Любовь со всеми удобствами

– Какая разница! – воскликнула та. – Сейчас мы его накормим, и ты с борщом будешь у него ассоциироваться безраздельно. Она сама, – закричала Анюта немцам, как будто разговаривала с глухонемыми, – Катерина, говорю, сама борща наварила! Все утро, голубушка несчастная, у плиты маялась, старалась для иноземных гостей. Кушайте, гости дорогие! Чай, не женатые оба? Что-то колец на пальцах не вижу. Глянь, Катерина, окольцованы эти хмыри иностранные или нет?

– Я тоже плохо вижу, – призналась Катерина, не зная, куда девать руки с тяжеленной кастрюлей.

– Вряд ли, – задумалась вслух Анюта, – их Гретхены в такую даль одних бы не отпустили. А, немчура?! Где ваши фрау?! – Она показала на свой палец, где должно было быть обручальное кольцо. У Анюты его тоже не было. Семен, находясь последний раз в запое, пропил оба обручальных кольца. – Поздно я спохватилась, – сокрушалась Анюта, глядя на плохо соображающих иностранцев. – Где фрау Мюллер-то?!

– А! – дошло до долговязого. – Фрау Мюллер? Найн! Нет фрау Мюллер, нихьт.

– Это очень хорошо, что нихьт, – обрадовалась Анюта, открывая крышку кастрюли. – Ну-ка, немчики, уловите аромат настоящего русского борща с грибочками!

Немцы потянули носами и закрыли от восторга глаза.

– То-то, – обрадовалась Анюта и скомандовала: – Все за мной! – Она открыла калитку, ведущую от бугра на ее участок, и пригласила гостей пойти следом.

Какой иностранец откажется от нормального борща? Только сумасшедший. Эти немцы оказались вполне нормальными, немного соображающими и говорящими по-русски. Анюта устроила их у себя в саду за столом, куда посадила и Катерину, как свадебного генерала. Анюта суетилась и хлопотала, резала овощи, хлеб и закуски, достала бутыль самогонки, от вида которой Катерине тут же стало плохо.

Но немцы чувствовали себя хорошо, хоть и пили совсем немного. Больше ели. Катерина с ужасом смотрела, как в их организмы помещается целая кастрюля борща.

– Мне такого ни за что не прокормить, – призналась она Анюте, глядя на худого и высокого Клауса, в руках которого ложка мелькала, как пропеллер у вертолета.

– Глупости, – отрезала Анюта. – Представь только, что готовишь для поросенка. Всего делов-то.

– У меня поросенка никогда не было, – пожала плечами Катерина.

– Господи! – всплеснула руками Анюта. – Да как же вы там в своем городе живете-то без поросят?!

– Если разобраться, – вздохнула Катерина, – то свиней у нас в городе и без поросят хватает.

– Кушайте, немчики, кушайте, – ласково пела Анюта, подливая в тарелки борща. – Отощали небось без баб-то. Сколько же вы нормальной еды не видели? Катерина, может, нам у них паспорта спросить? Вдруг это не немцы, а мошенники какие узбекские?

– Ты что! – всполошилась Катерина, ей стало неудобно за сельскую подругу перед иностранными гостями. – Они же путешественники. Погляди, какие у них лица одухотворенные…

– Ага, – согласилась с ней Анюта, – особенно, когда они из борща мясо выуживают.

– Путе-шест, путешест, – закивал головой Клаус. – Мы есть путешест по великой Раше!

– Вот! – заявила Катерина. – А ты говоришь, мошенники. Путешественники они по великой матушке-России.

– Мы есть археологи, – внезапно по-русски заговорил толстый немец. – Я есть Фриц, он есть Клаус. Давайте знакомиться.

– Катя, – опешила Катерина, но руку протянула. Немцы по очереди ткнулись в нее жирными губами.

– Анна, – кокетливо заерзала на стуле Шкарпеткина. – Можно просто – Анюта.

– Кэт! – восторженно произнес Клаус и вытер салфеткой рот.

– Он наелся, – шепнула Анюта Катерине, – сейчас потребует женской ласки. Мужики, они и среди немцев мужики!

– И что я должна делать?! – растерялась Катерина, глядя на Клауса. – Смотрите, чисто котяра какой-то, – испуганно отшатнулась она.

– Еще чего, – пихнула ее в спину Анюта, – мужик как мужик. Давай, начинай его завлекать. Твой писака снова в окно вылез, интересуется. Пококетничай с иноземцами, пусть поревнует.

– Никогда, – прошипела Катерина, – никогда он не был моим. И кокетничать я стану не ради его ревности, а потому, потому… Потому что мне понравился Клаус! Гляди, какие у него замечательные глаза!

– Да, – согласилась с ней Анюта, – как у кота, который сметаны объелся. И где же вы, дорогая наша немчура, путешествовали до нашей заповедной местности? – крикнула она немцам так, что те вздрогнули. – По каким дорогам колесили? Чего искали?

– Искали этот… – Фриц задумался на мгновение, вспоминая нужное слово, – курган.

– Курган, курган, – покачал головой Клаус, – Мамая курган.

– Какого такого Мамая? – не поняла Анюта. – У нас в деревне Мамаи не проживают. Вот в соседней, я слышала, один Мамай прошел в прошлый четверг, когда там магазин дочиста обчистили.

– Хан Мамай, – пояснил Фриц и напрягся, – зах-ро-не-нье!

– А! – догадалась Катерина. – Они же археологи, которые ищут курганы с захоронениями. Только здесь таких курганов нет.

– Исть, исть, – закивал Клаус и указал на бугор.

– Ты думаешь, там Мамай?! – задумчиво произнесла Анюта, глядя в ту сторону, куда он показывал. – А я-то, глупая, своих дочек барабашкой пугала. Так, значит, там лежит Мамай со всей своей амуницией?

– Со всей, – утвердительно кивнул Фриц, – и с воинами.

– С фрицами, значит, – всерьез задумалась селянка. – Это что же получается? На днях вы сделаете огромное научное открытие на нашем бугре, прославитесь, разбогатеете… Катерина, какие у этого Клауса глаза замечательные! Ты только погляди! Клаус, – она обратилась к немцу, – ты знаешь, что лучше Катерины никого никогда не встретишь?! Она у нас такая рукодельница: сама борщи варит, крестиком вышивает, носки на зиму вяжет.

– Не встретишь, не встретишь, – соглашался с Анютой Клаус, подмигивая Катерине.

Катерина покраснела от настойчивого взгляда иностранца. Ей только немца не хватало для полного несчастья! Она отвернулась от него, но скосила, насколько могла, глаза в его сторону. Так, значит, называется он Клаусом Мюллером. Симпатичный, высокий, подтянутый. Ест много, но скорее всего это он с голодухи. Пока все курганы с Мамаями пересмотришь, и не так проголодаешься. И товарищ у него вполне адекватный, даже что-то лопочет по-русски. Она прислушалась, Фриц пытался осыпать комплиментами Анюту. Он говорил ей на ломаном русском о том, какая она большая и могучая. Анюта и сама это знала, без него. Ей об этом Семен, ее законный муж, каждый день твердил. Дескать, как даст Анюта своим кулаком ему в глаз, так он сразу отлетает, ни за что не зацепившись. А ее душа требовала нежности. Анюта больше всего на свете желала, чтобы назвали ее не большой, а Малыш или Пупсик, как поначалу совместной жизни называл ее Семен. Оттого и глядела Анюта, подперев своим нехилым кулачком цветущую физиономию собственного лица, на Фрица, как на врага. Прекрасно осознавая тот факт, что ни один фриц в мире не доставит ей удовлетворения души, одна надежда остается на Семена.

Но Катерине немец в самый раз. Оба они немощные и к деревенской жизни совершенно не приспособленные. Вот чего этот Клаус, дурашка, на бугор полез голодным, спрашивается?! Да любая немчиха и то знает, что путь к сердцу человека лежит через определенный орган, у некоторых это чаще всего желудок, и редко у какого мужика – мозги. Попался, Клаус, как кур в ощип! Теперь она его с Катериной накрепко этими самыми щами свяжет.

– Госпожа Шкарпеткина! Госпожа Шкарпеткина! – раздалось внезапно у ее калитки. Анюта пригляделась и заметила яркое пятно, колышущееся на ветру. – Сори за вторжение! – продолжала вопить Любка-стриптизерша, разыгрывая из себя Любовь Аркадьевну Карелину. – Я к вам за солью. Не одолжите стаканчик? Затеяла пироги печь, кинулась, а соли-то нету! Ой! А что это у вас во дворе за мужчины такие интересные рассиживаются? Родственники или знакомые? А откуда?

– Вот баракуда! – досадовала Анюта, направляясь к калитке. – Обязательно уловит момент и достанет всех своим присутствием. Родственники у меня, – призналась Анюта, – из соседней деревни приехали. Брат да сват. Или кум, я уж и забыла, дальние они мне родственники.

– Гутен морген! – прокричал дамам Фриц и поднял стакан с самогонкой.

– А чего это ваши родственники из соседней деревни такими иностранными словами разбрасываются? – Любовь прищурила глаза и недоверчиво уставилась на Анюту.

– Так они пьяные, – оправдалась та. – Лыка не вяжут. А когда они лыка не вяжут, то всегда по-иностранному говорят.

– Да, – не поверила Карелина, сверля глазами «родственников», – и что же ваш кум сейчас прокричал?

– Стыдно сказать что, – отмахнулась от нее Анюта. – Уши вянут, как ругается.

– Комен, комен, бите, бите! – надрывался Фриц, заглядевшийся на красавицу Карелину.

– Вот, слышишь? – кивнула в его сторону Анюта. – Обещает битой врезать. Зверь, а не человек! Одну свою жену уже укокошил, гад…

– Так он холостяк?! – грудь Любочки непроизвольно и автоматически вздыбилась кверху, и Карелина пошла на пролом стойких Анютиных рубежей. – Комет, комет! Очень хороший комет. Я им всегда пользуюсь, господин, не знаю, как вас там. – Она добежала до стола и села на Анютин стул рядом с Фрицем. – Позвольте представиться, Любовь!

– Вас ист дас? – поинтересовался Клаус у товарища, стараясь навести резкость на гостью. После спиртного он наводил резкость с трудом.

– Для вас все даст, – согласилась с ним Любочка. – Сори, мальчики, – она капризно надула губки, – как же я к вам обращаться буду?

– Знакомьтесь, – за дело взялась Катерина, которая поняла, что дальше сидеть молча просто глупо, а Анюта не станет никого знакомить из-за своих принципов, по которым незваный гость хуже немца. – Это Фриц, – толстый кивнул и с восторгом уставился на Любочку. – А это Клаус.

Клаус икнул, пробормотал извинение и ударил голову в пустую тарелку из-под борща.

– Господи! – всплеснула руками Анюта. – Да ведь и выпили всего ничего, а как развезло иноземцев. Моему Семену и ведра будет мало после такой хорошей закуски, эх, хлипкие нынче пошли немцы.

– Немцы?! – тут же прошипела Любочка. – Так все-таки немцы, а не брат да сват?! Ах, госпожа Шкарпеткина, как вы нехорошо поступаете, раз прячете иностранных граждан у себя в огороде. Я вот скажу участковому, чтобы он у них документы-то проверил и штраф выписал за отсутствие регистрации.

– Какой же мне штраф?! – возмутилась Анюта. – Я их первый и последний раз вижу!

– А до этого вы настаивали, что у вас родственники, а оказалось, что у вас родственники за границей! – не унималась Карелина, мстя Анюте за предумышленный обман.

– Да зачем мне нужны такие родственники, да к чему мне такие иностранцы?!

– Не нужны? Очень хорошо. Тогда я участковому не говорю и одного из них забираю.

Таким образом, Анюта осталась без кавалера. И у нее сам собой, а по большей степени благодаря вредности Любки-стриптизерши, отпал выбор: Фриц или Семен. Чему Анюта, в принципе, была рада. Карелина утащила бы с собой и двоих иностранцев, если бы ей позволили силы, но Клаус оказался совершенно не транспортабельным, зато пухлый Фриц бежал за Любовью, подпрыгивая на ходу.

Когда парочка скрылась из виду, Анюта с Катериной уложили спящего Клауса на лавочке в саду и тяжело вздохнули. Чего они добились, знакомясь с этими немцами? Только дополнительных хлопот. Теперь придется ухаживать за Клаусом, как за ребенком.

Они посмотрели на него, он крепко спал и пускал во сне слюни.

– Если немного потерпеть, – задумчиво произнесла Анюта, – то можно стать фрау Мюллер. А, Кэт?

– Думаешь? – Катерина пригляделась к спящему мужчине. – Нет, я не смогу потерпеть.

– И как же вы там в своем городе живете, все такие нетерпеливые?! – в сердцах воскликнула Анюта. – Гляди, мужик как мужик, нахлебался борща с самогонкой и откинул копыта. Что тебе еще надо?! Другой напился бы и стал гонять по двору. А так бы бегала по Германии! И звалась бы как красиво – фрау Мюллер! Спи, сердешный, спи. – Она погладила завозившегося Клауса. – Сущий ребенок. Я тебе советую на него обратить самое пристальное внимание, такими немцами на Русской земле не разбрасываются! К тому же он без пяти минут знаменитость, если откопает в нашем бугре Мамая.

Катерина улыбнулась. Судьба преподносила ей подарок за подарком. На днях она Захара встретила, да еще при таких пикантных обстоятельствах. Впрочем, эти пикантные обстоятельства он ей создал сам, негодяй и развратник. Но очень симпатичный негодяй. Опять же писатель смотрит на нее из своего окна зорким соколом. Но он, как красна девица, что в тереме сидит, все чего-то боится или стесняется, обходит ее стороной. Теперь вот Клаус отыскался. Не так уж плохо она проводит время. Кругом одни мужчины, если не считать Анюту с ее советами.

Катерина посмотрела на Клауса, иногда ее советы действительно помогают. Если он и впрямь окажется нормальным человеком, то она вполне могла бы с ним познакомиться ближе. В нынешние времена знакомства с иностранцами больше не запрещают. А вдруг они действительно подойдут друг другу? Возьмет она свою Ульяну и уедет с ним в Германию. Интересно, а у него есть дети, или он всю жизнь прожил бобылем? На вид ему лет тридцать, не больше.

– Правильно, – прошептала Анюта, перехватив ее взгляд. – Сейчас я ему в карман залезу. – Она стремительно, прежде чем Катерина успела возразить, засунула руку в карман его брюк и достала оттуда какой-то документ. – Виза? Паспорт? – Анюта внимательно разглядывала надписи на листочках документа. – Катюха! Пляши! Печати загса у него нигде нет.

– А дети?! – взволнованно поинтересовалась Катерина. – Не проштампованы?!

– Ничегошеньки нет, – обрадовала ее подруга. – Чистейшей воды холостяк! Гутен морген, гутен таг, бьют по морде, бьют и так! Нравится?! – Анюта сделала широкий жест. – Забирай!

– Ой, Анюта, если мужчина до тридцати лет не был женат, то это еще ничего не значит, – прошептала Катерина. – Он мог жить с мамой, а это, поверь мне, гораздо хуже, чем трижды женатый и разведенный. А про маму в паспортах ничего не сообщают. Жаль-то как. Обязательно нужно в паспорте писать, какая у мужчины мать: возраст, специальность, количество мужей. Потому как если она одинокая, то к ее сыночку лучше не подступаться, она его все равно не отдаст. Уж лучше за разведенного.

– Да ничего нет, – покрутила документ Анюта и засунула его обратно. – Тогда ты сама решай. Пусть он у меня здесь отоспится. Скоро Семен с сенокоса вернется, мне нужно ему кастрюлю борща наварить. Я Клауса от его ревнивых глаз простынкой накрою, а ты, если что – прибегай.

– Прибегу, – пообещала Катерина и бросила взгляд на немца. – И откуда он только взялся на мою голову? И на твою тоже. И зачем ты их к себе притащила? Меня теперь сомнения раздирают. С одной стороны, хочется за иностранца замуж, а с другой – как же это выскочить замуж без любви?!

– Стерпится, слюбится, – заявила Анюта, накрывая заморского гостя простыней.

Когда он исчез под нею, Катерине стало намного легче поверить, что если стерпится, то действительно слюбится. А там, глядишь, и любовь придет. А если нет?!

Глупо в ее возрасте думать о любви, прав писатель, а вдруг ее нет? И что тогда? Прожить, дожидаясь большого и светлого чувства, всю жизнь, так никого и не встретив? Сущее наказание. Но и жить без любви – тоже наказание. Лучше не жить. Ой, о чем это она? Не в том смысле, что не жить. А в том смысле, что без любви не жить… Запуталась сама.

Катерина тоскливо помахала рукой чучелу на писательском огороде. Есть же настоящие люди!

Она тоже с этого дня станет настоящей. Самой собой. Не будет слушать ничьих советов и поплывет по течению. Куда оно ее вынесет, туда ей и судьба выплывать. Раз к немцу, так к немцу. К Захару так к Захару. Третьего варианта не дано. Или она все-таки ошибается?

– Сидит моя отрада в высоком терему! – звонко запела Катерина, заходя на свое крыльцо. – И в терем тот высокий нет входа никому!

Занавеска на мансардном окне не шелохнулась, физиономия великого труженика прозы не появилась. Катерина послала чучелу воздушный поцелуй и скрылась в доме.

Глава 5

Баба без куража – одно недоразумение!

Немцы оказались славными ребятами. Они расположились под бугром у самой реки в трейлере, на котором приехали в деревню. В нем они только ночевали, все остальное время предпочитали возиться на бугре, копая ямы, ходы и какие-то лазейки. В перерывах, а их было не так уж и мало, иностранные туристы отдыхали, безжизненно валяясь под ласковым летним солнцем, и купались в реке. Работенка у них была вполне комфортная и явно доставляла им удовольствие.

Фриц часто пропадал в доме Карелиной. Та, не бросив обольщать писателя, основные силы направила на немца. Низкорослый пухлик, как назвала его Анюта, при виде Любочки лепетал комплименты на смеси родного и русского языка и прилагал все усилия для того, чтобы эта красивая русская женщина не на шутку им увлеклась. Глупенький немчик, он совершенно не знал Любочкиного характера с хищными намерениями и принимал знаки ее внимания за чистую монету. А монеты очень интересовали Любочку, которая всерьез озаботилась выяснением состоятельности немецких граждан.

Верила ли Любочка в любовь или нет, история умалчивает. Все деревенские жители знали наперечет ее кавалеров, но мало кто мог сказать совершенно точно, кто из них действительно был ее возлюбленным. Карелина, крутя романы, долгое время оставалась одна-одинешенька. Впрочем, сама она называла это личной свободой и заявляла, что замуж не стремится.

Катерина принимала ухаживания Клауса очень настороженно и не трепетала от его комплиментов, большинства из которых не понимала. Но чувство гражданского долга заставляло ее относиться к иностранцу с уважением и добродушием. Она и относилась. Где-то в глубине своей души Катерина понимала, что Клаус ей даже нравится: высокий, подтянутый, загорелый. Если бы он знал, что женщины любят ушами, и выучил бы необходимый минимум русского языка, то Катерина вряд ли смогла бы устоять против его обаяния. Немец действительно был еще тем Казановой.

Каждое утро, а вставал Клаус в полдень, он притаскивал огромный букет полевых цветов и клал его на крыльцо, ни говоря при этом Катерине ни слова. Он бы и сказал, да не мог! Катерина улыбалась ему и приглашала пить кофе, который называла утренним. Клаус соглашался, пил с ней кофе, умиленно разглядывая молодую женщину, а потом отправлялся на бугор, копать. Переводчиком у них был Фриц, но тот в последнее время стал пропадать во дворе у Любочки. Бедному Клаусу приходилось одному перелопачивать бугор. Катерина его жалела и кормила обедом, который ей помогала готовить Анюта. Впрочем, уже через неделю Катерина и сама могла готовить вкусные деревенские щи из тех продуктов, что имелись под рукой. Клаус хвалил Катеринину стряпню, возносил глаза к небу и просил добавки.

Кормила ли щами Фрица Любочка, также оставалось неизвестным. Но если тот пропадал у нее целыми днями, то, значит, питался не только духовной пищей. По крайней мере пухлик не отощал. Похудел совершенно не причастный к этим делам человек. Георгий Карпатов, продолжающий в муках писать роман-эпопею, не только похудел, он осунулся и зарос щетиной. По всему было видно, что человек сел на диету или страдает от каких-то душевных мук.

Катерина догадывалась, когда начались его страдания. В один прекрасный день после мучительных попыток разжиться ведром колодезной воды Катерина вернулась к себе домой. Тут же за ней следом принесся Захар с ружьем наперевес. Он гордо преподнес ей тушки рябчиков, бросив их к ногам Катерины. То есть поступил, как истинный кормилец, не дав неприспособленной городской жительнице умереть в деревне от голода. И принялся рассказывать, каким образом эти рябчики оказались подстреленными. Катерина улыбалась и внимательно слушала Захара. Больше никаких попыток домогательств с его стороны не было. Но, что ни говори, он с каждым днем нравился ей все больше и больше. Кареглазый красавец явно делал на нее ставки, надеясь прописаться в столичной квартире. Следом за Захаром, как обычно, притащил огромный букет полевых цветов Клаус. Он не собирался сдавать позиции и уступать Катерину невесть откуда взявшемуся охотнику и по привычке сел пить с Катериной свой утренний кофе.

Тут-то и случилось то, о чем Катерина не могла даже подумать! К ней заявился собственной персоной Карпатов с двумя полными ведрами колодезной воды. Он ошарашенно уставился сначала на рябчиков, потом на букет, после всего – на довольную и цветущую Катерину. Поставив ведра и тяжело вздохнув, Карпатов вихрем вылетел со двора Катерины. И уже на улице разразился такой нецензурной бранью, что у Катерины завяли уши! И это надежда русской интеллигенции?! И это творец эпопеи?! Клаус с интересом прислушался к выкрикам писателя, попытался некоторые слова повторить, но, поймав на себе изумленный взгляд предмета обожания, заткнулся и продолжил пить кофе. Захар, напротив, громко рассмеялся и поинтересовался у Катерины, сколько она платит писателю за то, что он подрядился работать у нее водоносом. Единственный порыв писательской души был осмеян самым жестоким способом, и Катерине больше не светила доставка воды на дом.

Когда мужчины от нее ушли, она направилась к соседке в надежде получить консультацию по приготовлению рябчиков, коих видела первый раз в жизни.

Катерина в своей жизни никогда не имела дела с неощипанными трупами птиц, предпочитая покупать кур уже в разобранном виде.

– Вот, – она открыла ведро и показала соседке рябчиков. – И что мне с ними делать?!

Пришлось Анюте бросать все свои дела и ощипывать дохлых птиц, после чего их вес уменьшился в разы. Катерина из жалости к птичкам не стала глядеть на процесс ощипывания и подсела к Семену.

– Хорошо, что ты пришла, – обрадовался тот. – Хотел у тебя совета спросить.

Семен редко с ней разговаривал, да и дома он бывал редко. У него летом постоянно находились какие-то странные дела: то сенокос, то охота, то рыбалка, то работа механизатором. Катерине польстило, что крепко стоящий на ногах деревенский мужчина просит у нее совета. Она прикинула, что же может посоветовать по поводу сенокоса, и испугалась, что ничего об этом не знает. Но Семен спросил о другом:

– У нас с Анютой день свадьбы завтра. Что мне ей подарить такого необычного?

– Семен, – восхитилась Катерина, – и ты не забыл про ваш день?!

– Забудешь тут, – пожаловался он, – когда она все уши прожужжала.

Впрочем, это не портило общего впечатления о Семене как о порядочном и заботливом муже. Ради подарка он собирался ехать в город, а это был для него своеобразный подвиг. Катерина подумала и предложила Семену подарить Анюте напольные весы. Она как раз вспомнила, как та, помешивая варенье на плите, жалела, что у нее нет весов и все приходится класть на глаз. Можно было посоветовать Семену купить безмен, но ведь напольные весы – гораздо круче. Семен внял совету и поехал в город.