Улыбка ледяной царевны

В школе Марик так и не появился. Совершенно позабыв о вчерашнем приколе, я безнадежно прождала друга возле своего подъезда, чтобы, по обыкновению, вместе отправиться на занятия. И решив, будто сама сильно опоздала, рванула побыстрее к первому уроку.

Вот-вот должен был прозвенеть звонок, и я на бегу по коридору заглянула сначала в класс Марика – его стул пустовал. Вот тогда-то я и вспомнила про свою первоапрельскую шутку. Но в голове никак не укладывалось – неужели Марик мог повестись на такую детскую разводку? Он же сам готов был шутить с утра до вечера!

Отпросившись ненадолго с урока, я начала дозваниваться Марку по мобильному. И вскоре услышала его сонный голос.

– Вик, ты?.. Ты чо?..

Я долго пыталась привести друга в чувство. Выложила все о своей неудачной шутке. Даже каялась.

– Так что, нет никакой санитарной обработки? – постепенно просыпался Марик. – Но мне папа сказал…

– Папа? – выпалила я. – Как папа? Какой папа?

– Ну да, папа. Он меня вчера с самого утра за уроки засадил. И телефон забрал, узурпатор, чтобы я не отвлекался. Так ты, Вик, вчера с моим папой и разговаривала!..

– Во дела, – протянула я. – Но как же он не догадался, что это первоапрельская шутка?

– Папа-то? – хмыкнул Марк. – Он у нас в шутках совершенно не рубит. И первое апреля для него лишь повод перелистнуть календарь. А про свободный день папа сказал мне уже сегодня, когда на работу собирался. Вчера напрочь забыл о твоем звонке, а утром отправил меня обратно в постель. Я спросонья и не подумал ни о каких подвохах, сразу же снова вырубился…

– Ладно, хватит трепаться. Дуй в школу!

Я отключила мобильный и подумала, что в противовес Агнессе Сафиной в этом мире существуют такие серьезные товарищи, как отец Марка. Кто-то готов в каждой житейской ситуации увидеть смешное. Другой же не разглядит шутку, будь она размером хоть со слона. Посмотрит на его бок и скажет: «Как-то все серо».

Да уж, денек выдался непростой – всегда мечтала, чтобы недели начинались со вторника. Теперь придется как-то заглаживать свою вину перед Мариком – он вышел безвинно пострадавшим. А уж как после вчерашнего смотреть в глаза его папе, я совершенно не представляла! И до того не была его любимицей – больно несерьезная. Наверное, он решит, что подруга его сына наглая хулиганка…

Уже после уроков я столкнулась в коридоре нос к носу с Катькой. Из-за всей этой утренней неразберихи мы так и не смогли пообщаться, что показалось мне очень странным. Если я сама не выуживала подругу на какой-нибудь перемене, то Катька уж точно готова была достать меня хоть из-под земли. И тут же заваливала новыми сплетнями, последними новостями или старыми анекдотами. Хоть чувство юмора и не являлось ее сильной стороной, Катька во всем старалась соответствовать полному комплекту современной девушки, которая просто обязана блистать остроумием.

Когда же Катька чуть не сбила меня с ног, побыстрее улепетывая из школы, я сообразила, что в последний раз видела подругу вышагивающей на шпильках под одним зонтом с Иваном. Она не позвонила мне в воскресенье, не нашла сегодня в школе – дело было нечисто…

– Катька, куда несешься? – выкрикнула я. – Сумасшедшая!

Катька остановилась и посмотрела на меня, будто вспоминая – кто такая.

– А, Вик, ты? – промямлила она. – Как-то сегодня все бегом…

Мне даже обидно стало. Выходит, Катя прошлась разок с Иваном, и я ей уже не нужна? Но любопытство взяло верх над огорчением, уж очень хотелось узнать, чем закончилось для ребят наше субботнее свидание.

– Притормози на минутку, – попросила я. – Расскажи хоть, как с Иваном все прошло? Что делали? О чем говорили?

Катька замялась. А потом поволокла меня к стене, чтобы не трепаться прямо на проходе, где каждый миг рискуешь быть раздавленной.

– Да так, ничего особенного, – отмазывалась она. – Мы и не говорили почти…

– Что, он просто молча проводил тебя и все? – я почему-то даже обрадовалась.

Катька внимательно разглядывала мое лицо, и при этом выражение ее глаз менялось. Она словно боролась с собой – рассказать мне что-то или нет. Видимо, победила болтливость.

– Слушай, Вик, – затараторила она. – Я не очень-то хотела тебе об этом рассказывать. Даже как-то избегала. Боялась, что начнешь выведывать. Но Иван о тебе столько гадостей наговорил…

– Что?.. – вспыхнула я.

И дальше уже не могла подобрать слов от возмущения. Все они ударили куда-то в макушку, а потом сразу же упали вниз и застряли в горле. Щеки начали полыхать, а из глаз готовы были брызнуть слезы. Иван же сам пошел на перемирие в тот день. И мне казалось, что я видела искреннее тепло в его глазах. Неужели все это была лишь маска? А оставшись наедине с моей подругой, он не постеснялся вылить на меня ушат помоев!

– Ну вот, – вздохнула Катя. – Я знала, что будешь переживать. Но ты же сама не переносишь этого парня. Что удивляться, если и он от тебя не в восторге…

С одной стороны, мне хотелось немедленно выудить из Катьки все те слова, что наговорил про меня Иван. Но в то же время я понимала – скорее всего, мне этого не выдержать – разревусь как дура! Поэтому я лишь стояла, молчала и, кажется, моргала чаще обычного.

И тут, к своему ужасу, увидела, что к нам приближается сам Ваня. Лицо его было, по обыкновению, непроницаемым. Катька тоже заметила Ивана и как-то затаилась. Видимо, она ожидала бурю.

– И кто бы мог подумать, что под маской смешной девчонки скрывается настоящая паучиха! – процедил сквозь зубы Иван. – Продолжаешь плести свои сети, Левицкая?

Он все еще смотрел мимо, будто разговаривал со стеною, а не со мной.

– Паучиха? – прошептала я. – О чем ты?

– Сама знаешь, – презрительно кинул Иван. – Надо будет Марика предупредить, что паучихи овладевают своими самцами, а потом сжирают их с потрохами! Марка ждет стра-а-ашная участь…

– Да что ты такое говоришь! – Меня стала душить злость. – Что за бред?

– Учи биологию, – отрезал Иван. – Пригодится.

А потом развернулся к Катьке и одарил ее таким ласковым взором, что я чуть по стенке не сползла. После чего Иван демонстративно обнял Катю, которая, кажется, тоже опешила.

– Хорошо выглядишь, – промурлыкал ей на ухо.

Я и подумать не могла, что он может быть так нежен. Только что смотрел на меня диким зверем, а теперь – ну просто ручной котенок.

– Спасибо, – выдохнула Катя.

Она явно не знала, радоваться ей или переживать из-за нашей ссоры. Но Иван не дал долго думать. Неожиданно склонил голову и начал целовать Катю как сумасшедший. Только музыки не хватало и голубого неба вместо школьного потолка. Тогда Катька обхватила Ваню за шею, и они прилипли друг к другу, точно скотч к бумаге. Я подумала, что самое время убежать куда подальше, пока ребята так увлечены друг другом. Но ноги совсем отказались слушаться. Я не могла пошевелиться. Школа стала вдруг какой-то пустой и совсем чужой. Ребята давно разбежались по домам: совершенно некому было прервать это буйство чувств шуткой, пинком или замечанием. А Катя с Иваном все целовались и целовались, казалось, этому не будет конца… Я уже решила по стенке доползти до учительской, чтобы этим голубкам разъяснили – школа не дом свиданий!..

– Проводить тебя? – спросил наконец Иван, отпуская Катю. – Сумка, наверное, тяжелая?

– Ага, – Катька явно была не в себе от счастья.

Тогда Иван легко подхватил ее сумку, и ребята, обнявшись, пошли вперед по опустевшему коридору. И никто из них даже не вспомнил обо мне. Ни одного взора, ни одного слова. Ребята уже скрылись вдали, а я все еще видела их сплетенные фигуры, безразличные ко всему окружающему. Что им до девчонки, которая стоит, безвинно обруганная – такая несчастная и злая, что хоть кричи…

Я бы, наверное, так и простояла возле этой стены в школьном коридоре до скончания веков или до вторника, но в кармане начал весело распевать песню телефон. Пришлось возвращаться к реальности. Звонил папа.

– Ууу, – отозвалась я.

– Вик, дочка, почему давно не заглядываешь? – участливо заговорил папа.

– Нууу…

– Как там Лера? – папа определенно перешел к основному поводу своего звонка. – Сдурил я вчера, ну точно «День Дурака» по полной программе. Не надо было ей звонить. Но я подумал, может, именно в этот день мне улыбнется удача? Просчитался…

– Точно.

– Эх, осел! – каялся папа. – Своими дурацкими шутками только ее расстроил. Но, Вик, ты пойми, я не хотел! Я как лучше хотел! Думал, может, остыла Лерка. Пора бы уже. Как думаешь, у меня еще есть шанс?

– Да ладно, пап, ничего страшного, – уныло обнадежила я отца. – Все путем будет. Лера вчера даже не заплакала, только рассвирепела. Так что главное – не сдаваться…

– Ну да, ну да, – заладил папа. – Ты уж там пригляди за ней! И к нам в гости обязательно заглядывай. Антошка спрашивает о тебе.

– Зайду, пап, конечно…

И мне действительно очень захотелось прижаться щекой к папиному шерстяному домашнему свитеру, чтобы, как в детстве, ощутить запах его одеколона и пены для бритья. Тогда, на коленях у папы, я чувствовала себя совсем маленькой и очень любимой. И казалось, что весь мир вокруг тоже любит меня. Как же трудно слезать с папиных коленей. Теперь каждый, кому только вздумается, может ни с того ни с сего называть меня «паучихой»…

Я стояла в школьном коридоре совершенно одинокая, все вокруг казалось неприветливым и злым. Наверное, где-то сейчас корпит над домашним заданием продленка, скучают на дополнительных занятиях отстающие ученики и пыхтят над журналами учителя – там кипит жизнь! Лишь я одна мерзну в пустом коридоре. И тут вдали замаячила фигура, кто-то быстро приближался ко мне. Это был Марик.

– Вот ты где, пропажа! – Он обнял меня.

Тогда я, не раздумывая, уткнулась носом в его рубашку и разрыдалась.

– Да что случилось? – выспрашивал Марк. – У тебя проблемы?

Но я просто ревела, не в силах отвечать на его вопросы. На самом деле мне и самой не понять – с чего так расстраиваюсь? Ждать чего-то хорошего от Ивана было с моей стороны очень глупо.

– Если ты из-за меня, то не бери в голову, я вовсе не сержусь из-за твоего прикола, – не унимался Марик. – Первым уроком у нас физкультура была, не страшно пропустить.

Но я лишь всхлипывала и еще крепче прижималась к другу.

– А если ты двояк получила, так это вообще плевое дело, не стоит слез!..

Я замотала головой, мол, не получала двоек.

– Тебя кто-то обидел? – насторожился Марк. – Только скажи, я с него шкуру спущу!

И тут я подумала, что Марик самый лучший человек на свете: мне нужно радоваться, что он всегда рядом, готов поддержать и защитить.

– Пошли домой, – тихо сказала я.

На улице становилось все теплее, мы даже не застегнули куртки. Небо сегодня было высокое и прозрачное, а снег совсем сошел с земли. Солнце подсушило асфальт и газоны. Где-то среди прошлогодней травы уже пробивались маленькие зеленые ростки. Марк начал рассказывать о том, как утром после моего звонка он впопыхах собирался на уроки. И это выходило очень забавно – я невольно рассмеялась.

Так мы и топали по весенней Москве, смеясь, и солнце совсем высушило мои слезы. А может, это все Марк…

Глава десятая

Стих и я

Весенняя Москва блестела вслед за дождями в лучах солнца. Город точно оживал после зимней спячки. Люди на улицах стали улыбчивее, их одежды ярче. Девчонки вспомнили о коротких юбках, а мальчишки – о девчонках. Даже седовласые старики игриво подмигивали юным красоткам и порой снимали шляпы, глядя им вслед. Пузатые почки на деревьях уже трещали, готовые вот-вот лопнуть. Город ждал зелени, тепла и первых цветов. В домах распахивались окна, каждый спешил впустить весну к себе в квартиру.

Сейчас совсем не хотелось думать об уроках, учебниках и домашних заданиях. Голову занимали мечты: нежданно к глазам подступали слезы или же смешинки буквально липли к губам. Вдруг хотелось бежать куда-то и долго-долго не останавливаться…

И жизнь тоже не стояла на месте. Неумолимо приближался юбилей школы. А я не придумала еще ни одной строки своего стихотворения. Думаю, в нашей школе легко можно было найти ученика, который справился бы с этим заданием куда лучше. Наверное, Людмила Петровна выбрала меня, как самую безотказную. Что не имело никакого отношения к моим поэтическим способностям.

Да, иногда я рифмовала по несколько строк, писала короткие эпиграммы на дни рождения одноклассникам. И тихонько кидала записочки им на парты. Правда, сделать это незаметно получалось не всегда. За пару-тройку лет у нашей классной руководительницы накопилась целая куча таких стихотворных записок. Тогда-то она и выдала меня нашей литераторше, а та уже, скорее всего, проболталась Людмиле Петровне. С тех пор я лишь несколько раз что-то сочиняла к небольшим школьным праздникам. Но одно дело кропать шуточные стишки, а совсем другое – написать целую оду к юбилею школы…

Я сидела за столом перед окном своей комнаты и разглядывала ветку растущего у подъезда дерева. Вот-вот на ней пробьется листва, которая скроет вид на детскую площадку и дом Марика. Солнце поливало двор, лупило в окно и стелилось по моему столу. Я уныло уставилась на залитые светом чистые листы бумаги. Что там просила Людмила Петровна? Рассказать о заслугах школы и лично – директора? Рифмы никак не шли в голову, там лишь пели птицы и гуляло солнце.

– Вик, уроки делаешь? – заглянула в комнату Лера.

– Нет, стихи пишу, – серьезно ответила я.

Лера засмеялась. Скорее всего, она подумала, что это шутка.

В нашей семье мои поэтические способности всегда были лишь поводом для смеха. А началось все вот с чего.

Как-то давным-давно, лет мне было тогда девять или десять, я сочинила глупейший стих про папиного брата. Но это еще полбеды, самое страшное то, что я умудрилась прочитать его на семейном ужине. Даже сейчас, вспоминая об этом, краснею как вареный рак. Мои детские рифмы мама всегда бережно хранила в большой красной папке и в тот день достала ее, чтобы развлечь гостей. Все умилялись, а потом дядя возьми да брякни:

– Вик, а про меня сможешь стих сочинить?

Ну, я и согласилась – ума-то еще не нажила. В комнату к себе отправилась, а через полчаса гордо вынесла на всеобщий суд такие строки:

Мой дядя совершенно лысый:Таков волос его финал —А был когда-то белобрысыйИ говорит, что «хипповал»!Своей огромной шевелюройОн разных женщин покорял,А жить надумал с тетей Нюрой —И шевелюру растерял…

Что тогда было! Папа уже после первого четверостишия начал давиться смехом и сползать под стол. Мама опустила голову и прикрыла ладонью глаза, лишь по часто вздрагивающим плечам и широкой улыбке можно было понять – все у нее внутри хохочет. На последних строках даже дядя начал гоготать и откидываться назад на стуле. Лера тихонько хихикала. И лишь тетя Нюра сидела с таким выражением лица, будто я читала как минимум «Мцыри» Лермонтова. Закончив декламацию, я не успела опомниться, как дядя подхватил меня на руки и со слезами от смеха на глазах начал качать под люстрой.

– Уморила, дочь, уморила! – пищал из-под стола папа.

А я смотрела на нашу люстру и мечтала провалиться сквозь землю – меня высмеяла вся наша семья. Лишь тетя Нюра оказалась не чужда поэтическому слогу…

И уже совсем недавно, выудив тот стих из маминой красной папки, я перечитала его. Тогда сама здорово повеселилась. Но лишь подумала о том, как серьезно все воспринимала в тот злополучный день, – снова устыдилась своего поведения. После случая с «Лысым» стихом дома я больше не демонстрировала своих поэтических способностей. Только в школе отрывалась. Вот и получила по заслугам. Нет, пора, видать, пришла учиться сдержанности…

Я снова начала ворочать чистые листы. С чего-то же надо было начать! Людмила Петровна просила про любовь к школе написать. Я стала нервно грызть кончик ручки и снова впилась взором в ветку дерева, будто она знала о любви к школе больше меня. Через полчаса поэтических потуг на листе были тщательно выведены лишь такие строки:

Мы любим нашу школуСильней, чем комп и колу!..

Это никуда не годилось. В отчаянии я смяла листок и швырнула в корзину. Но упрямство взяло верх над пессимизмом. Я чуток пошевелила мозгами, боевито сжала ручку и шлепнула на бумагу первое четверостишие:

Мы рады школу посещатьИ в класс заходим с песней!Сдадим экзамены на «пять» —И станет мир чудесней!

После чего, даже не перечитывая плод своих трудов, я с ужасом вспомнила, что надо упомянуть еще и о директоре. Мужик он, может, был и неплохой. Лера, во всяком случае, всегда говорила, что им движут интересы школы и учеников. Только вот в первую очередь эти интересы двигали в директоре голосовыми связками – голосить он мог проникновенно и долго. Хлеще Кобзона на концерте ко Дню Победы. Проникшись несказанной симпатией к директору, я, уже не размышляя, тотчас приписала еще несколько рифм:

Шлем Шендеровичу поклон —Директор наш кумир!Как Шопенгауэр умен,Талантлив, как Шекспир!

Дальше я совершенно слетела с тормозов и, отпустив фантазию, пошла вразнос. Что там еще надо было? Про титул «Школа года» написать? Да пожалуйста! Войдя в раж, я тут же ляпнула еще несколько кривых строк:

От знаний пухнет голова!Родная Школа года,Не знаем мы оценки «два» —Ушла на двойки мода!

Поставив последний восклицательный знак, я выдохнула. Затем перечитала все четверостишия подряд – и хотела уже заплакать, но почему-то рассмеялась. Смяла лист и швырнула его в ведро для бумаг, в компанию к предыдущему. Опять получилось какое-то смехотворное рифмоплетство. Не выйдет из меня поэта. И как же теперь быть? Мне следовало срочно отдохнуть…

Тогда я наполнила себе ванну и пены не пожалела. Затем притащила магнитофон и врубила диск с новым альбомом Джамалы. Я любила эту певицу даже больше, чем Леди Гагу. Заиграла музыка, а я, опустившись в воду, улеглась в ванне и раскрыла книжку. Мама презентовала ее мне на днях, выудив с книжной полки. Сказала, что любила эту историю в детстве. Называлась книга «Дикая собака Динго». И я даже подумала, что история окажется вовсе не увлекательной. Ну какое мне дело до диких собак? Биология, если откровенно, никогда не была моим любимым предметом. Тут Иван был прав, оттого я сердилась на него еще больше. Я начала читать и, на удивление, увлеклась. Там рассказывалось вовсе не о собаках, а всего лишь про одну простую девчонку. И она показалась мне очень похожей на кого-то знакомого, только на кого же? Я никак не могла этого вспомнить. Вода в ванне уже остыла, а я все еще перелистывала страницу за страницей, полностью погрузившись в мир дерзкой девчонки по имени Таня.

– Вик, не утонула? – постучалась мама. – Жива?

– Читаю твою «Собаку Динго», – перекрикивая Джамалу, отозвалась я.

– Фраерман, конечно, хороший писатель, – засмеялась мама. – Но лучше вылезай, простудишься!