Ежов (История «железного» сталинского наркома)

Пропуск в здание ЦК РКП(б) Ежову заказал инструктор распредотдела Николай Кубяк. У них были хорошие отношения.

Летом прошлого года Кубяк приезжал в Краснококшайск разбираться в отношениях ответственного секретаря обкома с председателем исполкома. Внешне он тогда сохранял нейтралитет, пожурил обоих за упрямство и нежелание пойти на обоюдный компромисс. Но перед отъездом сказал Ежову, что полностью на его стороне и будет отстаивать его линию в ЦК. Было ли так на самом деле, Ежов не знал. Может, этот хитрый черноглазый хохол в том же заверил и Петрова. Как сложится его дальнейшая судьба, Ежов не знал, только был уверен, что в Краснококшайск больше уже не вернется.

— Ну вот, вроде бы все решилось и с тобой, и с Петровым. Посмотри.

С этими словами Кубяк передал Ежову, видимо, только что отпечатанное на бланке постановление ЦК.

«Доклад комиссии ЦК по делу тов. Петрова (т. Каганович)

а. Утвердить постановление Марийского обкома об откомандировании Петрова.

б. Отмечая слабость вовлечения марийцев в партийную и советскую работу, вследствие чего возникают национальные трения, предложить Маробкому принять все меры к изжитию национальных трений и к активному привлечению марийцев к партийной и советской работе, установив взаимоотношения, вполне обеспечивающие нормальную дружную работу.

В. Куйбышев».

— Ну и что же теперь будет с Петровым? — спросил Ежов, возвращая Кубяку документ.

— Партийного выговора решили не давать, все-таки национальный кадр, не стоит обижать марийцев. Так решил товарищ Каганович и его поддержал товарищ Куйбышев. А Петрова из Маробласти куда-нибудь переведут, тоже на советскую работу, скорее всего, с понижением.

— А что ждет меня?

Кубяк взглянул на висевшие в кабинете часы:

— Минут через десять узнаешь, а я пока ничего не могу сказать. Пойдем, нас должны принять ровно в три.

Он взял коричневую папку и поднялся из-за стола.

На таком высоком уровне Ежова в ЦК еще не принимали ни разу. Его вызвали на объединенное заседание Секретариата и Оргбюро ЦК ВКП(б).

За большим столом сидело только четыре человека, что удивило Ежова, полагавшего, что эти две могущественные партийные структуры соберут больший кворум. Он сразу узнал Валериана Куйбышева, Михаила Калинина и Алексея Рыкова, чьи фотографии часто видел в газетах. Не знал он только молодого человека с черными усами и в новенькой гимнастерке. Как потом выяснилось, это был недавно избранный секретарь ЦК Андрей Андреев. Мог ли Ежов предположить тогда, что с этими людьми, казавшимися такими недосягаемыми, ему скоро придется сталкиваться чуть ли не ежедневно.

Заседание продлилось не более пяти минут. Председательствовал Куйбышев. Кубяк зачитал биографическую справку и характеристику на Ежова, а Куйбышев после этого объявил, что Николай Иванович Ежов рекомендуется Секретариатом и Оргбюро ЦК РКП(б) ответственным секретарем Семипалатинского губкома партии Киргизской АССР.

Ежов был доволен, что никто не задал ему ни одного вопроса. Он думал, что могут спросить о его марийских делах, а возвращаться к этой неприятной для него теме не хотелось. Но все обошлось, и теперь надо начисто забыть все, что было в этом ненавистном Краснококшайске.

Выйдя из здания ЦК, Николай направился в сторону Мясницкой. Было морозно, дул сильный ветер, и погода ничем не напоминала наступившую в этот день весну.

Нужно было дать телеграмму Антонине, известить ее о своем новом назначении, чтобы она увольнялась из Маробкома и выезжала в Москву. Он не спеша направился к зданию почтамта.

Когда он через полчаса вышел оттуда, на улице уже было темно. Николай подумал, что неплохо было бы отметить новое назначение. Но в общежитии на Рождественке, где он жил в последнее время, люди были ему несимпатичны. Пить ни с кем из них не хотелось. Да и публика эта может в два счета донести на него в ЦК за организацию коллективной пьянки. Тогда не миновать выговора и пришлось бы проститься с партийной работой. А теперь для него это — все. Он получил власть: может руководить людьми, решать их судьбы. Теперь он имеет то, чего ему не хватало и на заводе, и в армии.

И тут Ежов вспомнил, что прошлой осенью случайно встретил на улице своего давнишнего приятеля Василия Степанова. Они вместе работали на Путиловском, потом ушли на фронт. Степанов воевал в Гражданскую, демобилизовался по ранению. В Москву он приехал на восемь месяцев учиться в Коммунистическом университете, жил на Николоямской улице у жены, работницы ткацкой фабрики.

Тогда толком поговорить не удалось, Ежов спешил в ЦК. Василий оставил ему свой адрес, пригласил зайти, сказав, что после пяти он почти всегда дома.

В лавке у почтамта Николай купил бутылку водки, фунт вареной колбасы и селедку. На трамвай решил деньги не тратить. Время было, и до Яузских ворот он прошел бульварами, любуясь занесенными снегом деревьями на фоне звездного неба.

Он быстро нашел нужный ему дом на Николоямской. Раньше такие дома называли господскими. По массивной мраморной лестнице с дубовыми перилами поднялся на третий этаж. Дверь открыла закутанная в пуховый платок мрачная старуха в пенсне, по виду из бывших, и на вопрос Ежова, живет ли здесь Степанов, молча указала на дверь в конце тускло освещенного коридора.

Не успел Николай дойти до двери, как она открылась и навстречу ему вышел Василий.

— Кола, дружище, рад тебя видеть, молодец, что пришел. Проходи, раздевайся.

— А ты неплохо устроился, — сказал Ежов, проходя к столу и осматривая дорогую старинную мебель.

— Наде, моей жене, эту комнату выделили как большевичке и передовой работнице. Она сейчас в вечернюю смену трудится, придет за полночь.

— А что за старуха мне дверь открыла, ее мать?

— Да ты что? Надя сирота, с малолетства у тетки воспитывалась. А эту бабку зовут Анна Германовна. Или Генриховна. Никак не могут запомнить. Это лишенка. Ее уплотнили. Раньше вся квартира ей с мужем принадлежала, пять комнат.

— Вот жили, гады. А муж-то небось купец какой-нибудь был или заводчик.

— В банке управляющим служил, умер в девятнадцатом. Сын у них еще был, офицер. Того в октябре семнадцатого солдаты в Твери шлепнули. Ей комнату оставили, а сюда четыре семьи поселили. Она бабка тихая, вроде бы даже немного сумасшедшая. Почти ни с кем не разговаривает. Да ладно, черт с ней, ты-то как поживаешь? Чего раньше не заходил?

— А оттого, что в ноябре угодил в больницу и только в начале февраля оттуда вышел. Туберкулез лечил.

— Ну а сейчас как?

— Врачи сказали, что все прошло, и чувствую я себя нормально, бодро.

— Ну и хорошо. Ты мне тогда сказал, что из Марийской области приехал, обкомом там руководил. Опять туда возвращаешься?

— Нет. Там я с марийскими националистами схватился. Такие сволочи. Житья не давали. ЦК конфликт разрешил. Но пришлось меня отозвать оттуда, хотя товарищи Куйбышев и Каганович на моей стороне были. Сам знаешь, национальные кадры обижать нельзя.

— И куда теперь?

— Сегодня вопрос решился. Секретариат и Оргбюро утвердили меня ответственным секретарем Семипалатинского губкома партии. Это в Киргизии. Вот это дело я и решил с тобой отметить.

Николай подошел к вешалке, достал из шинели бутылку и сверток с закуской.

— Вот это хорошо, это по-нашенски. Вон там нож, режь закуску, а я пойду картошечку отварю, в мундире. Ты любил ее раньше.

— Я и сейчас не откажусь.

Первую стопку, как и полагается, подняли за встречу. Поговорить было о чем, как-никак вместе юность прошла.

— Ты-то из Питера давно, Вася?

— Считай, что с осени двадцатого. Год назад, правда, был несколько дней, мать похоронил. А до приезда в Москву в Калуге работал заведующим отделом пропаганды губкома партии. Там с Надей познакомился. Она из тамошних мест, к тетке приезжала погостить, а я как раз у ее соседей квартировался. А ты-то как, все холостякуешь?

— Да нет, женился. Скоро уж как два года. Тоня у меня большевичка и сама очень грамотная, в университете училась. В Казани, а потом и в Краснококшайске партийной работой занималась. А в Питере я почти пять лет как не был. А ты ребят-то наших, путиловских, не встречал? Кольку Григорьева, Ефимова Мишу. Не знаешь, где они?

— Про Мишку ничего не могу сказать, не знаю просто. А вот Григорьева Николая на фронте убили. Где и когда — не знаю. Брата я его год назад в Калуге встретил, он там на железной дороге работает.

— Что же, помянем Николая. Хороший был парень. Помнишь, нас на заводе кликали: Колька-большой и Колька-маленький.

— Да, ты еще на «маленького» обижался, любил больше, когда тебя «книжником» звали. А как твои: мать, Дуся, Илья?

— Переписываемся, но не видел давно. Пишут, что здоровы. Мама с Дусей живет, а Илья год назад женился. Хотел я к ним на Новый год съездить, да заболел.

— Нам с тобой, Коля, очень повезло в жизни, — сказал Степанов, наливая водку. — Простые рабочие парни, не шибко как грамотные, а такое доверие получили от партии.

— На то и Советская власть, чтобы рабочий класс к руководству привлекать. Диктатура пролетариата — это первейшее дело в революции.

— Да, Коля, нам еще нелегкая борьба предстоит. Работы непочатый край. Но скоро мы, большевики, такую светлую жизнь построим, что каждый в ней будет все иметь, что захочет, будет счастлив и свободен. Давай за это и выпьем.

Николай с аппетитом ел колбасу с картошкой. Потом взял бутылку и разлил по последней.

— Давай, Вася, выпьем за то, чтобы нам всегда оставаться друзьями и помогать друг другу, чего бы нам это ни стоило. Ибо грош цена любой дружбе без взаимной поддержки.

Путь к Сталину

В апреле 1923 года Николай Ежов и Антонина Титова приезжают в город Семипалатинск, центр одноименной губернии автономной Киргизской Социалистической Республики.

Недавно закончившаяся Гражданская война нанесла большой урон этому региону. И без того хилая полукустарная промышленность снизила производство на треть по сравнению с дореволюционным периодом, значительно сократилось производство зерна и поголовье скота. В губернии ощущалась острая нехватка продовольствия и товаров первой необходимости. Кроме того, в некоторых уездах активно действовали банды, состоявшие из бывших белогвардейцев, дезертиров, уголовников, дестабилизируя работу хозяйственных органов и терроризируя местное население.

Все это свалилось на плечи молодого партийного работника. Но своей первостепенной задачей Ежов поставил подбор и расстановку кадров. На ответственные должности он старался назначать надежных и проверенных людей, ранее хорошо себя проявивших. Он тщательно изучал их дела, собирал сведения.

Очевидно, работой Ежова были довольны в ЦК, поскольку в мае 1924 года его приглашают для участия в XII съезде РКП(б), а через месяц назначают заведующим оргинструкторским отделом Киргизского обкома РКП(б). Ежов переезжает из Семипалатинска в тогдашнюю столицу автономной республики Оренбург, а Антонина Титова уезжает в Москву на учебу в Тимирязевскую сельскохозяйственную академию.

Через год, в июне 1925 года, Ежов становится секретарем Киргизского обкома РКП(б).

Документальных данных о деятельности Н.И. Ежова в Киргизии почти нет. В РЦХИДНИ сохранились протоколы заседаний Киргизского краевого комитета РКП(б) за январь 1926 года с выступлениями Н.И. Ежова. Все четырнадцать выступлений посвящены исключительно кадровым вопросам: назначениям, перемещениям, наказаниям провинившихся коммунистов. По всей видимости, и на этом посту он занимался в основном кадровыми вопросами.

В мемуарной литературе встречаются воспоминания о Ежове в период его работы в Средней Азии. И почти все люди, сталкивающиеся с ним тогда, сохранили о нем благоприятные впечатления. Юрий Домбровский, автор романа в двух книгах «Хранитель древности» и «Факультет ненужных вещей» о времени «большого террора», вспоминал: «Три мои следствия из четырех проходили в Алма-Ате, в Казахстане, а Ежов долго был секретарем одного из казахских обкомов (Семипалатинского). Многие из моих современников, особенно партийцев, с ним сталкивались по работе или лично. Так вот, не было ни одного, кто сказал бы о нем плохо. Это был отзывчивый, гуманный, мягкий, тактичный человек. Любое неприятное личное дело он обязательно старался решить келейно, спустить на тормозах. Повторяю: это общий отзыв. Так неужели все лгали? Ведь разговаривали мы уже после падения «кровавого режима». Многие его так и называли «кровавый карлик». И действительно, вряд ли был в истории человек кровавее его».

Жена Н.И. Бухарина Анна Михайловна Ларина в своих воспоминаниях «Незабываемое» пишет: «Мне, в частности, хорошо запомнился ссыльный учитель, казах Ажгиреев, встретившийся на моем жизненном пути в сибирской ссылке. Он близко познакомился с Ежовым во время работы того в Казахстане и выражал полное недоумение по поводу его страшной карьеры… Он часто подсаживался ко мне и заводил разговор о Ежове: «Что с ним случилось, Анна Михайловна? Говорят, он уже не человек, а зверь! Я дважды писал ему о своей невиновности — ответа нет. А когда-то он отзывался на любую малозначительную просьбу, всегда, чем мог, помогал».

В декабре 1925 года Ежова избирают делегатом XIV съезда ВКП(б). Это стало поворотным моментом в его партийной карьере и определило его путь наверх.

— Какие еще новости? Да, чуть не забыл, у меня теперь новый заместитель, Николай Ежов. Тот самый, из Киргизского обкома. Отличный парень, мы с ним сработались. Хорошо, Сергей Миронович, я все помню, обязательно сделаю. Передам, не беспокойтесь. До свидания.

Закончив телефонный разговор с Кировым, заведующий Орграспредотделом ЦК ВКП(б) Иван Михайлович Москвин, аккуратно одетый, совершенно лысый человек лет сорока пяти, с глубоко посаженными глазами и маленькими торчащими ушами, принялся разбирать бумаги. В ЦК он работал с середины 1926 года, возглавляя один из самых ключевых отделов.

Иван Михайлович был профессиональным партийным функционером, в РСДРП вступил в 1911 году. В Петербурге он начал работать в районной партийной организации, перед Первой мировой войной был включен в Русское бюро ЦК, участвовал в знаменитом совещании на Болотной 16 октября 1917 года, когда решался вопрос о вооруженном восстании. А когда после революции было создано Северо-Западное бюро ЦК он стал его секретарем — то есть в партийной иерархии Петрограда был вторым человеком после Зиновьева.

Его Москвин очень не любил, считая жестоким, несправедливым и в то же время трусливым человеком. Когда возникла «ленинградская» или «новая» оппозиция во главе с Зиновьевым, то Иван Михайлович не только не присоединился к ней, а выступил с ее резким осуждением. Это очень понравилось Сталину, что и предопределило дальнейший успех партийной карьеры Москвина. На XIV съезде ВКП(б) он был избран членом ЦК. Вскоре его перевели в Москву и доверили в ЦК ответственный пост — Орграспредотдел.

Иван Михайлович стал фактически главным кадровиком страны, возглавляемый им отдел ведал всеми кадрами: партийными, советскими, производственными, научными и даже в некоторой степени РККА и ОГПУ.

Понадобились опытные сотрудники, хорошие исполнители, знакомые с орграспредработой. Тогда Москвин и вспомнил о приятном и скромном молодом человеке, секретаре Киргизского обкома ВКП(б) Николае Ежове, который уже несколько лет занимался организационно-распределительными вопросами в местных партийных организациях. Познакомился он с ним в декабре двадцать пятого на XIV съезде ВКП(б). В гостинице их номера оказались рядом… и, узнав, что Ежов тоже питерец, Москвин пару раз пригласил его к себе на чай. Николай произвел на него впечатление трудолюбивого, исполнительного и аккуратного человека.

В правильности своей оценки Ежова Москвин убедился в феврале 1927 года, когда перевел его из Казахстана в Орграспредотдел ЦК на должность инструктора. Ежов сразу же взялся за работу, до поздней ночи просиживал за бумагами. У Москвина создалось впечатление, что Ежов целиком отдает себя работе. Можно было не контролировать то, что он ему поручал, — все будет выполнено точно и в срок. Во всех вопросах Ежов был так дотошен и настолько глубоко прорабатывал их, что его даже приходилось сдерживать, сам он остановиться не мог.

Читая исполненные Ежовым документы, трудно было поверить, что он только год посещал школу и не получил практически никакого образования. Николай писал грамотно, крайне редко допускал орфографические ошибки. У него был неплохой стиль изложения материала, выработались определенные речевые штампы и формулировки, необходимые для составления документов. Чувствовалось, что он в свое время много занимался самообразованием и в этом ему помогала окончившая два курса университета Антонина Титова.

Как-то сослуживцы спросили Москвина о новом работнике. Он сначала рассказал известную ему с детства притчу.

Один лавочник решил взять себе приказчика. Пришел к нему наниматься молодой человек. Лавочник сразу же послал его на соседний провиантский склад узнать, почем там сахар. Возвращается парень и говорит, что на складе сахара вовсе нет! Отказал лавочник ему в месте. Нашел другого и тоже послал на склад про сахар узнать. Возвращается тот и говорит, что сахара нет, но чай — отменный, крупный и дешевый, а если пуд взять — на четверть скидку дадут; масло постное хорошее и крупа пшенная; а муку брать не стоит, в других местах такую же дешевле можно взять. Так он про все товары на складе рассказал, за что и был взят на работу.

— Вот и Николая попросишь что-нибудь одно сделать, ну, например, в Наркомпрос подобрать ответственного сотрудника, так он на следующий же день человек на пять, а то и больше справки составит, каждого в них по косточкам разберет, все сильные и слабые места укажет. До него у меня таких работников не было.

Москвин сам был по натуре аскетичным и на редкость трудолюбивым человеком, все свое время уделял только работе, не зная ни отдыха, ни развлечений. Он усматривал такие же качества и у Ежова и поэтому уже через четыре месяца сделал его своим помощником, а потом и заместителем.

…Иван Михайлович собрал бумаги в папку и позвонил Ежову. Через несколько минут Николай Иванович осторожно вошел в кабинет, остановился у двери и сел только после того, как Москвин указал ему на стул.

— Ну что я могу тебе сказать, Николай. Решение состоялось, теперь ты мой заместитель, — сказал Москвин, передавая Ежову папку. — Поздравляю. В таких случаях говорят: принимай дела. Но я тебе не скажу этого, ты и сам во всем здесь разбираешься. Что случится, я тебя со спокойной душой за себя оставлю. Уверен, справишься.

Ежов не произнес ни слова, зная, что Москвин не воспримет лестных слов благодарности, и только улыбался и преданно смотрел ему в глаза. Ежов был очень обязан этому человеку и за перевод в Москву, и за быстрое продвижение по службе. До него дошло, что это его назначение далось Москвину не просто. Не всем в Секретариате ЦК пришлось по душе его предложение. Считали, что Ежов, проработавший всего семь месяцев в аппарате ЦК, еще недостаточно подготовлен для такой ответственной должности. Но Ивану Михайловичу удалось добиться положительного решения.

За короткий период работы в Москве Николай Иванович уже несколько раз успел побывать в доме Москвина. Он очень понравился и супруге Ивана Михайловича, Софье Александровне, которая по-матерински ухаживала за ним за столом, угощая домашней снедью, и ласково называла его «воробушек», наверное, из-за его худобы и маленького роста. Но Николая Ивановича это не обижало. Тогда Москвин и его семья были для него всем.

Ежов становится другом семьи Москвиных. Зять Ивана Михайловича известный писатель Лев Эммануилович Разгон в своей повести «Непридуманное» пишет о своих встречах с Ежовым на квартире у Москвиных:

«Ежов совсем не был похож на вурдалака. Он был маленьким, худеньким человеком, всегда одетый в мятый дешевый костюм и синюю сатиновую косоворотку. Сидел за столом, тихий немногословный, слегка застенчивый, мало пил, не влезал в разговор, а только вслушивался, слегка наклонив голову. Я теперь понимаю, что такой — тихий, молчаливый и с застенчивой улыбкой — он должен понравиться Москвину».

Что же привлекало Москвина в этом неприметном периферийном партийном активисте? Когда Ежов уже был секретарем ЦК, председателем ЦКК и возглавлял НКВД, Лев Эммануилович задал такой вопрос своему тестю.

«Я не знаю более идеального работника, чем Ежов, — ответил ему Иван Михайлович. — Вернее, не работника, а исполнителя. Поручив ему что-нибудь, можно не проверять и быть уверенным — он все сделает. У Ежова есть только один, правда существенный, недостаток: он не умеет останавливаться, Ежов не останавливается. Иногда приходится следить за ним, чтобы вовремя остановить…»

Наверное, Москвин правильно подметил «существенный недостаток» своего любимца, и если в распределительных структурах ЦК Москвин или кто другой и останавливал Ежова, то потом, когда Николай Иванович возглавил борьбу с врагом народа, он мчался без остановок… до тех пор, пока не сделал свое дело и не стал не только ненужным Сталину, но и потенциально опасным для него.

А во время упомянутой откровенной беседы со своим зятем Иван Михайлович Москвин был уже не у дел. Людей, как известно, Сталин оценивал только степенью личной преданности. И Москвин, который никогда не состоял ни в каких оппозициях, наверное, показался Сталину нелояльным или в чем-то подозрительным. Сначала его убрали из ЦК, перевели в Наркомтяжпром начальником управления кадров, — должность престижная, важная, но не сравнить с прежней. Потом, на XVII съезде, избрали членом бюро Комиссии советского контроля — должность чисто номинальная. А в 1937 году Москвина приговорили к расстрелу. Конечно, Ежов знал об участи своего «крестного отца», но в той борьбе, которую поручила ему партия и ее вождь, он ни перед чем не останавливался. (Доподлинно известно, что Ежов самолично распорядился о репрессировании жены Москвина, Софьи Александровны, той самой, что так любила подкармливать «воробушка»…) Вполне возможно, что до конца своих дней Николай Ежов верил, что, проводя репрессии, действовал исключительно в интересах страны, партии, мировой революции, а не ради окончательного установления личной власти Сталина…

Кроме Москвина, в партийной верхушке у Ежова были и другие «лоббисты». Это, прежде всего, Мендель Маркович Хатаевич и Лазарь Моисеевич Каганович, которые, очевидно, знали его по работе в Гомеле и Витебске, в годы становления там Советской власти. Хатаевич в середине двадцатых годов возглавлял партийную организацию Татарии и в 1928 году, незадолго до своего перевода на должность первого секретаря Средне-Волжского крайкома ВКП(б), официально рекомендовал Ежова на свое место. В письме на имя Сталина и Станислава Косиора (в то время секретаря ЦК ВКП(б) Хатаевич указывал: «Есть у вас в ЦК крепкий парень Николай Ежов, он наведет порядок у «татар», я устал и прошу перевести на другое место».

И возможно, Ежов вернулся бы снова в Татарию для наведения там порядка, но у Сталина появились другие планы в отношении уже известного ему молодого и энергичного заместителя заведующего Орграспредотделом ЦК ВКП(б).

Еще на XV съезде ВКП(б) в 1927 году был провозглашен курс на коллективизацию сельского хозяйства, а в 1928 году был проведен ряд мероприятий по усилению госпомощи колхозам и развертыванию широкой пропаганды идей коллективного сельского хозяйства. Сталин готовил страну к сплошной коллективизации и хотел проводить ее радикальным образом, опираясь главным образом на партийные и советские органы на местах. А для этого нужны были кадры, надежные и проверенные, и главное, преданные Сталину, без троцкистско-зиновьевского душка, которые будут прислушиваться к аргументам правых и не пойдут на поводу у Бухарина, Рыкова, Томского. А подобрать такие кадры могут только твердые сталинисты. Видимо, к таким людям Сталин и его ближайшие в то время сподвижники в партийном руководстве относили и Ежова, доверив ему подбор коммунистов для осуществления планов коллективизации сельского хозяйства, чем он занимался в ЦК почти весь 1929 год. А после Пленума ЦК ВКП(б) в ноябре того же года, на котором было принято постановление «Об итогах и дальнейших задачах колхозного строительства» и решение направить из городов на постоянную работу в колхозы 25 тысяч передовых рабочих (впоследствии на самом деле было направлено 27 519 человек), Ежова откомандировали в Народный комиссариат земледелия, сделав его начальником управления кадров и одновременно заместителем наркома по кадрам. В тот момент это был очень ответственный пост, ведь не зря Сталин говорил, что «кадры решают все», а тем более в деревне в период коллективизации.

На нового замнаркома была возложена очень важная задача — подбор и направление на места уполномоченных Наркомзема, наделенных большими административными правами. Они осуществляли контроль за ходом коллективизации и отчитывались документами, адресованными народному комиссару земледелия СССР Яковлеву и его заместителю Ежову.

Это были глаза и уши партии в деревне, где, к слову сказать, ОГПУ тогда еще не на должном уровне осуществляла информационно-осведомительную работу. В некоторых деревнях и селах, особенно в уральских и сибирских, не было осведомителей. Многие осведомители работали не эффективно, односельчане догадывались об их деятельности и избегали политических разговоров с ними. Уполномоченные Наркомзема заводили на местах собственных информаторов, сообщали очень интересные сведения, выявляли саботажников коллективизации, а то и вредителей.

Среди материалов Наркомзема СССР в Российском государственном архиве экономики (РГАЭ) есть много документов того периода за подписью Ежова, адресованных в ЦК ВКП(б), об исполнении указаний по проведению всеобщей коллективизации. Некоторые сводки уполномоченных Наркомзема, в которых сообщается о недостаточной активности партийных и советских работников в осуществлении коллективизации, а то и саботажа с их стороны, Ежов направляет в ОГПУ на имя заместителя председателя Г.Г. Ягоды. По документам можно судить о большой работе, проведенной Ежовым в то время в Наркомземе: через его руки ежемесячно проходили сотни характеристик, сводок, отчетов, директивных писем на места по кадровым и политическим вопросам.

Антонина Титова к этому времени уже закончила Сельскохозяйственную академию имени Тимирязева. После переезда в 1927 году в Москву Ежов получил квартиру и некоторое время супруги жили вместе. Однако вскоре Ежов всерьез увлекся другой женщиной и Титова ушла от него.

По данным ленинградских исследователей Б. Брюханова и Н. Шошкова, Антонина Алексеевна Титова в 1933 году закончила аспирантуру. В последующие годы она работала старшим научным сотрудником, завсектором и завотделом во Всесоюзном научно-исследовательском институте свекловичного производства (ВНИИСП). В 1940 году издательство «Сельхозем» выпустило ее книгу «Организация работы звеньев в свеклосеющих совхозах». В 1946-м А.А. Титова ушла на пенсию по болезни. Она умерла в Москве в преклонном возрасте 14 сентября 1988 года. Репрессиям никогда не подвергалась.

Одиннадцатого ноября 1930 года Ежова впервые принял в своем кабинете в ЦК Сталин. Сразу же после этой встречи успешно проработавший на ниве коллективизации Николай Ежов был назначен заведующим Орграспредотделом ЦК ВКП(б). А через две недели по предложению Л.М. Кагановича Н.И. Ежов получил разрешение Политбюро присутствовать на его заседаниях и получать документы высшего партийного органа, предназначенные только для членов и кандидатов в члены ЦК ВКП(б). Подобная привилегия была не случайной. Ежов окончательно укрепился в сталинской команде и Хозяин уже подыскал для него новую, не менее важную, чем раньше, работу.

Сталин задумал почистить партию.

14 января 1930 года

Он никак не мог решиться начать этот разговор, но откладывать объяснение с Антониной больше было нельзя. Николай Иванович сидел в кресле и просматривал газету, жена гладила на кухне белье.

Все началось в сентябре прошлого года. Он отдыхал в санатории в Сочи. Антонина не захотела ехать с ним, да он и не очень настаивал. В то время их отношения ухудшились и они часто ссорились. Она сильно изменилась за время их разлуки, стала совершенно независимой, резкой и даже грубой. Ежов все время проводил на работе в ЦК, домой, в свою квартиру на Остоженке, как правило, приходил поздно, злой и усталый. Когда удавалось уйти пораньше, он не рвался домой, а проводил это время за рюмкой в компании приятелей. Антонине это не нравилось.

В Сочи он обратил внимание на молодую, красивую и жизнерадостную женщину по имени Евгения и как-то осмелился пригласить ее в ресторан. Она без малейших колебаний приняла его приглашение. Тогда они прекрасно провели вечер, пили много вина, танцевали, а потом до поздней ночи гуляли по набережной.

Евгения Соломоновна Файгенберг родилась в 1904 году в Гомеле в многодетной еврейской семье. В свои двадцать пять лет она уже имела довольно-таки богатую биографию. В семнадцать лет вышла замуж за Лазаря Хаютина и уехала с ним в Одессу, где устроилась машинисткой в редакцию местного журнала. Но их супружеская жизнь не сложилась. Вскоре Евгения познакомилась с Алексеем Федоровичем Гладуном, директором московского издательства «Экономическая жизнь». Он был старше ее на десять лет. Родился в городе Николаеве в семье столяра. На родине образования не получил и в шестнадцать лет в поисках работы уплыл на пароходе в Америку. Там работал на инструментальном заводе, а вечерами учился в механическом институте. Он состоял в американской соцпартии, потом вступил в группу русских социал-демократов большевиков, состоявшую из революционеров-эмигрантов из России. Участвовал в организационном съезде американской компартии. В Россию вернулся только в двадцатом году, был заместителем директора завода АМО, а потом ему поручили руководство важным издательством.