Консул

Отец оббил с башмаков налипшую землю, и все трое пошли к крыльцу.

— Этот молодой человек, — сказал отец Ване, — бывший студент. Живет здесь, неподалеку. Хочет изучать русский язык, а тебе надо поскорее справиться с финским. Он предлагает бесплатно обучать тебя финскому, чтобы ты, тоже бесплатно, обучал его русскому. Так на так, — пояснил отец. — Нам нанимать учителя пока не на что, мы же с матерью плохие учителя.

Ваня вспомнил совет консула Яркова: "Изучай финский язык, он тебе никогда не пометает. Упорно изучай". Да и самому Ване было лестно стать учителем русского языка. В школе по литературе и русскому у него меньше четверки отметок не было. И Ваня согласился.

— Меня зовут Эйно, — сказал студент. — Я работаю конюхом у помещицы. Из университета ушел с третьего курса: отец умер и мне нечем было платить за обучение. Заниматься будем по вечерам.

С этого дня жизнь Вани изменилась.

Утром он занимался с братишкой, таскал землю на валун, разделывал грядки, по указанию матери посадил лук, посеял морковку, укроп, петрушку, редис. К вечеру являлся Эйно.

В дождливую погоду занимались дома. Эйно показывал пальцем на предмет и называл его по-фински, а Ваня по-русски. И оба записывали: Эйно в Ванину тетрадь по-фински, а Ваня в тетрадь Эйно по-русски. Стали учить счет. Ваня умел считать до ста. Но как только он произнес "юкси" (один), Эйно отрицательно замотал головой.

— Это самый трудный звук для иностранцев. Ты думай "у", а произноси "ю" — тогда получится.

Зато Эйно с трудом справлялся с твердыми согласными: "г", "б" и "д". У него одинаково звучали "гора" и "кора", "палка" и "балка", "дом" и "том". Но Эйно был упорен, как кремень. И страсть соревноваться с этим веселым и упрямым парнем захватила и Ваню.

В погожие дни они бродили по лесу, спускались к озеру, называли по-русски и по-фински деревья, цветы, травы. Шла веселая перекличка.

Ваня говорил, что финский язык самый трудный на свете, а Эйно утверждал, что труднее русского нет.

— Ну как же, — доказывал Ваня, — пёйта — стол, пёйдала — на столе, пёйдаллани — на моем столе.

А Эйно по привычке лохматил свои светлые волосы и говорил, что трудно постигнуть, чтобы из глагола "идти" в прошедшем времени образовались совсем непохожие слова: "шел, шла, шло, шли".

К осени они уже могли разговаривать и на финском и на русском. Ваня изо всех сил старался, чтобы не отставать в знаниях от Эйно, но угнаться за ним не мог.

— Это потому, что ты хороший учитель, — говорил Эйно.

Однажды они шли по опушке леса. Наступил вечер, на траве осела седая роса. Небо было темное, как колодец, и в нем плавали яркие звезды.

— Звезда! — сказал Ваня. А потом, растопырив пальцы обеих рук, как бы охватывая ими небо, сказал: — Звезды. Много звезд. Какая твоя любимая? — спросил он Эйно.

Эйно по привычке засунул пальцы в волосы, а потом нагнулся и на траве щепотью нарисовал пятиконечную звезду. Она ярко засветилась лунным светом. Эйно быстро стер изображение.

Ваня пристально посмотрел на него. Неужели он свой? Может быть, финский комсомолец? Но спросить постеснялся.

— Давай продолжать урок, — как ни в чем не бывало предложил Эйно. — Ты любишь свою родину? — спросил он по-фински.

— Да, я очень люблю свою родину, — ответил Ваня и сам задал тот же вопрос Эйно по-русски.

— Я больше всего на свете люблю родную Финляндию. — убежденно сказал Эйно.

— Но у вас тут хозяйничают фашисты, запрещена Коммунистическая партия, вождь коммунистов Тойво Антикайнен сидит в тюрьме, в школе нельзя организовать пионеротряд, создать комсомольскую организацию.

— Может быть, поэтому я так сильно люблю родину. — сказал задумчиво Эйно.

— Но ты даже не можешь учиться в университете, там надо платить большие деньги, — сказал Ваня. — За это любишь?

— Поэтому люблю.

Ване стало не по себе. Неужто Эйно, которого он успел полюбить, — чужак?

— Почему же ты нарисовал красную пятиконечную звезду и сказал, что она твоя любимая? — спросил Ваня, все еще не желая потерять доверия к этому человеку.

— Откуда ты взял, что она красная? — рассмеялся Эйно. — Она ведь ярко-зеленая.

— А что означает зеленая звезда?

— Зеленый цвет — цвет надежды.

Ваня возвращался домой в смятении. Так кто же Эйно — свой или враг? Как это можно любить за неволю, за несправедливость? И зачем Эйно изучает русский язык?

На следующий день Ваня, завидев, что по дорожке в положенный час шагает Эйно, выпрыгнул в окно и ушел в лес.

Он слышал, как мать окликала его, выйдя на крыльцо. Видел, как в окне мелькала тень Эйно и как он, по привычке, ерошил волосы. Ваня устроился на суку дерева и мучительно думал о том, кто такой Эйно. Зачем ему нужен русский язык в Финляндии? Почему он так жадно расспрашивает Ваню, как строился Беломорканал, сколько в нем шлюзов? Как живут и работают колхозники? Какой урожай собирают? Как принимают в комсомол и какую работу ведут комсомольцы?

Ваня честно и подробно рассказывал ему. И может быть, помогал этим врагу? Не хочет ли Эйно тайно пробраться в Советский Союз? Может быть, он шпион? От этой мысли Ване сделалось холодно.

Эйно долго ждал Ваню, а он слез с дерева только тогда, когда услышал, как хлопнула дверь, и увидел тень удаляющегося Эйно.

— Куда ты девался? — сердито спросил отец. — Почему сорвал урок? Этот славный парень ушел очень встревоженный. Он сказал, что у вас сегодня должен бы быть очень важный урок.

— Хватит! — резко ответил Ваня. — Отзанимался. Больше мне с ним делать нечего.

Отец только развел руками: ну и неслух растет. Что будет дальше?

Ваня ушел к себе за перегородку, улегся на кровать, бил кулаками подушку и проклинал себя за болтливость.

На следующий вечер повторилось то же самое: Ваня ушел в лес. Он избегал встречи с Эйно.

Глава 6

ШЕСТНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

Ярков сквозь дымчатые очки вглядывался в лицо Петракова — он или не он?

— Так что же побудило вас, спустя шестнадцать лет, подавать заявление о приеме в советское гражданство? — спросил консул.

Петраков сидел согнувшись и загрубевшими пальцами перекладывал из руки в руку серую пообтертую книжку. Это был эмигрантский паспорт, выдававшийся людям, покинувшим свою родину, не имеющим гражданства. Владельцами таких паспортов были главным образом русские эмигранты: белогвардейцы, царские офицеры, старые русские чиновники, фабриканты, помещики.

Ответил не сразу. На толстокожем лице еще глубже собрались морщины, на скулах задвигались желваки.

— Я, господин консул, скоро должен стать отцом, — сказал Петраков дрогнувшим голосом, и в его серых тусклых глазах засветился теплый огонек. — Жду сына… Хочу, чтобы он родился советским гражданином, а не эмигрантом. Хочу, чтобы у него была родина… Советская родина.

— Понятно, — сказал консул, — но почему вы на вопрос в анкете — участвовали вы в вооруженной борьбе против Советской власти? — сделали прочерк, а не ответили прямо: да или нет?

— Просто не знал, как ответить. Я ведь не был против Советской власти, а боролся за Советы без коммунистов. Как тут ответишь — да или нет.

Ярков усмехнулся:

— Но с тех пор коммунисты как были, так и остались руководящей силой в Советах, во всех организациях государства. Разве можно представить себе Советскую власть без коммунистов? Значит, изменилось что-то в вас самих, но что?

— Мир, господин консул, раскололся на два лагеря. Фашизм и коммунизм. И есть середина — болото. Надо, наконец, определиться, на чьей ты стороне. Я хочу выбраться из болота на советский берег.

— Расскажите мне, каким образом вы оказались в эмиграции?

Петраков вздохнул:

— Хочу быть до конца правдивым и честным… если такое слово ко мне подходит. Но расскажу вам все, как на исповеди.

"Посмотрим, насколько ты искренен", — подумал Ярков.

— Мои прошлые политические убеждения? — спросил сам себя Петраков. — Пожалуй, никаких. Был эсером, потому что эта партия обещала крестьянам землю, а я из крестьян. После Октябрьской революции записался в партию большевиков, но испугался дисциплины. Во время мобилизации коммунистов на фронт — дезертировал и уехал к себе в деревню. А там голод страшный, все соломенные крыши на корм скоту пошли. Землю Советская власть мужику дала, а плугов нет, лошадей в армию мобилизовали, посевного зерна нет, а тут продотряды последнее зерно отбирали.

— Да, — задумчиво произнес Ярков, — это было тяжкое время. Крестьяне спасали тогда от голодной смерти рабочих, а рабочие отстаивали Советскую власть, поднимали из пепелища заводы, чтобы снабдить мужика плугами, керосином, ситцем. И оплатили потом крестьянам свой долг сполна.

— Но в то время, — продолжал Петраков, — мужик был лютый, голодный, босой и раздетый. Нагляделся я на крестьянскую нужду, ну и…

— А то, что богатые мужики зерно в ямы ссыпали, гноили его, только чтобы рабочим не досталось, это вы приметили? — спросил Ярков. — Продовольственные отряды разыскивали припрятанные запасы, конфисковывали их, а беднякам посевное зерно государство из своих запасов ссужало.

— Теперь-то я знаю, но тогда вернулся я в Питер из деревни полный злобы. Считал, что коммунисты во всем виноваты. Стал думать — куда податься? Увидел как-то на афишной тумбе объявление, что набирают людей служить на флоте по вольному найму. Решил стать моряком. Зачислили меня матросом на линкор "Петропавловск" в Кронштадте. Линкор отменный, всем линкорам линкор. А неразбериха на флоте полная. Нее корабли стояли скованные льдом. Матросы слонялись без дела. Дисциплины никакой. С утра до вечера митинговали. Каких там только партий не было, но больше всего эсеров и анархистов.

— Большевики там тоже были, — сказал Ярков, — но мало их осталось. Лучшие матросы — краса и гордость Балтийского флота — ушли на фронты гражданской войны. В начале 1921 года на борьбу с белополяками и Врангелем из Кронштадта ушло добровольцами двенадцать тысяч моряков. Известно вам это? Их заменил всякий сброд.

— Вы хорошо знаете историю, — заметил Петраков.

— Усвоил в свое время, — ответил Ярков. — Рассказывайте дальше.

— Да, большевики тоже были. В январе 1921 года на линкор пришел служить большевик Нагнибеда. Из Петрограда его прислали. Стал наводить порядок. В экипаже многие матросы организовались вокруг него. А я опять записался в партию эсеров и был у них на линкоре вроде вожака. Задумали мы тогда устроить Советскую власть без коммунистов, без комиссаров. Вижу, мои ребята все больше на сторону Нагнибеды склоняются. А тут на линкоре объявился бывший командующий артиллерией Кронштадта генерал Козловский. "Что ж, — говорит он мне, — вы зеваете, ждете, когда Нагнибеда вас прикончит?" Написали мы вместе с ним резолюцию с требованием о переизбрании Советов без коммунистов. Козловский посоветовал большевиков запереть в корабельную тюрьму, чтобы не мешали. Первым делом мы посадили под замок Нагнибеду и всех его сподвижников. На собрании анархисты и другие всякие примкнули к нам. Приняли мы резолюцию. Генерал Козловский отправился на линкор "Севастополь", и там тоже большинство матросов проголосовало за эту резолюцию. Два линкора. Это уже сила. Закружилась у нас голова от успеха. Первого марта собрали на Якорной площади тысяч пятнадцать матросов. Приехал Михаил Иванович Калинин, но его не допустили к матросам. Трибуну захватили наши. Приняли резолюцию против коммунистов. Провозгласили новую власть. Избрали революционный комитет.

— Без коммунистов? — спросил Ярков.

— Конечно. Большевики и сочувствующие им сидели в морской следственной тюрьме и в корабельных трюмах.

— Кого же избрали в ваш революционный комитет?

— Комитет вроде бы революционный, вроде бы народный, ни одного офицера в нем, все рядовой состав. Но сейчас-то я понимаю, что это была только ширма. Фактически власть оказалась в руках царских адмиралов и генералов во главе с Козловским… Мы были уверены, что вся Россия поддержит нас, чувствовали себя хозяевами страны. За Кронштадт были спокойны. К нему не подступиться. На крепостных стенах и линкорах было сто сорок орудий, сотня пулеметов, мины, гранаты. Ружей и боеприпасов вдосталь. А за стенами Кронштадта ледовое поле: просматривалось и простреливалось насквозь. И в Петрограде не было сил, чтобы сокрушить нас. Там осталась едва четверть населения. Рабочие голодали…

— Рабочие Питера отбивали от врагов Республику, они ушли на фронты. Да… Настоящего, революционного пролетариата в Петрограде почти не было, — заметил Ярков и спросил: — А вы, мятежники, не голодали?

— Нет, — ответил Петраков. — Продовольствие нам подвозили из Финляндии.

— Рабочие? — не без иронии спросил Ярков.

— Ну что вы! Финские рабочие сами пухли от голода. Французские, английские, германские капиталисты подбрасывали. Первого марта мы объявили по радио о нашей победе.

— А французские газеты поспешили сообщить о восстании в Кронштадте еще 13 февраля, — добавил консул. — Стало быть, французские империалисты вкупе с английскими и русскими генералами давно готовили этот мятеж. Они же и подкармливали вас.

— Да. Обо всем этом я узнал позже. Седьмого марта на лед против Кронштадта вышли красноармейские отряды под командованием Тухачевского, но не выдержали огня кронштадтской артиллерии. Козловский ходил гоголем. "Не раскусить большевикам нашего орешка, не по зубам он им", — любил говорить он. Мы совсем ошалели. Генерал вполне вел себя как слуга революционного комитета: "Разрешите доложить", — обращался он к рядовым матросам, членам комитета, "извольте утвердить", "прошу рассмотреть мой план". Мы ему все "разрешали", "утверждали", ходили с ним в обнимку, почитали его за нашего отца и слугу народа. Но 16 марта все перевернулось. Днем Кронштадт начала обстреливать артиллерия. Кронштадт отвечал. Артдуэль продолжалась до ночи. К утру 17 марта один полк…

— Под командованием Фабрициуса, — уточнил консул, — ворвался в Кронштадт. Все бойцы, в белых халатах, ползком пробирались по льду, а Фабрициус, в черной бурке, шел впереди. Вокруг него от пуль и осколков снарядов взвихривался снег, а он шел, как заколдованный, во весь рост.

— Да, да. Я наблюдал за ним в бинокль, и, поверите, меня била лихорадка, — продолжал Петраков. — Я видел, как снаряды взламывали лед и люди в белых халатах исчезали в черной бездне, а лавина бойцов обходила полыньи, рвалась вперед. Какая-то сверхъестественная сила двигала этими людьми…

— Это были коммунисты и комсомольцы. — Ярков встал и стал шагать по кабинету. — Это все, что вы хотели сказать? — спросил он Петракова, который вскочил со стула и стоял навытяжку.

— Конец известен, — сказал Петраков. — Бойцы Ворошилова сбили замки с тюремных дверей, выпустили большевиков на свободу. Многие наши бросили оружие и стали сдаваться в плен, а мы подались в Финляндию.

— И это все? — повторил консул.

— Что касается мятежа, я рассказал все, что знал и видел, — недоуменно пожал плечами Петраков, — но вы, господин консул, знаете все лучше меня.

— Забыли одну существенную деталь. Прежде чем покинуть линкор, вы со своими сообщниками вскрыли пороховые погреба под орудийными башнями и заложили в картузы с порохом адские машины с часовым механизмом.

— Да, — сник Петраков, — и это вы знаете?

— Это стало уже достоянием истории. Но я ждал, что вы расскажете об этом сами. Вы же хотели как на исповеди?.. Садитесь, садитесь.

— Забыл, забыл. Я делал это по приказу генерала Козловского. Он получил эти механизмы из Финляндии от немцев.

Петраков сидел на стуле согнувшись пополам и потирал виски.

— Что я еще забыл сказать? Да, я избил Нагнибеду, когда заталкивал его в тюремную камеру, ударил его рукояткой нагана по голове, а он выбил мне два зуба.

Ярков вдруг рассмеялся.

— Итак, расквитались?.. А что вы делали здесь, в эмиграции?

— Сначала мы организовывали какие-то союзы, братства, землячества, но все они распадались. Гражданская война в России закончилась. Надежды на возвращение, на изменение советского строя постепенно угасали. Я отошел от политики, освоил нехитрое дело маляра и с тех пор зарабатываю себе на существование честным путем. Именно существую, а не живу. И ничего впереди мне не светит. Два года назад женился на финке. Мартой ее зовут. Ее отец похоронен в братской могиле финских революционеров. Поэтому понятно, на чьей она стороне. Она убедила меня подать заявление о приеме в советское гражданство и рассказать в консульстве всю правду о себе. Марта хочет, чтобы у нашего ребенка был советский паспорт. Но будет ли он? — тяжело вздохнул Петраков. — Сейчас послушал себя со стороны, и нет мне прощения. Узнай об этом Нагнибеда, он бы первый подал голос против моего приема в советское гражданство. Такое не забывается.

— Вы разве не усвоили до сих пор, что большевики не мстительны? — сказал Ярков. — Это не наше оружие. Если человек идет к нам с честными намерениями, мы никогда его не оттолкнем. И вопрос о вашем гражданстве будут решать не я и не Нагнибеда, а Президиум Верховного Совета СССР. Пишите заявление и подробную автобиографию.

Оба встали.

— Спасибо, господин консул, за откровенный разговор. Что бы ни случилось, но после этой исповеди я чувствую себя свободнее, чище. И, кстати, вам не приходилось встречать Нагнибеду?

— Нет, не приходилось, — сухо ответил Ярков.

Петраков ушел.

Ярков снял дымчатые очки, положил их на стол, зажмурил глаза. "Не узнал, — подумал он. — Конечно, я был тогда кудрявый, молодой, а сейчас лысый. Был Нагнибеда. Стал Ярковым. Не хотел носить отцовскую горестную фамилию, сменил ее на материнскую. Вот, действительно, тесен мир! Надо же встретиться…" — И воспоминания нахлынули и воскресили прошлое.