Основание

— Если пентаграммы нет, то секвенция не срабатывает. Тем самым, всё тепло горелки идет на нагревание первой колбы, а второй не достается ничего. Поэтому вода закипит примерно в два раза быстрее, секунд через двадцать. Правильно?

— Ошибаетесь. Вода закипит через те же сорок секунд — ответил Роберт Карлович и с интересом глянул на меня, ожидая реакции.

— Вы утверждаете, — недоверчиво спросил я, — что затратив тепло, достаточное на нагревание только одного сосуда, мы нагрели два? Мы были свидетелями нарушения закона сохранения энергии?

— В общем-то да, — подтвердил мой наставник. — Имело место нарушение закона сохранения. Закона в том виде, как его сейчас учат в школе. Не волнуйтесь, наука выйдет с честью из этой ситуации. Ведь похожее уже случалось, когда оказалось, что закон сохранения массы является частным случаем закона сохранения массы-энергии. Вы когда-то об этом очень хорошо написали, помните?

Я кивнул, быстро сообразив, о чем идет речь. Эта публикация была одной из моих немногочисленных по-настоящему добросовестных статей. В тот раз мне удалось убедить главную редакторшу женского журнала, что читательниц должны заинтересовать философские проблемы развития познания. Я обещал особо не умничать и привлечь аудиторию простым объяснением сложных вещей. Месяца три я увлеченно собирал материалы, с удовольствием открывая для себя каждый день что-то новое. После выхода номера я пару дней провел в сладком предвкушении потока восторженных отзывов от дам, обнаруживших, что кроме астрологии, денег, секса и диет, в мире существуют другие занимательные вещи. Отзывы, как я понимаю, незамедлительно последовали. Об их содержании я вскоре догадался из беседы с редактором. Беседа состоялась в ее кабинете и была неприятной по содержанию и унизительной по форме. Мне было сообщено, что научные статьи следует публиковать в научных журналах, а в нормальных изданиях, ориентированных на нормальных людей, им не место. В качестве научного журнала, в котором можно публиковать научные статьи, была упомянута «Наука и жизнь» — редактор продемонстрировала неплохую эрудицию в области научной периодики. В конце беседы на меня была наложена епитимья в форме поручения написать два материала на заданную тему. Уже в следующем номере мои творения увидели свет. Назывались они «Есть ли жизнь на Венере? Мужчины о женском оргазме» и «Быть должно дельным человеком. Определяем характер по форме ногтей». Я был реабилитирован, но мои околонаучные изыскания для меня самого не прошли бесследно. Можно сказать, что я впервые после школы, освежил свои представления о естественных науках. С этого момента нарушение закона сохранения и тому подобные вещи, случись они, удивили бы меня больше, чем, скажем, говорящая лошадь.

Роберт Карлович задумчиво посмотрел на меня и добавил разъяснение, которое, наверное, было призвано сорвать с законов природы остатки покровов тайн. Сказано было, что тот или иной закон сохранения существует всегда, и что, как только мы ставим знак равенства в физическом уравнении, мы утверждаем существование некого инварианта. Я ничего не понял, но значение каждого из этих слов, взятых по отдельности, мне было известно, поэтому я решил не уточнять общего смысла сказанного. Вместо этого согласно махнул головой и дал понять, что можно ехать дальше.

А дальше, Роберт Карлович сказал:

— Как вы совершенно правильно определили пару дней назад, наша секвенция содержит пять составляющих. Две пентаграммы — два события, два элемента. Наполнение из общей емкости с водой двух сосудов в центре пятиугольников — еще два события, получается четыре. Горящая горелка — пять. В момент завершения секвенции у вас в голове прозвучало ровно пять ароматических нот, причем две из них были абсолютно идентичными. Так и было?

— Совершенно верно, — признал я. Я с детского возраста навсегда запоминал составляющие ароматических взрывов, которыми часто заканчивались шалимары. Поэтому, вызвав в памяти тот ароматический аккорд, без труда убедился, что Роберт Карлович абсолютно прав — пять ароматов, из них два одинаковые. Потом я немного сосредоточился и вспомнил ноту, показавшуюся мне знакомой в доме у Петрова, когда я давал нерушимое обещание. Теперь я точно знал, что обозначает эта нота. Это был аромат пентаграммы и теперь я узнаю его где угодно. Я сообщил об этом Роберту Карловичу, и он прямо расцвел:

— Андрей, мы с вами продвигаемся очень хорошими темпами. Скажите, а вы представляете, как можно практически применить эту вашу способность?

Умеет мой наставник вовремя похвалить. Я начал напряженно думать, пытаясь представить, чем может быть полезно распознавание пентаграмм в сработавших секвенциях. Я очень старался, и мне хотелось порадовать Роберта Карловича. Наверное, напряженная, но непроизводительная работа мысли отразилась на моем лице, и Роберт Карлович поспешил мне на помощь.

— Андрей, допустим, вы изучили состав сотни сработавших в вашем присутствии секвенций. В результате вам будет доступен своего рода словарь элементарных событий, составляющих секвенции. А это значит, что вы сможете полностью расшифровать состав неизвестной вам секвенции, при условии, что она целиком состоит из событий, присутствующих в словаре. Логично?

— Да, до этого я уже сам додумался, — согласился я. — Но если я правильно понимаю, в рецепт секвенции могут входить практически любые события, и едва ли мой словарь сделается достаточно полным, чтоб расшифровать что угодно.

Будьте скромнее, Андрей, — пожурил меня Роберт Карлович, — лучше иметь что-то, чем совсем ничего.

— А, кроме того, я не ощущаю последовательности составляющих событий, — продолжил я. — Вы ведь говорили, что события секвенции должны возникать в определенном порядке. Что толку уметь перечислить пятнадцать событий, если неизвестно в каком порядке их следует выполнить? Допустим, у вас есть сейф, открывающийся некой комбинацией из пятнадцати цифр. Любой человек может назвать составляющие «события» вашего кода. Это один, два, три, четыре и так далее. Но открыть сейф можете только вы.

— Впечатляющий пример, — уважительно признал Роберт Карлович. — Но на наше счастье существуют люди, которые могут нам в этом помочь. Их очень мало, как и грасперов, но они существуют. Догадываетесь, как они называются?

Наверное, по моему выражению лица было очевидно, что ни о чём таком я не догадываюсь. Поэтому, Роберт Карлович на свою загадку ответил сам, назидательно подняв вверх указательный палец:

— Граспéссы, их называют граспéссы!

— Среди ощущающих секвенции встречаются женщины, — догадался я.

— Да, но их дар несколько отличается от мужского — в чём-то превосходит, а в чём-то уступает. Кроме упомянутого дара чувствовать последовательность элементов секвенции в момент появления мираклоида, дамы обладают еще одним замечательным качеством. Состав секвенций и последовательность элементов они начинают ощущать уже в тот момент, когда грасперы-мужчины только-только получают сигнал о не завершенной секвенции.

— Очень впечатляет, — признал я. — Становится непонятным, зачем вообще нужны грасперы-мужчины и чего не умеют женщины из того, что можем мы?

— Прекрасная половина грасперов не в состоянии запомнить словаря составляющих событий, — пожаловался Роберт Карлович. — В течение непродолжительного времени после срабатывания секвенции, граспéсса может в должном порядке описать словами составляющие секвенции. Сейчас я вам приведу пример такого описания, — из кармана черного пиджака была извлечена записная книжка в веселеньком, с цветочками, переплёте и открыта на закладке где-то посередине. — Слушайте, — и он начал с выражением читать: — Первая нота, как пение ангелов, с чарующими, очень высокими голосами. Голоса не мужские и не женские — ангельские, поют без слов, просто звук. И на этом фоне кто-то мягким, глубоким басом нараспев что-то говорит на таинственном непонятном языке. Заканчивается эта нота, словно много чаек закричало от боли. А вторая нота, как шум ветра в корабельных снастях. Ветер ломает ледяные иголочки, и они рассыпаются с жалобным и нежным звоном. Этот звон гораздо тише, чем сам ветер, но в тот момент, когда звенит сломанный лёд, его тихий звук заглушает свист ветра. А заканчивается эта нота тишиной, будто уши заложило ватой. Но это не отсутствие звуков, а звук тишины, он очень громкий, громче звука ветра. Потом звук тишины резко прекращается. Кажется, что из ушей выпали заглушки. Всё очень хорошо слышно, но слушать нечего, кругом тишина. И в этой тишине возникает третья нота. Она точно такая же, как первая и так же заканчивается криком боли чаек. А четвертая нота немного напоминает звук, с которым стартует Windows. [5] Но она очень грустная. Я чувствую, что она кого-то жалеет. Потом жалость начинает переходить в злость, а злость — в ярость. Сама нота не меняется, но я слышу, что она выражает бешенство. И вдруг ярость осознает свое бессилие и неожиданно замолкает.

— Ух ты! — искренне восхитился я, — как поэтично и красиво. Мне кажется, это писала очень романтическая девушка. Почему бы не использовать эти записи для идентификации нот секвенции? Кроме того, думаю, можно синтезировать как-то звук события и записать в виде музыки.

— Записывать музыку пробовали, — слегка раздраженно сказал Роберт Карлович. — Эффекта — ноль. А что до романтической девушки, — ехидно добавил он, — то эта особа примерно моего возраста, но превышает меня по весу раза в два с половиной.

Думаю, что холодное выражение, которое я придал своему лицу, дало понять Роберту Карловичу, что мне нет дела до возраста и водоизмещения неизвестной грасперши. Наверное, поэтому он немедленно сменил тему:

— Послушайте-ка лучше еще одно описание, — из того же кармана был выужен стандартный лист бумаги, сложенный вчетверо, развернут и с выражением зачитан:

— Сначала я ощущаю, как бы едва слышный звук вертолета. Вертолет приближается, и становится ясно, что этот звук состоит из натуральных скрипичных флажолетов, — Роберт Карлович оторвался от чтения и прокомментировал, — эта дама когда-то училось в музыкальной школе по классу скрипки, — и снова вернулся к листку. — Флажолеты переходят в скрип, затем в шипение и постепенно сходят на нет. Вторая нота начинается с отрывистых, синкопированных, низких и глухих ритмичных звуков. Вскоре становится понятно, что это звук шагов какого-то гиганта. Звуки постепенно замедляются и становятся глуше, у меня прямо в мозгу начинают, дребезжа, звенеть высокие обертоны, как будто великан продолжил движение под водой. Я слышу тяжелое дыхание гиганта, по ритму оно начинает совпадать с его шагами. Дребезжащие обертоны покидают мой череп и входят в воду. Там они приобретают мягкость, а затем и нежность, удаляются от меня и завершаются жалобным тихим всхлипом, определенно детским. И тут я обнаруживаю, что шаги гиганта давно стихли. Третья нота в точности та же, что и первая, звук вертолетов, переходящий во флажолеты, — чтец-декламатор оторвался от шпаргалки и хитро посмотрел на меня. — Начали догадываться?

— Это описание одной и той же секвенции? — предположил я.

— Точно! — удивился Роберт Карлович. — А как вы догадались?

— Догадался, честно говоря, по ехидному выражению вашего лица, — признался я.

— Граспéссы чувствуют последовательность событий, и это можно использовать, — неожиданно сухо произнес Роберт Карлович и строго посмотрел на меня, будто это я, а не он ехидничал по поводу прекрасной половины грасперов.

Мы с Робертом Карловичем продолжали занятия до позднего вечера. В этот день на конкретных примерах он объяснил мне в общих чертах, что такое локатор и аниматор секвенции.

— Давайте оставим на время милых дам и постараемся двинуться дальше. Как вы считаете, если бы мы составили пентаграммы сегодня, а воду в колбы налили бы, скажем, через месяц, секвенция бы сработала?

— Наверное, нет, — осторожно предположил я, а потом, продемонстрировав во всем блеске оригинальность своего мышления, поинтересовался, — а от цвета пирамидок что-нибудь зависит?

— Нет, Андрей, — как будто бы не удивившись, ответил Роберт Карлович, — в чём-то пирамидки существенно отличаются друг от друга, но покрашены они по-разному, чтобы в правильном порядке составить пентаграмму. Другими словами, цвет не имеет значения.

— А размер, — неожиданно для самого себя спросил я, — размер имеет значение? Если бы пирамидки были размером с египетские, что-нибудь бы поменялось?

Взгляд, которым наградил меня Роберт Карлович иначе, как ошарашенным, назвать было бы сложно. Он несколько секунд пожирал меня глазами, потом прокашлялся и произнес:

— Да, изменилось бы очень многое. В частности, такие «пирамидки» в состоянии ожидать следующего события подольше, чем месяц.

— Насколько долго — год, много лет? — жадно спросил я.

— Долго. Много лет, — мне послышалась некоторая неуверенность в его голосе, — очень много лет. Некоторые полагают, что тысячи лет, — после этого Роберт Карлович сделал глоток холодного кофе и примолк, собираясь с мыслями.

— Мы вплотную приблизились к очень важному вопросу, — через некоторое время продолжил он. — Как вы теперь понимаете, кроме периода безразличия секвенции, существует еще и, так называемый, «период внимания». Период внимания является свойством события по отношению к конкретной секвенции, в которую это событие входит. Пока не завершился период внимания, событие может принять участие в секвенции. Понимаете?

— Нет, — честно признался я.

Это довольно легко объяснить, — успокоил меня Роберт Карлович. — Дело в том, что одно и то же событие потенциально может принимать участие в нескольких секвенциях, но принимает максимум в одной. Например, нашу пентаграмму можно было бы использовать как для дистанционного нагревания воды, так и для принесения обещания, которое нельзя нарушить. Это понятно?

— Более-менее, — ответил я, вспомнив своё недавнее принесение клятвы.

— Но дать нерушимое обещание следует в течение примерно получаса после построения пентаграммы, — продолжил Роберт Карлович, — а нагревания воды наша пентаграмма могла бы дожидаться неделю.

В моей голове понемногу начала складываться новая картина устройства мира. Картина была довольно странной и неожиданной, но вполне непротиворечивой и позволяла кое-что прогнозировать. Я немного подумал и спросил:

— Вы сказали, что событие может принимать участие в нескольких секвенциях только потенциально. Значит ли это, что, если я с помощью вашей пентаграммы дам нерушимое обещание, то вы не сможете использовать её в целях теплоснабжения?

Я смотрел на Роберта Карловича и видел, что он мною очень доволен. Под его взглядом я почувствовал себя троечником, который вдруг сообщил любящему родителю, что получил золотую медаль за успехи в учебе, и теперь именем его родителя будут названы школа, улица, на которой школа стоит и весь прилегающий район.

Вдохновленный отеческим взглядом, я продолжил:

— А это означает, что обладая соответствующими знаниями, я смогу предотвращать выполнение чужих секвенций.

Как это ни странно, но лицо наставника приобрело еще более гордое и радостное выражение. Никто и никогда на меня так не смотрел и, боюсь, уже не посмотрит. Это был взгляд Папы Карло, обращенный на полено, превратившееся его стараниями в деревянного мальчика. Бывшее полено оказалось умненьким и благоразумненьким, чем привело мастера в полный восторг. Я почувствовал неловкость, и чтобы ее скрыть спросил, нельзя ли ознакомиться на практике еще с какой-нибудь секвенцией.

— Отличная мысль, — одобрил Роберт Карлович. — Но сначала я хотел бы рассказать о локализации мираклоида.

— Мираклоид — это нечто, связанное с чудом? — предположил я.

— Совершенно верно, — подтвердил Роберт Карлович. — Мираклоид — это событие или явление, проявляющееся в результате срабатывания секвенции и не объяснимое законами природы. В случае с нашими колбами — это было нагревание сосуда, под которым не была зажжена горелка. Вода нагрелась и начала кипеть. Это — событие, и произошло оно там, куда указывает локатор — пентаграмма.

— А зачем другая пентаграмма?

— У этой секвенции два локатора. Оба указывают на объекты, которые будут энергетически синхронизироваться. Какой из объектов является объектом синхронизации, а какой субъектом, в данном случае определяется очередностью свершения событий-локаторов.

— Я не совсем понял, — попытался уточнить я, — в данном случае локатор — это событие, которым является посторенние пентаграммы, или предмет — сама пентаграмма?

Похоже, я озадачил Роберта Карловича своим вопросом. Он наморщил лоб и задумчиво произнес:

— Я затрудняюсь ответить на ваш вопрос. В целом разделение на предмет и событие здесь не очень правомерно. В данном конкретном случае важно понимать, что мираклоид прекратит своё существование, если хотя бы одна из пентаграмм будет разрушена. В то же время, если мы перенесем один из столов в другую комнату, вода над не зажженной горелкой продолжит кипеть.

— А если перенести стол с пентаграммой подальше, например, на километр, или увезти в другой город? — продолжал допытываться я.

— Это правильный вопрос и мы его обязательно обсудим. Но позже, — мягко сказал Роберт Карлович.

— Можно я попытаюсь задать еще несколько вопросов, — попросил я, — если вы сочтете, что они в рамках нашей учебной программы, то сразу и ответите. Мне кажется, что так будет полезно для моего восприятия. А то, меня не оставляет ощущение шила в известном месте.

— Хорошо, — кротко ответил Роберт Карлович, — мы можем попробовать.

— Если я правильно понимаю, — осторожно начал я — то, что я называю «шалимар», принято называть «грэйс». Это действительно одно и то же?

— Я бы сказал, что шалимар представляет собой разновидность грэйса. И то и другое — субъективное ощущение наличия незавершенной секвенции и факта возникновения мираклоида. Мозг воспринимает грэйсы через традиционные человеческие чувства. Вы, Андрей, воспринимаете грэйс через обоняние и называете грэйс шалимаром. Другие известные мне грасперы чувствуют грэйс слухом или зрением. Я не исключаю, что существуют грасперы, использующие другие чувства: вкус, осязание, равновесие или чувство температуры. Поскольку грэйс вызывает исключительно положительные ощущения, я не включил боль в список возможных чувств. Впрочем, бывают люди, получающие наслаждение от боли.

Задавая следующий вопрос, я был уверен, что ответа не получу. Но я попытался и спросил:

— Интересно, а сколько всего в мире грасперов? А у нас в России сколько?

— Не знаю, даже боюсь предположить, — и Роберт Карлович посмотрел на меня открытым и честным взглядом.

— Давайте я задам последний вопрос, а потом мы сможем планомерно двигаться по учебному плану, — я постарался придать своему тону оттенки не только легкомысленные, но и шутливые. В том, что я получу ответ, который меня удовлетворит, я сильно сомневался. — Каким вы видите моё будущее? Чем я буду заниматься, как жить? Мне придется всю жизнь бегать от медведей?

Роберт Карлович ответил немногословно, но довольно оптимистично:

— Вы будете изучать и применять секвенции. Применять, извините за патетику, на благо человечества. Сам вы тоже не останетесь внакладе. С медведями придется что-то придумать. Но, что могу сказать точно — скучно вам уже никогда не будет.

Глава X

Банк в осаде. Медведи начинают применять секвенции. У Петрова появился рецепт трехсотлетней заморозки секвенций. Буллы объединяются. Образование Секвенториума. Грасперы боятся погибнуть при секвенции заморозки и приносят нерушимое обещание. Траутман остается единственным полноценным граспером. Формулы секвенций стекаются со всего мира в Секвенториум. Траутман изучает формулы. Траутману объясняют, почему все буллы стремятся вступить в Секвенториум. Петров рассказывает про методы шифрации, а Траутман зевает.

Ровно в восемь часов утра я, как всегда, вошел в лабораторию. Путь от моей спальни до лаборатории с некоторых пор начал отнимать почти десять минут. На знакомом маршруте четыре недели назад появилось несколько поистине сейфовых дверей, перед каждой из которых сидел охранник — серьезного вида мужчина в черном с кобурой на поясе. Я знал, что кобура пустая. С тех пор, недели три назад, охранники вдруг без видимой причины начали стрелять друг в друга и по окружающим, Роберт Карлович распорядился изъять у них оружие. Не лишним будет добавить, что дурацкой перестрелке предшествовали грэйс и ароматический взрыв. Я подумал, что основная задача охранника сейчас — убедиться, что я по-честному прохожу биометрическую проверку, прикладывая к окуляру свой собственный глаз, а не коварно выдранный из глазницы некого Траутмана. Если охраннику что-то покажется подозрительным, мы с ним окажемся заблокированными в коридоре и будем ожидать решения экспертов, как именно с нами следует поступить. Насколько мне известно, эксперты, которые будут принимать такое решение, находятся не у нас в здании, а где-то очень далеко. Может быть, даже не в Москве. За бронированной дверью находится небольшой, но крайне неуютный тамбур, освещенный ярким белым светом. Во всех тамбурах имел место туман, такой же, как я видел перед лабораторией во время моего первого визита. Я уже давно понял, что основными функциями тумана являются не эстетические, а неведомые мне охранные. Я об этом не спрашивал — и своих дел было по горло. В каждом из этих туманных тамбуров всякий раз, когда я шел в лабораторию, а говоря попросту, ежедневно, мне проходилось проводить до двух минут, пока невидимые мне специалисты неизвестными мне способами дистанционно убеждались, что я — это я. Многое изменилось за прошедшие сорок дней. Банк был на осадном положении. То есть как банк, он продолжал функционировать совершенно полноценно — совершались какие-то транзакции, клиенты открывали счета и получали наличные через банкоматы, фирмы осуществляли платежи, на остатки на счетах начислялись проценты, клиенты — частные лица совершали многочисленные коммунальные платежи через интернет с нулевой комиссией, а на днях банк осуществил эмиссию собственных ценных бумаг, которые получили должное признание на бирже. Если бы клиентам банка стало известно, что всё золото в наших подвалах обратилось в свинец, популярность банка, как легко догадаться, несколько бы упала.

Грэйс, сопровождавший эту псевдо-алхимическую секвенцию, пожравшую наше золото, я, конечно, уловил и ароматического взрыва, превратившего золото в свинец, тоже не пропустил. К сожалению, ни одного знакомого элемента там не было. Несмотря на это, из распоряжений, которые мой наставник отдавал по телефону, я понял, что он поручает охране искать пентаграмму в окрестностях банка. Я сказал, что ноты пентаграммы определенно не почувствовал, а Роберт Карлович рассеяно ответил, что пентаграммы, они бывают разные. Примем к сведению.

Ближе к вечеру того же дня Роберт Карлович показал мне странную монету диаметром сантиметров в десять. На одной стороне был изображен российский орел, а на другой почему-то два бобра. Оказалось, что еще недавно такие золотые инвестиционные монеты банк продавал тысяч по семьсот рублей за штуку, и их покупали. Похоже, что теперь монетка упала в цене — она тоже сделалась свинцовой. Судя по всему, всё золото в нашем здании было обращено в свинец. Я забеспокоился о золоченых контактах, которые, как я догадывался, присутствуют в нашем многочисленном электронном оборудовании, но Роберт Карлович сказал, что всё под контролем, и мне не надо беспокоиться.

А я и не беспокоюсь, подумал я. Я абсолютно спокоен. Конечно же, это было неправдой.

Банк был в осаде, не как финансово-кредитное учреждение, а в качестве репозитория рецептов секвенций и хранилища некой души, отягощенной телом. Два последних предмета хранения, как я считал, принадлежали исключительно мне — Андрею Траутману. Прочие были совместной собственностью без разделения долей, принадлежащей некоммерческой организации под названием «Международный общественный фонд Секвенториум». Несмотря на говорящее название новой организации, сведения о самом существовании секвенций по-прежнему не выходили за узкий круг посвященных — буллов и медведей.

Многое изменилось за последние шесть недель. Всё началось с того, что старый затворник Петров, не покидая своего красноярского уединения, обнаружил очень любопытную секвенцию. Даю голову на отсечение, что открытие было сделано вне стези святых апостолов Петра и Павла, Симеона, Никиты и Данилы столпников, а также страстотерпцев Бориса и Глеба. Другими словами, формула секвенции не была принесена в мир ни подвижниками, замученными язычниками, ни героями духа, умертвившими свою плоть ради вящей славы Творца, ни непротивленцами, кротко принявшими мученическую смерть от руки заблудших единоверцев. Рецепт был добыт коллегами Джеймса Бонда, Лоуренса Аравийского и бессмертного Штирлица. Поверхностное знакомство с некоторыми методами моего друга Петрова позволяет мне сделать такое предположение.

И рецепт был не из тех, что ревниво укрывается счастливым обладателем от любопытных глаз, ушей и носов с тем, чтобы в нужное время принести владельцу силу и власть. Проклятая формула низводила всех членов неформального клуба любителей секвенций до положения обычных бизнесменов или политиков, в зависимости от основной деятельности этих самых членов. Низводила не на жалкие три года, которые, увы, не все члены клуба могли рассчитывать пережить, хотя бы и в лишениях, а на целые триста лет, плюс-минус десятилетие. Потому что это была Великая Секвенция Безразличия или, если верить другим, вполне достоверным источникам, Секвенция Великого Безразличия. А самым ужасным было то, что выкрадена она была у сообщества, которое готово пустить её в ход при первой удачной возможности. И оттого, что рецепт умыкнули из этого зловредного сообщества, названное сообщество не прекратило этим рецептом владеть. Таковы реалии информационных технологий.

Это была не единственная разрушительная весть, принесенная доблестными лазутчиками петровыми. Оказывается, медведи, в преддверии своей сокрушительной победы, пошли на нарушение своего же базового принципа. Говоря современным языком, они отменили мораторий на использование секвенций во имя достижения своей сомнительной цели. По существу, они решили, что цель оправдывает средства. Как мне представляется, эта беспринципность больше всех возмутило клерикальное крыло или, правильнее сказать, клерикальные крылья нашего неформального клуба любителей секвенций. Набожные люди бывают очень строги к другим.

Описанные события вызвали процессы, которые иначе, как центростремительными не назовешь. И центром, куда стремились этих процессы, как легко догадаться, сделался мой друг Петров. Неформальный клуб на глазах стал приобретать черты вполне формализованной организации со всеми атрибутами, присущими таковым организациям: уставом, членскими взносами и управляющим органом.

Обстоятельства складывались в пользу молодой организации. На ее счастье, у Петрова уже имелся проект устава. Согласно этому проекту, Секвенториум (именно так решили назвать организацию) представлял собой что-то вроде партии революционного типа. Основополагающим принципом Секвенториума сделался демократический централизм. Как известно, в классическом виде этот принцип предполагает безусловное подчинение меньшинства решению большинства и суровое наказание нарушителей партийной дисциплины.

Для того чтобы сделаться членом Секвенториума необходимо было внести вступительный взнос. Взнос состоял из формул секвенций. Производя этот взнос, бывший владелец с помощью нерушимого обещания обязывался не применять свою секвенцию. Ставшая общей, секвенция могла быть активизирована только руководителями Секвенториума с применением специального регламента. Этот регламент обеспечивал защиту интересов большинства членов Секвенториума. В регламенте также были упомянуты интересы остального человечества. Их следовало неукоснительно соблюдать, если они не противоречили интересам членов Секвенториума. Воистину, мы были гуманитарной организацией.

Я говорю «мы», потому что также сделался членом Секвенториума. Петров, как и обещал, сделал от моего имени вступительный взнос. Очень мило. Мне нравится, когда люди сдерживают своё обещание, хотя бы и данное сгоряча.

Целыми днями мы с Робертом Карловичем занимались изучением секвенций, формулы которых продолжали поступать со всего мира. Расположились мы в центральной лаборатории, в которой я совсем недавно увидел свою первую секвенцию. Иногда Роберт Карлович, учтиво извинившись, исчезал за одной из дверей, выходящих из центральной лаборатории. Я знал, что там находится его персональный научный кабинет. Мне был выделен такой же, но я предпочитал работать в просторном центральном помещении. В ходе работы мы систематизировали, каталогизировали и, по возможности, проверяли секвенции, входящие во вступительные взносы участников. Систематизацией и каталогизацией, строго говоря, занимались не мы, а только мой наставник. Зато при проверке секвенций, мне отводилась ключевая роль. Осуществляя проверку, мы, как правило, не доводили дело до возникновения мираклоида. Просто я дожидался возникновения грэйса, затем мы делали соответствующую отметку в базе данных и переходили к следующей секвенции. Проверке подвергались, разумеется, не все секвенции. Согласитесь, что в наших условиях затруднительно проверить секвенцию, начинающуюся с заклания слона-альбиноса под древним баобабом (шучу, нет такой секвенции, не пытайтесь повторить это у себя дома).

Мой внутренний словарь элементов секвенций стремительно пополнялся, так как некоторые безобидные по описаниям секвенции с небольшими периодами безразличия, мы доводили до конца. Мы могли себе это позволить из-за того, что пока еще не принесли нерушимого обещания, препятствующего реализации общественных секвенций частным порядком, вне регламента. Таковое обещание мы принесем, когда закончим разбираться с секвенторным общественным достоянием, так мне объяснил Роберт Карлович. Вступительные взносы членов Секвенториума, как я заметил, зачастую содержали одинаковые секвенции. Я обратил на это внимание наставника, но он успокоил меня тем, что окончательный зачёт членских взносов произойдет позже, после изучения всего полученного.

Петров был всё время где-то рядом. Он появился в Москве сразу же после учреждения Секвенториума. Именно Петров предложил разместить хранилище секвенций в подвалах у Роберта Карловича. Мне казалось, что, несмотря на сложности коммерческого плана, Роберт Карлович был очень доволен, что сделался эдаким хранителем секвенций всего Секвенториума. Петров много времени проводил с нами в лаборатории, помогал разбираться с запутанными формулами и часто давал дельные советы.

Нужно сказать, что большинство формул мы получали по электронной почте. Как правило, это были цифровые фотографии различных документов («сканы», как их называл Роберт Карлович). Часть из документов явно были старыми и даже древними. Написаны они были на самых различных языках. К своему удивлению я узнал, что Роберт Карлович владеет не только основными европейскими языками, но знает еще и несколько вполне экзотических — арамейский, санскрит и арабский. Мои познания в иностранных языках очень ограничены — я вполне бегло и при этом вызывающе неправильно говорю по-английски, с трудом со словарем могу разобраться во французских и немецких текстах. Такие люди, как Роберт Карлович, всегда вызывали у меня восхищение, переходящее в зависть.

Как я уже говорил, Роберт Карлович знал много языков, но далеко не все. Японского и китайского он, например, не знал. Тем не менее, переводы таких текстов тоже были в нашем распоряжении. Я подозреваю, что текст формулы разбивался на несколько фрагментов, которые переводили разные люди. Возможно именно из-за того, что куски формул переводились вне контекста, полная формула, составленная из таких кусков, зачастую оказывалась абсолютно непонятной. Часто для выполнения секвенций требовались знания, которыми я просто не мог обладать. Например, в одном из рецептов, под «мочой матери-рыси» подразумевался просто янтарь, как мне объяснил Роберт Карлович. В другом рецепте я нашел упоминание «земного масла» и предположил, что это — нефть. Роберт Карлович скептически заметил, что это может быть чем угодно, в частности, мякотью гриба, под названием «весёлка», и предложил мне не отвлекаться, а продолжать испытания более очевидных секвенций.

Я удивился, что рецепты приходят к нам просто по электронной почте. Я слышал, что почту можно перехватывать, и был уверен, что в нашей авантюрной ситуации это вполне вероятно. Роберт Карлович объяснил мне, что материалы к нам приходят в виде зашифрованных архивов. Для того чтобы расшифровать такой архив нужно знать специальный ключ — длиннющую последовательность букв и цифр. По словам Роберта Карловича, даже создатель программы-архиватора не имеет никакого преимущества при расшифровке. И ему потребовались бы около ста тысяч лет, чтобы расшифровать один из архивов. Меня это объяснение успокоило. Я только спросил, каким образом нам доставляются ключи к архивам. «Самым надежным способом», — уверил меня Роберт Карлович и заговорил о чем-то другом.

Работали мы очень много и воодушевленно. По существу наши сутки состояли из работы и коротких перерывов для приема пищи и сна. Поспать я всегда любил, а тут мне хватало всего пяти часов, и я всё время чувствовал себя очень бодрым. Я поделился этим наблюдением с Робертом Карловичем, и он ответил мне какой-то цитатой: «После физического труда можно спать больше, чем после умственного, подчиненные могут спать больше руководителя, материалисты могут спать дольше тех, кто занимается духовной практикой». Я посмотрел на него, ожидая продолжения, но он снова припал к монитору.

Побеседовать на более-менее отвлеченные темы получалось только во время коротких перекусов. Роберт Карлович упорно называл их все «ланчами». Был ланч утренний, пара дневных и вечерний. Я вспомнил, что когда-то Роберт Карлович представился мне как американский адвокат. Уж в Америке-то должны знать значение слова lunch? Это поистине удивительно, сэр!

Как-то раз (мы ланчевали втроем, с Петровым), я поинтересовался формулировкой нерушимого обещания, с помощью которого бывшие владельцы отказывались от своих прав на секвенции. Оказалось, что есть стандартная фраза, что-то вроде «Я обещаю, что прекращу дышать, если» и далее по тексту.

— Неужели работает? — восхитился я.

— Еще как! — подтвердил Петров, после этого перевел взгляд на Роберта Карловича и спросил, — Роберт, ты что, еще ему не рассказал? Нехорошо же.

Роберт Карлович дернул левым плечом и дерзко уставился на Петрова. Похоже, он не считал, что это «нехорошо».

Не обращая внимания на взгляд василиска, которым в него продолжал упираться Роберт Карлович, Петров обратился ко мне:

— Траутман, тебя не удивляет, что все медведи мира вожделеют именно тебя, совершенно наплевав на других грасперов?

— Меня, в первую очередь, это печалит и возмущает, — с достоинством ответил я. — Но и удивляет тоже. А ты знаешь, почему?