Сатаки и я

Как после этого люди выкрикивали мое имя! Шум был такой, как будто гремел гром, и я был счастлив.

Отец взял мою лошадь, и я пошел в Великий Вигвам, где меня ожидал знахарь Солнца – Творец Погоды.

– Ты готов? – спросил он, сурово глядя на меня.

– Да.

– Ты хорошо подумал о великой боли, которую будешь испытывать во время этого обряда? Ты вполне уверен, что выдержишь ее?

– Поскольку я дал обет Солнцу, я должен выдержать.

– Что ты выбираешь: волочить череп или быть подвешенным у центрального столба?

– Я предпочитаю череп.

– Хорошо! Он ожидает тебя. Сними рубашку, – приказал он.

На мне остались только пояс, набедренная повязка и мокасины. Знахарь стал молить Солнце сжалиться надо мной, вымазал мое лицо и все тело черной краской. Затем он вывел меня из Великого Вигвама, направляя одной рукой. В другой у него был длинный остроконечный кремневый нож. Я представил, что буду чувствовать, когда он вонзит этот нож мне в спину...

Старый знахарь повел меня в вигвам для потения, на вершине которого, как я уже говорил, находился череп бизона, выкрашенный в красное и черное. Через глазные впадины у него были пропущены длинные сыромятные веревки, которыми он и был привязан к крыше.

Старик снял череп и поставив на землю, развязал веревки. Затем он поднял свою руку с ножом к небу и стал просить Солнце обратить свой взор на меня, бедное дитя, которое собирается исполнить принесенный ему обет. Он молил Солнце дать мне силу вынести это. Потом, встав за мной, он сжал одной рукой мое правое плечо. Другой проколол ножом кожу ниже лопатки. Я почувствовал сильную боль, но не вздрогнул. Женщины в толпе заплакали от жалости ко мне.

Ведя ножом вниз, он сделал разрез длиною в четыре пальца. Рядом он нанес еще один. Делал он это очень медленно, лезвие кремня было тупое, и старик приложил немало усилий, чтобы прорезать мою кожу. Я чувствовал, что кровь обильно течет по моей спине. Боль была ужасной, по мне градом бежал пот. Но хуже всего было, когда знахарь стал пропихивать под кожей завязки, отделяя ее от мяса.

Потом он сделал еще два разреза уже на левом плече и пропустил между ними новую завязку. Я думал, что упаду в обморок. Но худшее еще было впереди — старик привязал завязки, шедшие от черепа бизона, к тем, которые были у меня под кожей. И пока он делал их одинаковой длины, боль была сильнее всего.

– Ну, я закончил свое дело. Иди! – скомандовал он мне.

Я шагнул вперед, почувствовал тяжесть черепа, завязки под моей кожей натянулись до предела, боль стала поистине ужасающей. Я сделал еще один шаг и смог услышать, как скрипит волочащийся по земле череп бизона. Я еще шагнул, потом еще, упал и долгое время лежал, как мертвый.

Обжигающая боль в разрезах на спине вернула меня к жизни. Я сел. Старый знахарь вернулся в Великий Вигвам, но меня по-прежнему окружало много людей. Они смотрели на меня: женщины глазами, полными слез, мужчины сурово, крепко сжав зубы. Все они надеялись, что я соберу все свое мужество и смогу выдержать испытание, до тех пор пока завязки на моей спине не порвутся и не освободят меня.

Мне захотелось уйти прочь ото всех. Я поднялся на ноги и пошел, волоча череп и упрашивая про себя Солнце помочь мне вынести эту немыслимую боль. Когда я двинулся, мой Бизоний Камень закачался на конце шнурка. Ударяясь о мою грудь, он как бы придавал мне силы. Я помолился ему, прося помочь мне разорвать привязь к черепу. Я думал о матери, о Сатаки, о других женщинах, давших обет и находившихся в нашем новом большом вигваме. Мне хотелось, чтобы они пришли ко мне и сказали хотя бы несколько ободряющих слов. Но это было невозможно.

С того времени, как солнце появлялось на востоке, и до того, как оно уходило в свой вигвам на западе, постящимся женщинам нельзя было выходить наружу. Только ночью они могли выйти на короткое время. Я мог лишь слышать, как они пели одну из молитвенных песен, обращенных к Солнцу. Если бы моя мать и Сатаки находились поблизости, это придало бы мне сил, подумал я. И медленно, несмотря на мучительную боль, я стал тащить череп к их вигваму.

О, как мне хотелось обернуться, схватиться за веревки от черепа и облегчить боль в спине! Но этого я не мог сделать: освободиться нужно было, не касаясь их. Я отошел назад к черепу, затем бегом бросился вперед. Завязки от внезапного рывка напряглись, череп оторвался от земли, упал обратно и остановил мой порыв. И опять я потерял сознание.

Но ненадолго. Снова поднялся на ноги и, обливаясь потом, сделал несколько шагов. Теперь обжигающая боль проникла во все части моего тела. Я направился прочь от толпы вместе с волочащимся черепом. Скрип от него громко раздавался в моих ушах. Наконец я передохнул недалеко от нашего вигвама и крикнул матери и Сатаки, чтобы они молились за меня.

– Аи! Мы это будем делать! – ответила мать.

– О, Апси! Будь мужественным и выполни свою клятву! Мы будем молиться за тебя! – прокричала мне Сатаки.

И я собрал все свое мужество. Встал рядом с черепом, потом побежал от него так быстро, как только мог. Он опять взлетел в воздух, и я не смог разорвать завязок. Но на этот раз я не упал в обморок.

Молодая женщина, сопровождавшая постящихся, вышла посмотреть, насколько толсты завязки, пропущенные у меня под кожей, и есть ли надежда, что я порву их и освобожусь от черепа. Я спросил ее, не очень ли широки завязки, но она ничего не ответила. Однако когда она вернулась в вигвам, я услышал, как она сказала, что мне, видимо, придется потратить много времени, чтобы разорвать завязки. Мое сердце упало. Тогда я стал еще сильнее молиться. И слышал, как женщины тоже молятся за меня. Я снова разбежался и рванулся от черепа, и опять он остался со мной.

В течение этого дня много раз я пытался порвать эти завязки. Отец, брат и Птичий Треск несколько раз приходили, чтобы поддержать меня. Но по мере того, как Солнце спускалось все ниже и ниже на запад, я становился все слабее и слабее, и, когда оно скрылось за горами, я почувствовал, что я уже не могу сделать новой попытки освободиться. Я испытывал только великую боль во всем теле – моя голова пылала, в ушах грохотало, а сердце готово было выпрыгнуть из груди. И я опять потерял сознание.

Когда я открыл глаза, Солнце уже ушло в свой вигвам. Я чувствовал страшную боль в спине, которая горела. Было еще достаточно света, чтобы я смог увидеть свою мать и Сатаки, выходящих из вигвама. Они подошли ко мне и спросили, смогу ли я встать на ноги. В ответ я лишь потряс головой. Подошли также отец, брат, дядя, за ними стояло много людей. Они все о чем-то говорили, но это было так, как если бы они были далеко, слишком далеко от меня, чтобы я понял их. Наверное, я собираюсь уйти от них по тропе, которая ведет к Песчаным Холмам [24], думал я, когда услышал, что Сатаки зовет меня.

Я открыл глаза и увидел, что она плачет. Грохот в ушах затих, и стали слышны ее слова: Сатаки просила меня подняться и сделать еще одну попытку избавиться от черепа.

– Я тебе помогу: лягу на череп и прибавлю ему свою тяжесть, и ты освободишься!

– Я запрещаю тебе делать это! Иди обратно в вигвам! Сейчас же! – раздался рассерженный голос ее отца – Черной Выдры. Он стоял около девушки, гневно сжимая кулаки.

Но она была женщиной, давшей обет, – священной женщиной, которую не может ударить ни один мужчина, не может даже коснуться ее, не навлекая гнев Солнца на все племя!

– Нет! Ты не посмеешь ударить ее! – закричали люди. Он свирепо посмотрел на них, потом его взгляд упал на меня.

Странным образом злое выражение его глаз подействовало на меня, неожиданно придав мне силы. Я поднялся и пошел, не чувствуя в спине ни малейшей боли. Сатаки легла на череп и, обхватив его обеими руками, прижалась к нему грудью. Я разбежался и сделал длинный прыжок. Веревки от черепа резко натянулись, завязки разорвали кожу, и я освободился.

Головой вперед я упал на землю. Боль в спине была такая, будто ее жгли огнем. Я потерял сознание...

Очнулся уже в вигваме моего дяди – Птичьего Треска. Рядом со мной были отец и брат. Брат дал мне напиться, потом наложил на мою израненную спину смягчающую массу из жира и кабачков – какое это принесло облегчение!

Отец и брат, дядя и женщины его вигвама – все хвалили меня за то, что я выполнил свою клятву и мужественно перенес мучения.

– Пусть кто-нибудь объяснит мне, почему Черная Выдра так ненавидит меня? – спросил я.

Птичий Треск рассмеялся.

– На это легко ответить. Черная Выдра – очень жадный человек, величайший скупец, который когда-либо жил на свете. Он выдаст свою дочь лишь за того, кто даст за нее самых лучших скакунов для охоты за бизонами. Он ненавидит тебя больше других бедняков, потому что Сатаки любит тебя. Но если у тебя будет много быстрых лошадей, обученных охоте на бизонов, – ха! Как ласков он будет к тебе, как часто он будет приглашать тебя пировать и курить с ним трубку!

– Боюсь, что вы ошибаетесь, – заявил я. – Он ненавидит меня за что-то еще, кроме моей бедности.

– Нет, нет! – закричали они. – Все дело только в твоей бедности и ни в чем больше.

– Иди и захвати много хороших скакунов, и ты увидишь, как изменится его отношение к тебе, – сказал отец.

Они убедили меня, что ненависть Черной Выдры связана только с желанием иметь хороших скакунов. Мне нужно привести ему большой табун, и Сатаки будет моей. Я почувствовал себя лучше, повернулся на бок и заснул.

Рано утром я пошел с братом к реке искупаться. Вернувшись в вигвам Птичьего Треска, расчесал волосы, раскрасился и хорошо поел. Моя спина еще была покрыта болячками, но огонь из ран уже ушел.

Я направился к Великому Вигваму и там, усевшись рядом со стариками, слушал, как воины перечисляют свои трофеи. К моему немалому удовольствию, великие люди племени подходили ко мне и беседовали со мной. Они говорили, что я хорошо выполнил свою клятву, что Солнце со мной и что я буду великим воином.

Вечером я стал прогуливаться поблизости от нашего вигвама, теперь вигвама постящихся женщин, надеясь увидеть Сатаки и, если повезет, перекинуться с ней несколькими словами. Но перед этим убедился, что Черная Выдра находится у себя дома. Было уже почти совсем темно, когда Сатаки и моя мать вышли наружу и подошли к тому месту, где я стоял. Обе они расцеловали меня, сказали, что гордятся мной, и своими нежными пальцами ощупали мои раны на спине. Мать заявила, что там останутся шрамы, но я могу ими гордиться.

– Я пришел сказать вам, что сразу после окончания церемонии Великого Вигвама собираюсь идти на войну, – произнес я.

– Так скоро? – воскликнула моя мать.

– Иди! Солнце с тобой, ты преодолеешь все опасности, – сказала Сатаки.

– Но тебе нужны мокасины, пеммикан и многое другое для долгой тропы. Ты не сможешь идти раньше, чем через четыре дня. За это время я приготовлю все необходимое, – заключила мать, и я с ней согласился.

Следующий день был четвертым и последним днем церемонии Великого Вигвама. Воины продолжали перечислять свои трофеи, получая в ответ одобрение собравшихся. Когда Солнце уже направилось к себе домой и был подсчитан последний трофей, Творец Погоды покинул Великий Вигвам. Он повернулся на запад и крикнул:

– Хейя, Солнце! Ты видело, что мы, Твои бедные дети, сделали для Тебя. Во имя Тебя наши самые чистые женщины постились и переносили жажду, для Тебя построили этот Великий Вигвам. Ты видело, как наша молодежь, наши мужчины храбро переносили страшную боль, чтобы выполнить свои обеты Тебе. Там на главном столбе в Твоем Вигваме висят приношения, которые мы сделали Тебе, каждый из нас оставил самую дорогую для него вещь. А теперь мы заканчиваем, наши обеты выполнены, жертвоприношения завершены, и мы пойдем своими путями. Удовлетворись тем, что мы сделали, великий странник на небе, вождь земли и всего, что на ней есть. Сжалься над нами – мужчинами, женщинами, детьми, пожалей нас всех. Дай нам долгую жизнь и счастье!

– Да! Сжалься над нами, о, сжалься над нами, помоги нам, великое Солнце! – закричали все люди. Потом они стояли молча, наблюдая за солнцем, пока оно не скрылось за горами.

Оно село! Распевая песни, смеясь, счастливые, все мы стали расходиться по своим вигвамам. Когда отец, брат и я приблизились к нашему вигваму, исполнившие обет женщины уже покидали его. Некоторые из них настолько ослабели, что подруги и родственники поджидали их, чтобы помочь добраться домой. Мы увидели, что Сатаки в сопровождении своей матери пошла сама, твердыми шагами.

– Хай! Какая она сильная! – воскликнул мой отец.

– И добрая, – добавил я.

...Вожди племени решили, что мы должны двинуться на юг к реке Скалистого Мыса [25] и там немного поохотиться.

Мы выступили на следующее утро и на третий день разбили свой лагерь на этой реке, неподалеку от того места, где она впадает в Большую реку. Весь лагерь уже знал, что я собираюсь выступить в поход. По пути в свой вигвам я встретил брата Сатаки Маньяна.

– Я ищу тебя, – сказал он. – Ты собираешься на войну. Я хочу идти с тобой.

– Но твой отец никогда не разрешит тебе этого, – возразил я.

– Пока он ничего не узнает, а потом мы уже будем далеко отсюда.

– Хорошо! Мы выступим через два вечера и пойдем вдвоем против кроу. Но где ты раздобудешь мокасины и все необходимое?

– «Почти-брат», – с чувством произнес он. – Твоя любимая всегда надеялась, что мы оба станем великими воинами, великими вождями. Она уже приготовила для меня снаряжение.

Как же я был рад!

– Мы сделаем все, что сможем! Может быть, мы и станем великими вождями, – ответил я.

На третий вечер мы выступили в поход. И быстро двигались всю ночь. Скоро мы дошли до гор Белт и стали подниматься на них. И только успели войти в растущий на склонах сосновый лес, как начался сильный дождь. Мы укрылись под нависающим большим каменным выступом. Лучшего места для стоянки было не найти.

Утром Маньяну удалось подстрелить лося. Мы разожгли костер у края нашего убежища и скоро уже ели жареные ребра и язык, нисколько не опасаясь, что костер нас выдаст, поскольку струйка дыма совсем терялась в тумане, а пламя не было видно ни сверху, ни снизу.

Вдруг мы услышали тихое топотанье маленьких ног справа от нас. Это была лисица. Вместо того чтобы бежать, она стала вилять хвостом, дружелюбно морщить нос и робко приближаться к нам. На ее шее был цветной ошейник!

– Ха! Ручная лисица! – сказал я и позвал ее. – Синопа [26]! Иди сюда!

Но она стояла на месте: было похоже, что лисичка не понимала моих слов. Я протягивал ей маленькие кусочки жареного мяса, она подходила все ближе, хватала и заглатывала их и с хриплым кашлем выпрашивала еще и еще. Каждым новым кусочком мяса я подманивал ее к себе, пока не взял в руки. Лисица была тощей, как змея.

– Кто-то держал ее у себя и потерял. Должно быть, где-нибудь поблизости от нас находится вражеский лагерь, – заметил Маньян.

Мы тщательно осмотрели ошейник лисицы. Он был сделан из толстой лосиной кожи и украшен странным узором из высушенных и раскрашенных в красный, желтый и голубой цвета игл дикобраза.

– Этот голубой цвет предпочитает только Народ Голубой Раскраски [27]. Наверное, лисица принадлежала кому-нибудь из этого племени, – сказал я.

– Да. И у них самые рослые и быстрые лошади. Если Раскрашенные в Голубое где-нибудь здесь и, пробравшись на наши равнины, охотятся на наших бизонов, нам не нужно идти походом на кроу, – заявил мой «почти-брат».

– Когда они приходят за нашей дичью, то обычно стараются проникнуть в долину Другой Медвежьей реки [28] – по крайней мере, так говорят старики. Мы будем искать врагов там, – решил я.

Рано утром мы подошли к большой тропе нашего народа, ведущей с севера на юг. Этим летом только бизоны и другие дикие животные проходили по ней. Ни одного следа лошади мы не обнаружили. Рядом высилась вдававшаяся в прерию и поросшая высоким лесом гряда. Мы хорошо знали, что с ее вершины видно верхнее течение реки. Нужно было подниматься вверх.

Однако у Маньяна появились сомнения:

– Что мы с нее увидим? Пасущихся бизонов на всем протяжении ущелья?

– Не знаю. Увидим то, что сможем увидеть, – ответил я.

Но когда двинулись вверх, у меня появилось предчувствие, что мы увидим в долине лагерь врагов.

К полудню, добравшись до вершины гряды, мы посмотрели вниз.

Стада бизонов заполняли все излучины долины. А я был так уверен, что там мы обнаружим дымки вражеского лагеря! Наш трудный поход оказался напрасным. Я даже засомневался в могуществе своего Бизоньего Камня. Все утро он как бы обещал мне, что скоро я увижу то, что ищу. Это чувство было особенно сильным, когда мы приблизились к вершине гряды.

Внезапно я ощутил страшную усталость и сел на камень. Маньян прилег рядом.

– Ха! Врагов здесь нет! – ворчал он. – Мы должны бы радоваться, что их здесь нет и наши стада не истребляются. Но, о, как я хочу, чтобы их большой лагерь оказался здесь, прямо под нами!

Я был слишком подавлен, чтобы поддерживать разговор. Синопа прыгала рядом. Именно она натолкнула меня на мысль, что Народ Раскрашенных в Голубое находится в нашей стране. Но где же тогда был их лагерь, когда лисица отстала или убежала от них?

– Смотри, смотри, там облава на бизонов! – закричал Маньян.

Сотня, две сотни всадников, выскочив из лесу, ворвались в большое стадо бизонов. Прогремели выстрелы, упало несколько животных, стадо сорвалось и понеслось вниз по долине – быстрый черный поток по зеленой траве. Охотники держались среди него, многие из них в поисках жирных самок выскакивали даже в головную часть стада. У них были очень быстрые лошади, которые, казалось, никогда не устанут.

Но вдруг прямо под той скалой, на которой мы сидели, бизоны неожиданно свернули, переправились через реку и умчались в заросли на противоположной стороне долины. Никто из всадников за ними не последовал. Они повернули и медленно поехали обратно, разыскивая и отмечая на широкой тропе свою добычу.

А в долине уже показался большой караван племени: сотни и сотни людей и тысячи лошадей – некоторые шли навьюченные, другие бежали свободными. Они двигались, придерживаясь лесистых берегов реки, и остановились, пройдя примерно половину охотничьей тропы, черной от тел сраженных там животных.

Даже на таком далеком расстоянии мы смогли рассмотреть, что громадные табуны лошадей были светлой масти. Не было никакого сомнения – это были табуны Раскрашенных в Голубое. До самого вечера люди доставляли добычу в лагерь: сотни вьюков мяса и шкур. Это привело нас в ярость – ведь враги похитили наше мясо! Они дорого заплатят за это!

В свете гаснущего дня мы приметили одного жеребца, погнавшего свой табун вниз по долине прочь от остальных. Это был светло-серый конь очень высокого роста – без сомнения, один из самых лучших из породы лошадей, разводившейся Народом Раскрашенных в Голубое. Он стоит десяти-четырнадцати хороших скакунов, на которых обычно охотились за бизонами.

Я жадными глазами следил за этим замечательным жеребцом. Указывая на него, я сказал Маньяну:

– «Почти-брат», я думаю, что, если бы я смог преподнести его твоему отцу, он бы разрешил Сатаки и мне поставить наш вигвам.

– Я тоже так думаю, – ответил он. – Ты знаешь, как я этого хочу. Все, что у меня есть, я отдал бы за то, чтобы ты и сестра были счастливы.

Это была речь друга. Его слова так взволновали меня, что я в ответ ничего не смог сказать.

– Мы захватим этот табун, – заявил он.

А я смог только сделать знак, означавший «да».

Наступила ночь.

Мы стали спускаться в долину к пасущемуся табуну, и, когда показались силуэты ближайших животных, остановились и прислушались. Маньян держал одну стрелу, приложенную к тетиве лука, несколько стрел он зажал в зубах, чтобы использовать их без задержки. Я взвел курок своего ружья. Но никто из врагов не появился и не окликнул нас. Мы осторожно направились к лошадям, согнали их всех вместе и погнали вниз по долине.