Рассказы (сборник)

…у Надежды Васильевны вдруг мелькнула совершенно дикая мысль. Настолько ни на что не похожая, что учительница, не подумав о возможной опасности, выпалила, не донеся до рта ложечки с густым вареньем.

— Послушай, Аня… а где воюют наши мужчины?! Ведь Родина-то освобождена?! Ведь ещё осенью сорок четвёртого года наша доблестная Красная армия изгнала вероломных захватчиков за священные рубежи нашей Отчизны?! А союзники, — однажды прорвав плотину, мысли Надежды Васильевны неслись безудержным, сметающим всё потоком, — к началу сорок пятого освободили Францию, Бельгию, Данию, Норвегию — ну, в общем, весь запад! А Муссолини ещё в сорок третьем порвал с Гитлером — ну, помнишь, вскоре после Сталинграда? А мы всё воюем и воюем… где — Аня?.. И… с кем?

— Ой, Надька, правда! — воскликнула квартирохозяйка и поперхнулась чаем, — кьхе, кьхе, кьхе! Ведь вся Россия — кьхе, кьхе! — освобождена ещё в сорок четвёртом! Ты это точно — кьхе, кьхе! — сказала. А Европу союзники — кьхе, кьхе, ой, Надя, постучи меня по спине! — к маю сорок пятого отвоевали полностью. А этих японских самураев американцы в сорок девятом так раздолбали, что не осталось камня на камне. Говорят, какой-то секретной огненной бомбой сожгли их как тараканов — одни угольки остались.

После этих слов Анны Степановны обе женщины в страхе посмотрели на поющий приторным мужским голосом "то ли луковичка, то ли репка" "Рекорд" — а что, если всё-таки провокация?! Ведь диверсанты — они же повсюду! Иначе откуда у двух советских женщин такие чуждые нашему социалистическому образу жизни мысли? С кем, видите ли, воюем? С кем надо — с тем и воюем! Ведь злобные империалисты не знают покоя ни днём, ни ночью! Спят и видят, как бы своими паучьими лапами раздавить первое в мире Социалистическое Государство! Оплот всего прогрессивного человечества! Надежду угнетённых и обездоленных трудящихся во всём мире!

Анна Степановна встала, выключила радио и испуганно посмотрела в глаза учительнице: — Знаешь, Надя, а я его, — кивок головы в сторону "Рекорда", — кажется, зря купила… Ведь если бы он только музыку и песни — тогда бы да… а то ведь ещё и говорит Бог весть что…

Надежда Васильевна ответила квартирохозяйке взглядом не менее испуганным: — Ой, Аня, сама не знаю… Ведь они же у нас, — в свою очередь кивок в сторону радиоприёмника, — не из-под полы продаются. Открыто — в универмаге. И потом… — учительница задумалась, — с помощью этого радио нас проверяют — да. Но ведь проверяют-то — по-советски. Рассказывая, каких невиданных успехов могла бы добиться наша любимая Родина в деле социалистического строительства, если бы полностью разбитая нами фашистская Германия девятого мая тысяча девятьсот сорок пятого года подписала акт о безоговорочной капитуляции. И знаешь, Аня, мне в голову только что… — Надежда Васильевна на секунду замялась, пытаясь оформить не совсем понятную мысль, — это радио — не только проверка… нет! Это для поддержания нашего духа! Ну, чтобы показать, какой замечательной станет жизнь всех советских людей, когда мы победим в этой бесконечной войне! Когда вернутся наши мужчины…

После чаепития женщины обменялись вопрошающими взглядами, — ведь наши разговоры, они же так? пустые бабские пересуды? ведь мы же, избави Боже, не лили воду на мельницу врага? — и Надежда Васильевна, попрощавшись, вернулась к себе. Хотя до вечерней, начинающейся в 21 час, сводки информбюро оставалось ещё много времени, засиживаться у Анны Степановны ей не хотелось. И не столько из-за боязни доноса — обе наговорили лишнего! и ещё неизвестно, кому больше поверят в органах! если, конечно, её квартирохозяйка не является секретной сотрудницей, но тут уж ничего не поделаешь: захочет посадить, посадит в любом случае! — сколько затем, чтобы в одиночестве как следует обдумать неожиданно пришедшую в голову ни с чем не сообразную мысль.

Мягкий вечерний свет лился в распахнутое окно, ласковый ветерок доносил запах цветущей через дорогу черёмухи, учительница захотела было спуститься в палисадник и посумеречничать на врытой между кустами сирени скамеечке, но по улице время от времени проходили знакомые, и, не желая отвлекаться на приветствия, Надежда Васильевна осталась в комнате. А чтобы полнее чувствовать благотворное майское дыханье, пододвинула стул и уселась боком, в пол-оборота, положив правую руку на подоконник.

Весенние запахи, замысловатые трели соловьёв и изредка проезжающие по разбитому асфальту грузовики отвлекали внимание — к сделанному за чашкой чая поразительному (и очень небезопасному) открытию учительнице удалось вернуться не сразу. Только прослушав отчётливо доносившиеся из репродуктора на площади, подробно рассказавшие о завершении весеннего сева, пуске нового прокатного стана и выдающихся победах героической Красной армии "Последние известия", Надежда Васильевна смогла сосредоточиться и вернуться к своему потрясающему открытию.

Действительно — куда уходят наши мужчины? С кем и где мы воюем? Ну, с кем — ладно. С самого своего образования Советский Союз со всех сторон был окружён злобными, люто его ненавидящими врагами, и за прошедшие со дня Великой Октябрьской Социалистической Революции тридцать шесть лет почти ничего не изменилось. И то, что после вероломного нападения фашистской Германии, англичане и американцы сделались нашими союзниками — ни о чём не говорит. Сами смертельно боялись Гитлера — вот и напросились в друзья. Но ведь известно: сколько волка не корми… союзнички, называется! Дошли до границ Третьего Рейха — и точка! Дальше ни шагу! На наших костях милуются, понимаешь, с кровавым фюрером. Ну, может, и не милуются, но давить этого гада точно не собираются. И наверняка держат нож за пазухой. Чтобы вонзить нам в спину. И если бы не наша доблестная Красная армия… Так что, с кем мы воюем — не вопрос. Как всегда — с окружающим нас мировым империализмом. В первую очередь — с германским. Но, похоже, не только — с германским. Англия и США наверняка его в тайне подкармливают. Иначе гнилую фашистскую нечисть героическая Красная армия давно бы расчихвостила в пух и прах. Но вот — где? Куда уходят наши мужчины?

Чем больше Надежда Васильевна думала о возможном месте никогда не прекращающихся кровопролитных боёв, тем ей становилось страшнее. Ведь с осени сорок четвёртого, когда наша армия полностью изгнала оккупантов, знакомые названия городов в сводках информбюро звучали всё реже. До января сорок пятого ещё упоминались Краков, Варшава, Лодзь, Плоешти, Пловдив, Будейовицы, а после — всё какие-то сплошь незнакомые названия. И в огромном, совершенно не запоминаемом количестве. Каждый день наша доблестная Красная армия освобождает от фашистского ига чуть ли не по десятку городов, не считая сёл и деревень, а их всё не убывает. Да ведь в этой чёртовой Европе, даже если каждый отдельный хутор считать за город, вряд ли наберётся и половина против того, что мы уже освободили! А мы всё воюем… освобождаем… И наши мальчики, подрастая, заканчивают военные училища и уходят, уходят… А наши девочки, едва родив, становятся вдовами и безнадёжно ждут… ждут, не старея… но… ведь в действительности этого не может быть?! Ведь бесконечная война, по сути, идёт в нигде! Ибо не существует тех городов, освобождая которые, гибнут наши мужчины! Во всяком случае здесь — на этой земле…

На Надежду Васильевну вдруг повеяло запредельным ужасом — ей показалось, что знакомый мир, пошатнувшись до основания, вот-вот обрушится, похоронив под обломками всё, так и не состоявшееся, человечество.

Вскочив со стула, учительница бросилась к зеркалу и отшатнулась, на миг увидев дряхлую седую старуху. Нет! Даже враз постарев на десять лет, она не станет такой развалиной! Ведь то, что отразило зеркало… куда там Анне Степановне! Которая выглядит на семьдесят, хотя по паспорту ей сейчас сорок восемь. Нет! В амальгированном стекле мелькнула, как минимум, девяностолетняя баба-яга! И?.. если её сердце совершит наконец-то тяжёлый выбор… то? Она превратится не в тридцати восьми и даже не в сорокатрёхлетнюю женщину, а в кошмарную столетнюю долгожительницу? Увидев которую, её вернувшийся Ванечка в ужасе бросится прочь? Не может быть! Чтобы награда за ожидание была столь страшной… нет! Десять лет — да. На это она согласна. Но чтобы разом превратиться в столетнюю ведьму… этого не может быть! Не может?.. А почему тогда вот уже четыре года, с того момента, когда в мае сорок девятого внутренний голос ей подсказал, каким образом можно вернуть Ивана, сердце так и не сделало окончательного выбора? Притом, что увидеть своего пропавшего мужа она жаждет больше всего на свете? Ведь не жалких же семи, восьми… десяти лет всё это время боялось сердце?

Надежда Васильевна провела по глазам тыльной стороной ладони — кошмарное наваждение исчезло. Из зеркала на неё смотрело усталое, испуганное, но по-прежнему молодое лицо тридцатитрёхлетней женщины — её лицо. Которое и в тридцать восемь, и в сорок три всё ещё будет чертовски привлекательным и очень желанным!

Справившись с приступом неземного ужаса, Надежда Васильевна вернулась к окну, но на стул садиться не стала, а, опершись локтями на подоконник, выглянула наружу. Через дорогу, под цветущей неподалёку от угла жёлтого двухэтажного здания черёмухой, нестареющая мама что-то выговаривала своей не взрослеющей дочери — Леночке Долгопятовой, которая вот уже в седьмой раз с отличием заканчивала четвёртый класс. А её мама, Авдотья Долгопятова, семь лет назад получив похоронку на мужа Фёдора, всё ещё не верила в его гибель и продолжала ждать…

И тут, при виде нестареющей мамы и её не взрослеющей дочери, у Надежды Васильевны случилось второе за сегодняшний майский вечер озарение: конечно! Если идущая в нигде война, пожирая мужчин, превращает женщин в жалкие нестареющие тени, то только им, признанным и непризнанным вдовам, по силам разорвать этот порочный круг! Каждой женщине стоит лишь пожелать! Но пожелать от всего сердца — полностью забыв о себе! И если пожелают все женщины…

…но, прежде чем пожелают все женщины, должна быть одна… первая… решившаяся… а кто, спрашивается, вот уже четыре года назад понял, что возвращение любимого мужа зависит только от тебя?! И кто постыдно медлил все эти четыре года? Ах, страшно? Боишься превратиться в столетнюю бабу-ягу? Ну, что же — в таком случае жди… Пока не закончится эта бесконечная война. Жди — нестареющей тенью самой себя…

Сердце Надежды Васильевны вдруг наполнилось ликующим светом, рванулось ввысь и сделало окончательный, единственно верный выбор.

И когда из репродуктора зазвучал голос Левитана, передающий вечернюю сводку информбюро, женщина не удивилась, услышав:

"…особенно отличились сталинские соколы. Так, лётчик-истребитель гвардии майор Иван Окладников, в неравном бою сбив пять самолётов врага…"

С радостно бьющимся сердцем дослушав сводку, Надежда Васильевна зажгла свет и медленно повернулась к зеркалу.

Февраль — март 2006

Двойное Зрение

("Порог", N 5, 2007 г.)

Первыми закрыли лица бойцы спецназа. Затем — мусульманские женщины. После чего не прошло и двадцати лет, как Государственная Дума приняла закон об обязательном ношении лицевых платков в общественных местах и ввела в Уголовный Кодекс статью тринадцать прим, предусматривающую ответственность за нарушение вышепоименованного закона. По этой статье люди, замеченные в общественных местах с голыми лицами, могли быть приговорены к наказанию сроком до пяти лет лишения свободы, как виновные в злостном нарушении общественной нравственности.

Впрочем, ко времени принятия закона только экстремальный мазохист или психически больной человек рискнул бы выйти на улицу с незакрытым лицом. Ибо за семь лет до эпохального, резко оздоровившего нравственный климат России постановления Государственной Думы сначала в провинциальных городах, а затем в Петербурге и Москве широко распространилось молодёжное общественное движение "Стражи Чести", радикальное крыло которого образовало "Гусарский Эскадрон". И горе было попасться в руки юных блюстителей нравственности с "голой мордой": в лучшем случае легкомысленного гражданина жестоко избивали, превращая его бесстыже обнажённое лицо в сплошной синяк, а в худшем — могли облить кислотой. Правда, если при этом страдали глаза, то чересчур рьяного борца за возрождение исконной российской нравственности могли привлечь к ответственности за превышение меры необходимой социальной защиты. Однако максимально полагающиеся по этой статье три года тюрьмы не производили особого впечатления на бойцов "Гусарского Эскадрона" — тем более, что их осуждали, как правило, условно. Только в тех нечастых случаях, когда оказывались выжженными оба глаза гнусного эксгибициониста, превысивший необходимую меру социальной защиты мог реально попасть за решётку на год, а то даже и два.

Словом, когда Государственная Дума проголосовала за новый закон и в Уголовный Кодекс была внесена соответствующая статья — судить по ней оказалось некого: благоразумные россияне уже давно занавесили лица. Лидеры общественного движения "Стражи Чести" начали подумывать о том, что обнажённые кисти рук с десятью бесстыже торчащими пальцами являются верхом неприличия, и их необходимо упрятать в перчатки, но в Думе этот законопроект был встречен без особого энтузиазма: во многих отраслях производства в перчатках работать не слишком удобно и, значит, потребуются исключения. А всем известно, стоит из закона что-то исключить — весь закон превращается в фикцию.

Спасли положение, в очередной раз напомнив россиянам, что Враг не дремлет, опять-таки "Гусарские Эскадроны". И хотя связь между подростковыми бандами "срывателей платков" и движением "Стражи Чести" ни разу не была доказана ни одним судом — все знали откуда дует ветер.

Ниночка зябко ёжилась на углу Страстного бульвара и Тверской улицы — странноприимный дом вновь построенного на месте кинотеатра "Россия" Страстного монастыря открывался только в шесть часов утра, а сейчас было пять. Съеденный вечером пирожок с капустой давно переварился, в животе бурчало от голода, девушка собралась заплакать, и в этот момент послышался рёв мотоциклетных моторов. Испуганная Ниночка бросилась в подземный переход, где, по наивности, надеялась найти убежище, и просчиталась. Заметив юркнувшую вниз фигурку, сроднившиеся с мотоциклами подростки без колебаний помчались по пологой широкой лестнице — вслед убегающей преступницы. Конечно — преступницы! Ибо первым настигший Ниночку пятнадцатилетний Петька-Живоглот ловко сорвал с неё лицевой платок, оставив девушку "с голой мордой".

Обнажив Ниночкино лицо, мотоциклисты стремительно умчались; понимая, что, описав круг, они вот-вот вернутся, дрожащая преступница лихорадочно соображала, чем бы прикрыть верхний срам — увы. Другого платка у девушки не имелось, шарф пропал вместе с сумочкой и деньгами, кроличий треух не годился — кофточкой? Обрывая пуговицы, Ниночка расстегнула дешёвую синтетическую шубейку и даже успела вытянуть из рукава левую руку, как, ревя моторами, мотоциклы вновь загрохотали по лестнице.

В себя избитая до бесчувствия девушка пришла только в сто восьмом отделении милиции — глаза, слава Богу, видели. Значит — не кислота. Заурядное мордобитие.

— Благодари Бога, сучка, что дёшево отделалась, — глухо, будто сквозь вату, дошли до Ниночкиного сознания слова старшего лейтенанта Градова. — Глаза в порядке, челюсть не сломана, нос, кажется, тоже цел, а что вся рожа синяя — до свадьбы, ха-ха-ха, заживёт! Вообще, блин, не перестаю дивиться на вас проституток — живучие как кошки! И бьют вас, и режут, и депортируют на стройки капитализма, и пачками продают в заграничные бордели, а вы всё не переводитесь! Но ты — вообще! Совсем обнаглела стерва! Это надо же — в центре Москвы появиться с голой мордой! Хотя, конечно, при твоём промысле закрывать верхний срам… солидный клиент не клюнет… Ну, вот дура и допрыгалась. И какого чёрта тебя в пять утра понесло к Страстному монастырю? Там и вообще строго, всегда наш пост, а в эту пору — какие клиенты? Натурально — чокнутая!

Гул в Ниночкиной голове утих, сознание прояснилось, обвинение в занятии проституцией возмутило девушку: как раз напротив! В столь бедственном положении она оказалась именно потому, что сбежала от завербовавших её на работу якобы горничной в отеле московских сутенёров. Конечно, что скрывается за фасадом фирмы "Дорогу молодым" наивная провинциальная девушка поняла только попав в Москву — в холле разместившейся в современном многоэтажном доме гостиницы "Дюймовочка". Увы, только после того, как у неё отобрали паспорт, Ниночка догадалась, какой работой ей предстоит заниматься. Будучи девушкой весьма решительной, она ухитрилась обмануть охранника и выскользнуть на улицу. Как оказалось — в буквальном смысле: да, у неё были деньги на обратный проезд, но без паспорта не продавали билетов даже на пригородные электрички. А скоро, спасаясь от очередной милицейской облавы на лиц не имеющих регистрации, Ниночка лишилась и этих денег — в поднявшейся суматохе их то ли украли, то ли она попросту потеряла сумочку с девятьюстами рублями. Позвякивающей в кармане старой шубейки десятки мелочью хватило только на пирожок с капустой, на вокзал без денег возвращаться не имело смысла — растерявшаяся девушка вспомнила услышанный в очереди возле касс разговор, что будто бы в странноприимном доме Страстного монастыря кающаяся грешница может получить помощь, и, боязливо расспрашивая редких ночных прохожих, Ниночка к утру добралась до заветного места. Да уж — добралась…

— …хотя и везучая, — старший лейтенант гнул свою линию, — и если будешь слушаться дядю Гошу — отделаешься условным сроком.

Как всякая россиянка, девушка знала: если не хочешь иметь неприятностей — не спорь с милицией, но несправедливое обвинение в проституции было до того обидным, что Ниночка попыталась оправдаться:

— Товарищ милиционер… ой, дядя Гоша, я вовсе не проститутка! Меня обманули! Фирма "Дорогу молодым". Но я от них убежала — правда! А паспорт остался у них. В гостинице "Дюймовочка". А на вокзале билеты без паспорта не продают, а потом у меня украли все деньги…

— Ты ещё дура скажи, что лицевой платок с тебя сорвали хулиганы на мотоциклах, — перебил старший лейтенант, — получишь по полной программе. На всю катушку. Знаем мы эти песни. Блядь из блядей, а туда же! Обвинять солидную фирму по трудоустройству или нашу патриотическую молодёжь — ну, сучка! Но ты, кажется, понятливая — назвала меня дядей Гошей… Слушай, что говорят старшие…

Ниночка действительно оказалась понятливой, и потому, когда "дядя Гоша", завернув ей на голову длинную юбку, одним ловким движением спустил с девушки колготки вместе с трусиками, не стала сопротивляться — слава Богу, давно не девственница. Ей не исполнилось и тринадцати лет, когда её вместе с двумя подругами в святогорском парке прилюдно днём изнасиловали юнцы из "Гусарского Эскадрона". И тогда же задержанным девчонкам в милиции доходчиво (с помощью ремня) разъяснили, что обвинять нашу замечательную молодёжь в безнравственном поведении — заведомая клевета. Что только по малолетству на них не заводят уголовного дела по обвинению в преднамеренном оголении нижнего срама.

Неприятным сюрпризом для Ниночки явилось только то, что, сделав своё дело, "дядя Гоша" пригласил трёх сослуживцев.

(Классная тёлка. И жопа и ляжки — всё путём. А что морда опухшая — так, ха-ха-ха, с лица воды не пить.)

А вообще, если не считать этой досадной мелочи, Ниночке грех было обижаться на "дядю Гошу". Старший лейтенант сделал для девушки много больше, чем она могла рассчитывать в ответ на свою сговорчивость: напоил чаем с булкой, снабдил лицевым платком, а главное — отпустил. Не только не заведя никакого дела, но и вернув ей паспорт — стоило милиционеру позвонить в гостиницу "Дюймовочка", как оттуда через двадцать минут примчался рассыльный с Ниночкиным паспортом и большим толстым конвертом. Заглянув в который, "дядя Гоша" довольно хмыкнул и, выудив из него тысячную купюру, со словами, — возьми, "лягушка-путешественница", пригодится, — протянул деньги обомлевшей от такой сказочной щедрости девушке.

Прослезившаяся от умиления Ниночка рассыпалась в благодарностях, но старший лейтенант прервал её излияния:

— Да ладно тебе, подружка. Тёлка ты классная, и эти деньги, считай, заработала. А впредь — будет наука. Сиди в своём Святогорске и не мечтай ни о каких заработках в Москве. Нет, всё-таки ты натурально чокнутая. Двадцать лет, а не понимаешь, что для вас дур в Москве только один заработок… Что бы ни обещали фирмы по трудоустройству… Да…

Старшему лейтенанту вдруг стало по настоящему жалко наивную девушку, и он решил поделиться с ней кое-какими секретами.

— Вот что: на Казанский вокзал не суйся. Там эти деятели из фирмы "Дорогу молодым" тебя обязательно перехватят. А будешь упираться, шуметь — сдадут по полной программе. Получишь на всю катушку. Лучше давай на Ярославский… хотя… тоже рискованно… могут перехватить и там… вот что… езжай до платформы "Лось" — и на электричке… нет, тоже не годится. Ты же не зарегистрирована ни в Москве, ни в области и на пригородный тебе билета не продадут. И потом — с такой рожей соваться в кассу… нет! Ни на поезде, ни на автобусе тебе не уехать. Да, девонька — вляпалась… Как ни крути, а, похоже, тебе одна дорога — в монастырь. Ну — в странноприимный дом при Страстном монастыре.

— Ой, дядя Гоша! — непроизвольно воскликнула Ниночка, — я же туда и шла. Услышала на вокзале, что они помогают кающимся грешницам — ну, и подумала… А когда на меня напали — ой, нет! Когда я поскользнулась на лестнице в подземном переходе и разбила себе верхний срам…

— Сечёшь, подружка. Соображаешь, что к чему. Если и дальше будешь слушаться дядю Гошу — не пропадёшь. Запомни: о мотоциклистах в монастыре ни слова — можешь нарваться на стукача. Скажешь, что вокзальная проститутка — и решила завязать. Тогда помогут. Да, недалеко от входа в странноприимный дом — наш пост. Если задержат — сошлёшься на меня. Скажешь: я дядигошина подружка. И вообще — много в монастыре не болтай. Ни с администрацией, ни с сёстрами, ни с кающимися. Об этом странноприимном доме разные ходят слухи… Ну, всё, подружка, мне через пятнадцать минут сменяться — давай, двигай отсюда.

От сто восьмого отделения милиции до разместившегося в одном из внутренних корпусов дома N 4 по Страстному бульвару вожделенного монастырского убежища было рукой подать, и этот короткий путь Ниночка одолела без новых неприятных приключений. Ей даже не пришлось воспользоваться "паролем" старшего лейтенанта — заметив скользнувший по её одетой явно по провинциальному фигурке подозрительный взгляд милиционера, девушка юркнула в находящуюся в нескольких шагах от заветной арки дверь кафе "Лакомка". И здесь — кутить так кутить! — съела пять вкуснейших пирожных, запив их горячим шоколадом. Что обошлось Ниночке почти в двести рублей, но, не имея возможности легально выбраться из Москвы, девушка решила не экономить — какой смысл? Без помощи монахов до Святогорска ей всё равно не добраться, а когда ещё удастся вкусно поесть? В странноприимном доме, следует думать, пища будет простой и не слишком обильной.

Когда Ниночка вышла из кафе, то, оглядевшись, увидела, что заветный проход свободен — милиционера у арки не было. Девушка нырнула во двор и, пользуясь наставлениями старшего лейтенанта, свернула сначала налево, а затем направо и, миновав две неприметных двери, позвонила в третью. Примерно через минуту щёлкнул замок — дверь отворилась внутрь.

Ничего "церковного" или "монастырского", как это представлялось Ниночке, в приёмной комнате не было — обычное конторское помещение. Два стола с компьютерами, за одним из которых сидела женщина и проворно бегала пальцами по клавиатуре. Её глаза, в кокетливо отделанных бисером прорезях лицевого платка, смотрели то на дисплей, то на разложенные на столе бумаги — куда угодно, только не на вошедшую девушку. А когда через несколько минут появилась грузная дама и первым делом потребовала у Ниночки паспорт, то незадачливая искательница лучшей доли засомневалась: полноте? Да в странноприимный дом ли она попала? А дама, не давая опомниться растерявшейся девушке, произнесла строгим голосом:

— Открой верхний срам. Здесь можно.

Ниночке не оставалось ничего другого, как снять лицевой платок и во всей "красе" явить превращённый в сплошной синяк "верхний срам". Хорошо, хоть в милиции лейтенант позволил ей умыться, и от холодной воды опухоль несколько спала, но всё равно — вид, ой-ёй-ёй. Что не осталось без немедленного комментария строгой дамы:

— Ага, как блудить — так вы с удовольствием. А как клиент или сутенёр хорошенько начистят рожу — так сразу каяться. Будь моя воля…

Дама не договорила, но по тону сказанного ею Ниночка поняла, что будь её воля, проституткам пришлось бы солоно — нынешние максимальные пять лет трудовых лагерей им бы стали казаться едва ли не детским наказанием.

"И такая гадюка работает в монастырском странноприимном доме? — пронеслось в голове у девушки, — ладно, пусть она не монахиня, но если работает здесь, то, значит, верующая? Связана с церковью? Молится, постится, исповедуется, причащается? Или — необязательно? Может — в контору они берут кого ни попадя? Нет… у неё же не чисто секретарская должность… она же разговаривает с людьми, даёт первые наставления кающимся грешницам… при этом — люто их ненавидя… н-да, дела… не зря "дядя Гоша" советовал держать язык за зубами…"

И Ниночка благоразумно заперла рот на замок, дав разошедшейся даме самой рассказать историю её (Ниночкиного) падения — как-де она, одержимая похотью и корыстолюбием, из глубоко провинциального Святогорска приехала в Столицу нашей Родины разлагать доверчивых москвичей. И как идейно зрелые и морально устойчивые московские мужчины дали укорот зарвавшейся проститутке — начистив ей рожу. Жаль — мало. Будь её воля, она бы таких…

Дама опять недоговорила, но девушка поняла: будь её воля, проституток бы не сажали — расстреливали. Или — публично вешали. Как подрывательниц устоев, врагинь исконной русской нравственности, агенток Мирового Зла.

Слава Богу, этот допрос-обвинение оказался недолгим — в контору вошла монахиня и предложила Ниночке следовать за ней. Девушка, наученная горьким опытом, прежде чем повиноваться монахине, потребовала у дамы вернуть ей паспорт. Та, злобно сверкнув глазами из прорезей в лицевом платке, сунула в Ниночкину руку драгоценную бордовую книжечку с двуглавым орлом — девушка приободрилась. Если эта жирная карга не посмела отобрать паспорт у беззащитной провинциалки — значит, не она здесь главная. Просто, как любой незначительный начальник, обожает измываться над всяким, попавшим к нему в зависимость.

В коридоре монахиня бережно взяла Ниночку за руку, и заговорила с ней ласковым тихим голосом:

— Не обижайтесь, пожалуйста, на Анну Владимировну. Она только внешне такая суровая, а сердце у неё доброе. И очень ценный работник — к нам, знаете, за помощью обращаются разные девушки, многие из них не в ладу с законом, и порой возникают весьма щекотливые ситуации. Так вот, Анне Владимировне почти всегда удаётся отстоять их от судебного преследования. А что бранится — нехорошо, конечно, но… за её богоугодные хлопоты многое ей простится. Да, извините, меня зовут сестра Евдокия, а вас?

Ниночка представилась и робко спросила у монахини:

— Сестра Евдокия, а правда, что мне здесь помогут? Ну, возвратиться в Святогорск? У меня, знаете, денег осталось немного, восемьсот рублей, а самый дешёвый билет стоит восемьсот пятьдесят. Да и на Казанском вокзале мне нельзя появляться…

— Помогут, Ниночка, — заверила сестра Евдокия, — поживёшь недельку у нас, поправишься, три дня поговеешь, исповедуешься, причастишься — ты ведь крещёная?

— Конечно, сестра Евдокия. А разве в наше время есть ещё некрещёные? Ну — кроме лиц Кавказской, Средневолжской и Иерусалимо-Иорданской национальности?

— Встречаются, Ниночка, хотя и редко. Особенно — в больших городах: Москве, Питере, Новосибирске… — Вовлекая девушку в диалог, отозвалась монахиня. — Только это, Ниночка, — сестра Евдокия заговорщицки утишила голос до шёпота, — не то что бы тайна, но распространяться об этом всё же не следует…

Девушка вздрогнула — надо же! Сначала милиционер, а теперь монахиня советуют ей одно и то же: не быть треплом. Значит — неспроста. А если вспомнить якобы не злую Анну Владимировну, которая, тем не менее, хотела зажилить её паспорт… нет! Осторожность и ещё раз осторожность! Тогда, возможно, ей удастся выбраться из этой передряги.

Показав Ниночке её койку в спальной и общую трапезную, сестра Евдокия отвела девушку в медицинский кабинет, где, внимательно осмотрев и бережно ощупав лицо, предложила пациентке раздеться догола.

(Не стесняйтесь, Ниночка. До того, как постриглась, я работала врачом-травматологом в скорой помощи, а вас надо осмотреть полностью. Боюсь, что, когда вы "упали с лестницы", пострадало не только лицо.)

Синяки "украшали" всю верхнюю половину Ниночкиного тела — по счастью, не сплошь, а россыпью: грудь, плечи, живот. Уложив девушку на кушетку, сестра Евдокия занялась обстоятельным осмотром, особенное внимание обратив на левую грудь и верхнюю часть живота, где наблюдались обширные фиолетовые пятна. Однако тщательное пальпирование не выявило заметного повреждения внутренних органов — да и общее Ниночкино состояние не давало поводов для особенного беспокойства.

Густо смазав стрептоцидовой эмульсией все синяки и ссадины на лице и теле девушки, монахиня глубокомысленно заметила:

— Да, Ниночка, вам повезло. "Ступеньки" на той лестнице, с которой вы упали, были не слишком крутые. Так, смесь детского садизма — ну, когда мальчишки в начальных классах дёргают девочек за косички и подкладывают им в портфели ужей или лягушек — и безоглядного юношеского экстремизма. Хотя, конечно, если потакать этой смеси, то "ступеньки" имеют тенденцию становиться всё круче, и детский садизм стремительно "взрослеет", принимая, зачастую, самые жестокие и отвратительные формы… Простите, Ниночка, отвлеклась. В общем, на мой взгляд, "упали" вы удачно: ничего не сломав, не повредив внутренних органов. Хотя, конечно, анализы и рентген я вам сделаю — мало ли…

— Спасибо, сестра Евдокия, — поблагодарила девушка, вы такая заботливая, такая внимательная. И, по-моему, очень хороший доктор — меня в нашей святогорской поликлинике никогда так тщательно не осматривали. И совсем не больно — даже когда смазывали синяки. Извините, сестра Евдокия… — памятуя об осторожности, Ниночка замялась, но любопытство пересилило и она таки задала небезопасный вопрос, — если, конечно, не секрет, почему вы постриглись в монахини? Простите меня, пожалуйста, но обычно в монастырь идут или совсем молоденькие дуры, или женщины пенсионного возраста. А вы… доктор-специалист… наверно, неплохо зарабатывали… в расцвете лет… и вдруг — постриглись… Ой, сестра Евдокия! — задав этот провокационный вопрос, задним числом спохватилась Ниночка, — о таких вещах не спрашивают! Ради Бога, простите меня идиотку! И пошлите — куда подальше!

— Да, Ниночка, о таких вещах не спрашивают, и на такие вопросы, обычно, не отвечают. Но поскольку твоё любопытство, я чувствую, совершенно невинного свойства, то… — сестре Евдокии явно хотелось выговориться, однако многолетняя привычка к сдержанности заставила её ограничиться мало к чему обязывающим полупризнанием, — но сначала, позволь спросить? Что ты думаешь о врачебных ошибках? Ведь сейчас суды склонны всякую ошибку врача рассматривать как преступление. Особенно — если она привела к тяжёлым последствиям или, не дай Бог, к смерти пациента. И более: последние лет семь, восемь наметилась тенденция всякую смерть рассматривать как результат преступной врачебной ошибки. Нет, я не оправдываюсь, ошибки, конечно, случаются и по вине врачей, но… началось это давно, ты не помнишь, ещё в две тысячи шестом году врач-педиатр была осуждена на два года за неверный диагноз. Её позвали к девочке, у которой была температура тридцать девять градусов, врач диагностировала вирусную инфекцию, выписала необходимые в этом случае лекарства и пообещала, что через два дня температура спадёт. А через два дня у девочки развилось двустороннее воспаление лёгких, осложнённое гнойным плевритом — словом, спасти ребёнка не удалось. И вопрос заключался в том, могла ли врач при первом осмотре заподозрить у девочки воспаление лёгких и настоять на немедленной госпитализации. Наверное, могла… если бы она была диагностом от Бога! А так… я уверена, что из рассматривавших это дело врачей экспертной комиссии, в лучшем случае, один бы вовремя поставил верный диагноз. А скорее всего — никто. Воспаление лёгких в начальной стадии — болезнь очень коварная, и диагностировать её без флюорографии… стетоскопом, на слух… из современных докторов на такое мало кто способен. Дальше — больше. С каждым годом за подобные ошибки осуждали всё больше врачей и приговоры становились всё суровее. Зато теперь, пока не сделают сто анализов, не лечат. А если больной умирает во время этих анализов — врач не виноват: не мог же он лечить не имея согласованного с коллегами-смежниками диагноза? И, конечно, никаких сложных рискованных операций — богатые их делают за границей, бедные…

— Ой, сестра Евдокия, всё поняла! — перебила пристыженная девушка. — Ещё раз простите меня дуру! Монастырь для вас вроде "крыши" — да? Ну, чтобы можно было лечить по-настоящему?

Монахиня улыбнулась: — Можно, Ниночка, считать и так. Хотя… после катастрофы, гибели мужа и невозможности иметь детей — монастырь для меня не только "крыша". Как это ни громко звучит — призвание. Тем более, что моя мирская профессия оказалась здесь очень востребованной.

В спальной, познакомившись с двенадцатью товарками по несчастью и скупо ответив на их расспросы, Ниночка заняла отведённую ей койку и не раздеваясь легла поверх одеяла — в тесном, заставленном кроватями помещении был всего один стул и большинство женщин тоже лежало. Хотя, назвавшаяся старостой высокая красивая Вероника — а в палате, слав Богу, не требовалось носить лицевого платка и можно было оценить красоту "верхнего срама" — предупредила новенькую, что вообще-то днём здесь лежать не полагается, но…

Устроившись на койке, Ниночка сразу заснула — сказались две бессонные ночи и треволнения сегодняшнего утра. Правда, поспать ей удалось не долго, около часу дня девушку разбудила соседка: вставай "жертва гололёда", в час обед, а ты не на постельном режиме — в палату не принесут. Не пожрёшь теперь — будешь голодной до ужина.

На раздаче Ниночку спросили, не говеет ли она сейчас и, получив отрицательный ответ, поставили на пластиковый поднос тарелку с рисовым супом, макароны с котлеткой и стакан киселя, а также выдали два кусочка чёрного и один белого хлеба. "Пайка" не роскошная, но вполне приличная — как в больнице. Вообще, по первому впечатлению девушки, странноприимный дом больше всего напоминал обыкновенную городскую больницу, и в этом свете постный стол говеющих воспринимался как диетическое питание "язвенников", "кишечников" или "почечников". Единственным заметным отличием были две молитвы, до начала и по окончании трапезы громко прочитанные пожилой монахиней.

В палате к Ниночкиному огорчению выяснилось, что она — тринадцатая. Конечно, "старожилки" странноприимного дома по этому поводу перешепнулись сразу, как только сестра Евдокия представила им новенькую, но тогда девушка была в таком состоянии, что не заметила косых взглядов. Впрочем, не то что бы косых, скорее — слегка испуганных. Теперь же, памятуя о необходимости всегда быть на страже, выспавшаяся и сытая Ниночка не сразу, но скоро обнаружила скрытое недовольство товарок и прямо спросила Веронику: в чём дело? В конце концов, тринадцатая — она, и если случится что-нибудь нехорошее, то — с ней. И вообще, в наш просвещённый век быть такими суеверными… Тем более, что она здесь долго не задержится, сестра Евдокия обещала отправить её на родину не позже, чем через неделю…

— Ага, "красавица", — демонстративно уставившись в Ниночкино посиневшее от побоев лицо, резко ответила Вероника, — через день, через неделю, через две — не имеет значения! Несчастье произойдёт уже этой ночью!

— Какое несчастье, — испуганная категоричностью заявления старосты, спросила Ниночка.

— Не знаю, — уловив дрожь в голосе девушки, значительно мягче отозвалась Вероника, — но какое-нибудь обязательно произойдёт. Когда в эту палату помещают тринадцатую девушку — всегда случается несчастье. Нет, не обязательно с ней — с любой из этой палаты. И непременно — ближайшей ночью. Здесь это знают, и без крайней нужды тринадцатую в нашу палату не подселяют, но… раз тебя подселили, значит, странноприимный дом набит под завязку. Но ты, Нинка, не куксись, я понимаю — ты не виновата. И вообще, двум смертям не бывать… а здесь при монастыре, в случай чего, и отпоют и похоронят — всё путём.

— Да ладно тебе, Вероника, — вмешалась полная немолодая женщина, — так пугать новенькую… мне и то стало страшно. Хотя я здесь уже три месяца, а настоящее несчастье в этой палате случилось только один раз. А что две девушки за это время ночью исчезли — мало ли. Ведь сестра Евдокия объяснила…

— Ага, так я ей и поверила! — подала голос Ниночкина соседка рыжеволосая Татьяна. — Все знают, что до пострижения она была в банде врачей-вредителей! Ну, которые из живых людей извлекали органы для пересадки. Ведь она же работала на скорой помощи, а там у них жуть что творится. Ведь сейчас чуть не каждую неделю разоблачают убийц в белых халатах. Конечно, олигархи платят за органы бешеные деньги — ну, эти сволочи и стараются. Жаль, что их не расстреливают, а только сажают. Будь моя воля…

— Заткнись, Танька, — Вероника резко перебила говорливую Ниночкину соседку, — сестра Евдокия — не из таких. Если бы её поймали на торговле органами — сидела бы как миленькая. Не отмазал бы никакой монастырь.

— Ну да, не отмазал, — не сдавалась Татьяна, — монахи и священник, разве, не люди? У них что — не болят сердце, почки и печень? А если пересаживать по честному — это же сколько лет надо ждать? Сто раз загнёшься, прежде чем дойдёт очередь. Или платить такие деньги… А что, Галечка, — рыжеволосая "правдоискательница" обратилась к старожилке палаты, — те две, которые исчезли, может, их как раз и разобрали на органы?

— Идиотка! — взорвалась Вероника, — думай, что говоришь! И где! Тебя сучку здесь приютили, кормят, а ты гадина срёшь, где жрёшь! Ведь, когда ты сюда приползла, твоя рожа была почище Нинкиной. Нос на сторону, губы разбиты, щека разорвана, глазки — щёлочки, если бы не сестра Евдокия, так бы и осталась уродиной! А ты, Нина, — осадив "правдоискательницу", Вероника обратилась к Ниночке, — не бери себе в голову. Ну, что я сказала сначала. Галка права: за три месяца здесь умерла только одна девушка. И две исчезли. Но, понимаешь… в этой палате, обычно, двенадцать коек. А тринадцатую ставят только тогда, когда странноприимный дом переполнен. Ну, и все эти случаи произошли вскоре после того, как сюда подселяли тринадцатую девушку. Вот я и завелась… мне вдруг почему-то почудилось… ладно! Завяжем с этими глупостями. Действительно — суеверие. В воскресенье на исповеди обязательно покаюсь отцу Валерию.

Общий разговор какое-то время ещё владел палатой, однако, утратив остроту после Вероникиной отповеди Татьяне, скоро сошёл на нет — тсс, враг подслушивает! В разгар Второй Холодной Войны все россияне и россиянки эту нехитрую истину усвоили как дважды два. И хотя мало кто верил в постоянно мелькающих на экранах телевизоров зловещих иностранных шпионов, зато никто не сомневался в существовании отечественных секретных сотрудников. Тем более — элементарных стукачей. Так что, в запале наговорив лишнего, предпочли замолчать даже главные спорщицы — Татьяна и Вероника.

На ужин были запеканка из манной каши с повидлом и стакан сладкого чаю с капустным пирожком — для всех: и для говеющих, и для "скоромников". Правда, говеющим вместо двадцатиграммового кусочка сливочного масла выдали по второму пирожку. После ужина, закончившегося в семь часов вечера, уставшая Ниночка разобрала постель, разделась и завалилась спать — до отбоя оставалось ещё три часа, но Вероника просветила девушку, что если ей не мешают свет и разговоры, то пусть себе спит на здоровье. Другое дело — после двадцати двухчасового отбоя: ночью нельзя было ни разговаривать, ни зажигать огня, а выходить из палаты разрешалось только в туалет. И если Ниночка не хочет нарваться на строгую "епитимью"… Ниночка не хотела.

Проснулась она среди ночи и, направляясь в туалет, глянула на висящие в коридоре стенные часы — стрелки показывали один час тридцать пять минут. Возвратившись, Ниночка на ощупь поправила сбившуюся постель, легла, укрылась байковым одеялом, сомкнула веки, однако на сей раз сон к ней не торопился — видимо, сказались треволнения прошедшего суматошного дня: утреннее избиение, угроза тюрьмы, неожиданное дядижорино участие и, наконец, спасение в странноприимном доме. Да и накануне: бегство из "гостиницы" "Дюймовочка", неудачные попытки выбраться из Москвы, облава на вокзале, пропажа денег, бессонная ночь — последние двое суток дорого стоили доверчивой провинциалке. Вечером после ужина сказалась сильная физическая усталость, однако шести часов глубокого сна Ниночке хватило, чтобы восстановиться — удобно устроившаяся на кровати девушка никак не могла вновь уснуть.

Сонно бредила её беспокойная соседка Татьяна, кто-то храпел, кто-то ворочался, кто-то посвистывал носом — обычные "прелести" тюремной камеры, больничной палаты или муниципальной (некоммерческой) гостиницы. Из-за того, что окна выходили во двор, в помещении было темно, на спящих женщин падал лишь отражённый потолком слабый отсвет единственного заблудившегося в лабиринте каменных корпусов фонаря.

Бред Татьяны на несколько минут утих, а затем возобновился, сделавшись отчётливей и осмысленней — так, что Ниночка стала понимать не только отдельные слова, но и целые фразы.

"Уйди, гадина! Ой, мамочка, лезет! Отстань, серая! Кыш, кыш! И-и-и! Ненавистники, ненавистники! У-у, лживик! Ой, мамочка бринди-брям, бринди-брям! Страдальники слева! Серая, кыш! Ой, душит сучка! Ахр, ахр, хря-я-я! Ой, мамочка! А-а-а! Ой, только не лживики! Не пойду, куда тащишь! Спаси, мамочка! А-а-а!"

Отрывистое бормотание Татьяны перешло в бульканье, стоны, хрип — испугавшаяся Ниночка поспешила растолкать соседку, однако та, вместо того, чтобы проснуться, стала отбиваться от своей доброхотки: уйди, сестра Евдокия, кыш! Ты Серая! Серая! Ты заодно со страдальниками! Куда, сволочь, тащишь! Кыш!

Бормоча, Татьяна энергично размахивала руками — так что, прежде чем спящая пробудилась, Ниночка получила несколько чувствительных ударов по плечам и предплечьям.

Когда девушка пришла в себя, то первым делом спросила: ты кто? И сама тут же ответила: а, Нинка! И сразу же попросила соседку перебраться в её кровать: вообще-то, это не положено, узнают — назначат строгую епитимью, но я, Ниночка, так боюсь. Такой страшный сон — до сих пор поджилки трясутся. Ну, пожалуйста, Ниночка? Или — я к тебе? Можно? Ведь если нас застукают, то попадёт в основном мне — ты новенькая, скажешь, не знала.

Ниночка рассудила про себя, что если Татьяну застукают в её кровати, то она действительно легко оправдается: мол, знать ничего не знает, спокойно себе спала, а тут эта ненормальная свалилась на неё, как снег на голову. И хотя незадачливая путешественница решила впредь быть предельно осторожной, но Татьяна была так испугана и умоляла её таким жалобным голосом, что Ниночка уступила — к чёрту! Всего бояться — от страха умрёшь прежде, чем от ножа пьяного соседа, кулаков "Гусарского Эскадрона", милицейских дубинок или плетей лагерных надсмотрщиков!

Прижавшись к Ниночке, Татьяна успокоилась и попыталась рассказать свой страшный сон. Однако в пересказе кошмар перестал быть кошмаром, превратившись в заурядную страшилку с обычным для такого рода сновидений набором ужасов: огромных крыс, ходячих мертвецов, голодных вампиров, юных насильников, "Летучих Гусар" и садистов-сутенёров. И хотя сами по себе эти персонажи были достаточно опасны и отвратительны, исчезло главное: ощущение своей скорой неотвратимой гибели. Единственное, что встревожило Ниночку в привидевшемся соседке сне, это загадочные ненавистники, лживики и страдальники. Увы, Татьяна помнила запредельный ужас, который исходил от них, но не могла сказать, ни что они из себя представляют, ни на что похожи, ни какую таят опасность. Так, нечто почти бесформенное, но злое и отвратительное. Которое лезет на тебя, щекочет, душит… высасывает жизнь! Да, да, — Татьяна вспомнила самое страшное из своих ощущений, — лживики и ненавистники каким-то кошмарным образом высасывали из неё жизнь! Не кровь, а именно — жизнь! И это было страшнее всего: не умерев, стать трупом. А страдальники им будто бы помогали. Слезливые, бледные, беспрерывно охающие страдальники сами по себе не высасывали жизнь, однако активно помогали в этом красным упругим ненавистникам и глянцево-жёлтым лживикам.

Вспомнив и выговорив кошмарный сон, Татьяна успокоилась, чмокнула Ниночку в щёку, перебралась на свою койку и быстро заснула — уже не бредя, а ритмично посапывая. Ниночке, напуганной рассказом соседки, не только не спалось, но и просто лежать в кровати ей было тяжело — хотелось встать, выйти в светлый коридор, посмотреть на часы, а главное, хоть с кем-нибудь перекинуться несколькими словами.