. Юношей оказался в Париже, где научился танцам апашей.

Получив по наследству 4000 долларов, в декабре 1913 года Рудольфо Гульельми перебрался в Нью-Йорк, где работал уличным торговцем, садовником, мойщиком посуды, танцором-жиголо, актёром в бродячем театре. Богатая чилийка из-за любви к нему убила своего мужа. Дабы избежать скандала, Гульельми в 1918 году переехал в Калифорнию.

Когда Рудольфо стал получать небольшие роли в Голливуде, он сменил фамилию на Валентино. В фильме Ирла Уильямса для роли парижского апаша ему пришлось отрастить тоненькие усики, которым он оставался верен всю жизнь.

За пять лет Рудольфо Валентино смог сделать молниеносную карьеру, стал настоящей кинозвездой. Первый успех пришёл с фильмом «Четыре всадника Апокалипсиса» Рекса Ингрема. Последующий за ним «Шейх» принёс актёру мировую славу. У кинотеатров выстраивались длинные очереди, залы брали штурмом.

«Я не видел Валентино около года, а он за это время успел стать звездой, — вспоминал Чарлз Чаплин. — Когда мы встретились вновь, он держался несколько недоверчиво до тех пор, пока я не сказал: „За то время, что я вас не видел, вы вошли в стан бессмертных“. Он рассмеялся, отбросил свою подозрительность и повёл себя очень дружески».

Чарлз Чаплин отмечал, что Валентино всю жизнь выглядел грустным. Он ничуть не кичился своим успехом, даже тяготился им. Умный, спокойный, совершенно лишённый тщеславия, Рудольфо очень нравился женщинам.

Один за другим выходят фильмы с блистательным Валентино: «Дама с камелиями», «Кровь и песок», «Святой дьявол», «Орёл», «Молодой раджа»… В его героях публика видела идеального, совершенного принца из сказок. В жизни нельзя было такого встретить, зато он властвовал на экране, танцевал страстное аргентинское танго, спасал белокурых англичанок от «тёмных злодеев», влюбляясь в своих красивых партнёрш — Агнессу Айрес, Аллу Назимову, Глорию Свенсон, Полу Негри… Экзотические декорации и живописные костюмы, в которых появлялся герой, усиливали, дополняли образ «вожделенного любовника эпохи».

Голливудская реклама не жалела эпитетов — «самый обожаемый в мире артист», «великий похититель женских сердец», «латинский любовник», «роковой соблазнитель», «истинный шейх»…

Француз Робер Флорэ стал его импресарио и организовал для рекламы кольдкрема гастрольную поездку, где Валентино в костюме гаучо танцевал каждый вечер танго с девушкой, приглашённой из зрительного зала, получая за это три тысячи долларов в неделю (владельцы «Парамаунт» платили ему в то время пятьсот долларов в неделю).