Дикие орхидеи

Джуд Деверо

Дикие орхидеи

Глава 1

Форд

А вы когда-нибудь теряли человека, который вам дороже собственной души?

Я потерял. Жену, Пэт. Она умирала шесть мучительно долгих месяцев. А мне приходилось просто смотреть — смотреть, как моя красивая, бесподобная жена чахнет, угасает, исчезает. И вдруг не важно стало, что у меня есть и деньги, и слава. И не важно стало, что меня называют «значительным» писателем. И не важно стало, что мы с Пэт в конце концов начали строить дом нашей мечты — чудо инженерной мысли на отвесном утесе, где можно было бы тихонько сидеть и смотреть на океан.

Все стало не важно в тот день, когда Пэт вернулась домой и оторвала меня от работы — неслыханное дело, такого прежде не случалось, — чтобы сказать, что у нее рак в последней стадии. Я сначала подумал, что это очередная шутка: Пэт обладала странным чувством юмора, она говорила, что я чересчур серьезный, угрюмый и боюсь всего на свете. С самого начала она старалась меня рассмешить.

Мы познакомились в колледже. Более разных людей, чем мы, сложно отыскать, и даже семья Пэт казалась мне чуждой и странной. Такие семьи я видел по телевизору, но мне и в голову не приходило, что они и вправду существуют.

Они жили в прелестном маленьком домике с верандой и — клянусь, это правда! — белым дощатым заборчиком. Летними вечерами ее родители — Марта и Эдвин — сидели на веранде и махали соседям, которые проходили мимо. Ее мама в фартуке лущила горох или бобы.

— Как сегодня Томми? — спрашивала она какого-то прохожего. — Поправляется ли от простуды?

Отец Пэт сидел в нескольких футах от жены за кованым железным столом, под старым торшером, и у ног его стоял ящик с блестящими немецкими инструментами, аккуратно разложенными. В округе его называли — клянусь, это тоже правда, — мистер Почини Все. Он ремонтировал сломанные вещи для семьи и соседей. Бесплатно. Он говорил, что ему нравится помогать людям, а улыбка — достаточное вознаграждение для него.

Когда я заходил за Пэт, чтобы забрать ее на свидание, я стремился прийти пораньше, чтобы посидеть с ее родителями. Я как будто смотрел фантастическое кино. Как только я появлялся на пороге, мать Пэт — «называй меня Мартой, как все» — вставала, чтобы принести мне что-нибудь поесть и выпить.

— Я знаю, что растущим мальчикам нужно хорошо питаться, — говорила она и исчезала в безукоризненно чистеньком домике.

И я сидел молча и смотрел, как отец Пэт возится с тостером или какой-нибудь сломанной игрушкой. Большой дубовый ящик с инструментами у его ног завораживал меня. Все они, аккуратно подобранные, сверкали чистотой. И я знал, что они стоят, наверное, целое состояние. Как-то раз, будучи в городе — том вездесущем «городе», до которого от любого университетского городка не более пятидесяти миль, — я заметил на другой стороне улицы строительный магазин. Так как со строительными магазинами у меня были связаны только плохие воспоминания, мне потребовалось немалое мужество, чтобы перейти через дорогу, открыть дверь и войти туда. Но я заметил, что после встречи с Пэт я стал смелее. Уже тогда ее смех эхом отдавался у меня в ушах и вдохновлял меня на такие поступки, которых раньше я ни за что бы не совершил — хотя бы из-за того, что они бередили мои старые раны.

Как только я вошел в магазин, воздух рванулся у меня из легких прямо в горло, в затылок — и в голову. Там он сгустился и образовал толстую пробку между моих ушей. Передо мной стоял человек и что-то говорил, но эта воздушная пробка мешала мне услышать его.

Через какое-то время он замолчал и бросил на меня тот взгляд, которым меня так часто одаривали дяди и кузены. Этот взгляд отличал просто мужчин от мужчин настоящих. Обычно он предшествовал роковому приговору: «Да он не знает даже, каким концом бензопилы пилить!» Но с другой стороны, я всегда был мозгами при мускулах моих родственничков.

Составив обо мне мнение, продавец ушел, пряча в уголке тонких губ улыбочку. Как и мои кузены и дяди, он безошибочно распознал во мне того, кем я был: человека, который думает, человека, который читает книжки без картинок и любит фильмы, где никто ни за кем не гоняется на машинах.

Я захотел поскорее уйти из строительного магазина. Мне там не место. Здесь собрано слишком много моих старых страхов. Но в ушах у меня звучал смех Пэт, и это придало мне сил.

— Я собираюсь купить кое-кому подарок, — громко проговорил я и тут же понял, что допустил ошибку. Мои дяди и кузены никогда не произнесли бы вслух слова «подарок». Они сказали бы так: «Мне надо купить для зятя набор гаечных ключей. Что у тебя есть?» Но продавец обернулся и улыбнулся мне. В конце концов, «подарок» — это означает «деньги».

— А что за подарок? — поинтересовался он.

На инструментах отца Пэт имелось немецкое название, я повторил его — с правильным произношением, разумеется (вот он и, преимущества учености), неудовольствием отметил, что брови продавца слегка приподнялись. Я остался весьма собой доволен: мне удалось произвести на него впечатление.

Он зашел за стойку и вытащил из-под нее каталог.

— У нас в наличии этого товара нет, но мы можем заказать все, что захотите.

Я кивнул, как я надеялся, очень по-мужски, стараясь показать, что точно знаю, чего хочу, и пролистал каталог — полноцветные иллюстрации, дорогая бумага. Нечего и удивляться, что цены астрономические.

— Прецизионную отвертку? — спросил продавец, выражая все этим единственным словом.

Я сжал губы — тысячи раз я видел, как мои дяди так делают, — и кивнул, как будто понимал, в чем разница между прецизионной отверткой и отверткой из детского набора «Умелые руки».

— Другого нам и не надо, — сказал я сквозь зубы — так все мои дяди говорили о технике. Лучезарное сияние слов «двухтактный двигатель» заставляло их стискивать зубы так, что слова эти звучали совсем уж неразборчиво.

— Можете взять каталог, — сказал продавец, и мои челюсти на мгновение разжались.

Я едва удержался, чтобы не возликовать: «О, как любезное вашей стороны...» Но вовремя вспомнил про нижнюю губу и пробурчал:

— Благодарю.

Я старался, чтобы звук шел как бы из задней части глотки, и жалел, что на мне нет замызганной бейсболки с названием какой-нибудь команды — тогда я смог бы потянуть за козырек и, выходя из магазина, попрощаться, как настоящий мужчина.

Когда в тот вечер я добрался до своей крохотной серой квартирки, я поискал в каталоге кое-какие инструменты отца Пэт. Инструменты эти стоили несколько тысяч долларов. Не сотен — тысяч.

А он каждый вечер оставлял дубовый я шик на веранде. Без замка. Без охраны.

Когда на следующий день я встретился с Пэт между парами — она изучала химию, а я английскую литературу, — я упомянул инструменты со всей небрежностью, на которую был способен. Мне не удалось ее провести — она поняла, как это важно для меня.

— Ну почему ты всегда ожидаешь самого худшего? — с улыбкой спросила она. — Вещи не важны, важны только люди.

— Скажи это моему дяде Реджу, — попробовал пошутить я.

Улыбка на ее прекрасном лице угасла.

— Я бы с удовольствием.

Пэт ничего не боялась. Но я не хотел, чтобы она взглянула на меня другими глазами, и потому не знакомил ее со своими родственниками. Вместо этого я притворялся членом се семьи — той, в которой были праздничный обед на День благодарения и Рождество с эггногом и подарками поделкой.

— Слушай, ты на самом деле любишь меня — или все-таки мою семью? — как-то спросила Пэт. Она улыбалась, но глаза ее оставались серьезными.

— А ты любишь меня — или мое поганое детство? — парировал я, и мы улыбнулись друг другу. Потом большой палец моей ноги скользнул ей под штанину, и мы забыли обо всем.

Мы с Пэт казались друг другу донельзя диковинными созданиями. Экзотика, да и только. Ее милое, любящее, доверчивое семейство всегда удивляло и восхищало меня.

Как-то раз я сидел у них в гостиной и ждал Пэт. И тут пришла ее мама. Она тащила четыре тяжеленных пакета с покупками, но тогда я еще не знал, что должен вскочить и помочь ей с сумками. Вместо этого я просто вылупился на нее, и все.

— Форд, — сказала она (старший брат отца считал, что дарует мне благословение, нарекая в честь своего любимого пикапа), — а я и не знала, что ты тут сидишь. Но я рада, что ты здесь, потому что хотела увидеть именно тебя.

Подобные слова были для нее обычным делом. Пэт и ее родители легко и естественно говорили слова, от которых человек прямо расцветал.

— Тебе идет это платье, — говорила мама Пэт какой-нибудь некрасивой женщине. — Тебе стоит чаще его надевать. А у кого ты делаешь прическу? — Из чьих-то других уст эти слова звучали бы комично. Однако все комплименты, которые делала мать Пэт — я никогда не мог называть ее «Марта» или «миссис Пендергаст», — звучали искренне, потому что и были искренними.

Она поставила пакеты с покупками у кофейного столика, убрала вазу с прелестным букетом из цветов, которые собственноручно нарезала в своем садике, и принялась вытаскивать из пакетов квадратные лоскутки ткани. Ничего подобного я никогда прежде не видел и понятия не имел, что это такое. Но в те времена родители Пэт постоянно знакомили меня с чем-то новым и удивительным.

Мама Пэт разложила все лоскутки на столике со стеклянной столешницей (мои кузены посчитали бы делом чести разбить ее, а мои дяди, злорадно усмехаясь, взгромоздили бы на нее ноги в грязных рабочих ботинках). Она серьезно посмотрела на меня:

— Какая тебе больше нравится?

Я хотел спросить, почему ей небезразлично, что я думаю, но тогда я все время пытался убедить родителей Пэт, что вырос в мире, похожем на их. Я взглянул на лоскутки ткани и увидел, что все они разные: с крупными цветами и в мелкий цветочек, в полоску, в клеточку, с графическим рисунком...

Я перевел взгляд на мать Пэт и понял, что она ждет, что я что-нибудь скажу. Но что? Может, это какая-то шутка? Или тест? И если я выберу неправильный лоскуток, она велит мне убираться и никогда больше не подходить к Пэт? Именно этого я и боялся каждую минуту, что проводил с ними. Их невероятная любезность очаровывала меня, но в то же время я боялся их. Что они сделают, если узнают, что внутри я похож на их дочь не более, чем скорпион на божью коровку?

Меня спасла Пэт. Она вошла в гостиную, на ходу затягивая густые светлые волосы в конский хвост, и увидела, как я смотрю на ее мать — ошалевшими от страха разоблачения глазами.

— Ой, мам, Форд ничего не понимает в обивочных тканях. Он знает наизусть Чосера на староанглийском, зачем ему разбираться в ситце и батисте?

— «Когда апрель обильными дождями...» — пробормотал я, улыбаясь Пэт. Двумя неделями ранее я выяснил, что, если я шепчу Чосера, когда покусываю мочку ее уха, она начинает сходить с ума от вожделения. От отца-бухгалтера она унаследовала математический склад ума, и всякая лирика ее страшно возбуждала.

Я перевел взгляд на лоскутки. Ага. Обивочные ткани. Я мысленно поставил галочку посмотреть в словаре значение слов «ситец» и «батист». И надо будет потом спросить у Пэт, почему знание средневековой поэзии и знание обивочных тканей — вещи взаимоисключающие.

— А что вы собираетесь обить? — спросил я у матери Пэт, стараясь выглядеть осведомленным.

— Всю комнату, — раздраженно отозвалась Пэт. — Каждые четыре года она меняет гостиную. Новые чехлы на мебель, новые шторы — все. И все шьет сама.

— Ого! — Я оглядел комнату. Вся мебель и окна были отделаны в оттенках розового и зеленого — цвета розы и мха, как позже пояснила мне Пэт.

— Я склоняюсь к «средиземноморской» гамме, — поделилась мать Пэт. — Терракотовый и кирпичный. И еще я подумала: а не попробовать ли мне кожаную обивку? Ну, с маленькими гвоздиками по краю. Как думаешь, Форд? Будет смотреться?

Я моргнул. В тех многочисленных домах, где мне доводилось жить, новую мебель покупали только тогда, когда в старой появлялись дыры, а цена — это единственное, чем руководствовались при покупке. У одной из моих теток был целый гарнитур, покрытый трехдюймовым фиолетовым акрилом. Все думали, что это чудесно: три отреза обошлись ей всего в двадцать пять долларов. И только мне не по душе было выбирать длинные фиолетовые нитки из еды.

— Средиземноморская гамма — это очень мило. — Я гордился собой так, словно только что сочинил Декларацию независимости.

— Вот видишь! Форд разбирается в обивке, — обратилась мама Пэт к дочери.

Пэт вытащила изо рта маленькую резинку, ловко перевязала ею хвост и закатила глаза. Три недели назад ее родители ездили проведать больную родственницу, так что мы с Пэт провели две ночи в их доме. Мы играли, как будто мы женаты — что мы настоящая семья, и этот прекрасный дом — наш. Мы сидели за кухонным столом и чистили кукурузу, потом обедали за большим столом красного дерева. Как взрослые. Я много рассказывал Пэт о своем детстве, однако касался только самых тоскливых моментов, чтобы получить сочувствие и секс. Я не говорил о делах бытовых, повседневных, как, например, о том, что мне редко приходилось ужинать не у телевизора, о том, что я ни разу в жизни не пользовался матерчатой салфеткой, а свечи у нас зажигались, только когда электричество отключали за неуплату. Странно, но, рассказывая о том, что мой отец в тюрьме, а мать использовала меня как орудие наказания для его братьев, я сам себе казался героем, а спрашивая у Пэт, что за штука такая артишок, чувствовал себя деревенским дурачком.

Во вторую ночь, что мы проводили в доме ее родителей, я развел в камине огонь. Пэт сидела на полу между моих ног, и я расчесывал ее чудесные волосы.

И потом, когда она смотрела на меня поверх головы матери, я знал, что она вспоминает ту ночь, когда мы занимались любовью на ковре у камина. И по взглядам, которые она бросала на меня, я понимал, что, если мы в ближайшее время не уберемся отсюда, мне придется опрокинуть ее прямо на образцы обивки.

— Ты такой живой, — как-то сказала мне Пэт. — Такой примитивный. Настоящий.

Мне не понравилась часть про «примитивного», но если уж это ее заводит...

— Вы двое, ну-ка марш отсюда! — улыбнулась мать Пэт. Кажется, она интуитивно поняла, что мы с Пэт чувствуем. Как всегда, она проявляла альтруизм и думала в первую очередь не о себе, а о других.

Когда пьяного подростка, который несколько лет спустя убил ее, вытащили из машины, он заявил:

— А что такого? Это всего лишь какая-то старуха...

Мы с Пэт прожили в браке двадцать один год, прежде чем ее не стало. Двадцать один год... Кажется, что это очень долго, но на самом деле — как будто несколько минут. Сразу после окончания колледжа ей предложили место преподавателя — школа располагалась в бедном районе большого города, но платили там очень хорошо.

— Надбавка за риск, — пояснил по телефону человек, умолявший ее взяться за работу. — Условия в школе тяжелые, в прошлом году на одну из наших преподавательниц напали с ножом. Она выжила, однако теперь носит калоприемник. — Он подождал, пока до Пэт дойдет смысл сказанного, и приготовился к тому, что она бросит трубку.

Но он не знал мою жену, не знал, что оптимизм ее безграничен. Я хотел попробовать свои силы в крупном жанре — написать роман, — а она хотела дать мне возможность писать. Зарплата на этой работе была великолепная, так что она приняла предложение.

Мне трудно было понять такую бескорыстную любовь, какую испытывала она, и поэтому я всегда пытался придумать этому какое-то рациональное объяснение. Иногда в сознании моем мелькала мысль, что Пэт любит меня за мое детство, а не вопреки ему. Если б я был тем же самым человеком, но вырос бы в обычном правильном доме вроде ее, она не заинтересовалась бы мной.

— Может, и так. Если б я хотела собственного двойника, я бы вышла за Джимми Уилкинса, и мне пришлось бы всю жизнь выслушивать, что я женщина только наполовину, потому что у меня не может быть детей.

Хотя Пэт и ее родители, казалось, жили идеальной жизнью, правда заключалась в том, что прошлое их было отмечено трагедиями. В семье моего отца — моя мать была сиротой, чему я несказанно радовался, потому что мне за глаза хватало семьи из одиннадцати братьев отца, — после трагедии жизнь останавливалась. Один из сыновей моего дяди Клайда в возрасте двенадцати лет утонул. После этого дядя Клайд пристрастился к выпивке и перестал ходить на работу — а служил он ночным сторожем. Он, его жена и шестеро детей жили на то, что она зарабатывала в «Макдоналдсе». Детишки один за одним побросали школу и закончили кто в тюрьме, кто на пособии по бедности, а кто и просто ушел из дома. И все в семье считали, что после смерти Ронни так и должно быть. О великом горе дяди Клайда, который оплакивал трагическую кончину сына, говорили всегда исключительно скорбным шепотом.

Мне было семь, когда кузен Ронни утонул, и я нисколько не опечалился: я знал, что кузен Ронни скотина. Он утонул, измываясь над четырехлетней девочкой. Отобрав у нее куклу, он забежал в пруд и принялся куклу расчленять и бросать оторванные ручки-ножки в мутную воду. Все это время девочка стояла на берегу, рыдала и умоляла его пощадить несчастную. Однако, забираясь на глубину, кузен Ронни потревожил каймановую черепаху, и она укусила его за большой палеи ноги, он поскользнулся и ушел под воду вместе с тем, что осталось от куклы. На дне он ударился головой о камень и потерял сознание. Когда поняли, что он не притворяется мертвым (кузен Ронни любил поднимать ложную тревогу), он и вправду уже был мертв.

Когда мне сказали, что кузен Ронни погиб — а это значило, что он больше не будет задирать меня и других малышей, — я почувствовал лишь облегчение. И я был уверен, что дядя Клайд тоже обрадуется, потому что он всегда вопил, что Ронни — самый отвратительный ребенок на свете и надо было «отрезать все к чертям» до того, как он заделал такого поганого сына.

Но после гибели Ронни дядя Клайд вошел в состояние «невосполнимой утраты», в коем и провел остаток жизни. И он не единственный пожизненный плакальщик в моем семействе. Три мои тети, два дяди, четверо двоюродных братьев и сестер отличились тем же самым. Выкидыш, отрезанная конечность, разорванная помолвка, да что угодно — это веская причина, чтобы выкинуть жизнь на помойку.

Я рос и горячо молился, чтобы ничего по-настоящему плохого со мной не случилось. Мне вовсе не хотелось десятки лет пьянствовать и оплакивать несчастье, поразившее мое существование.

Когда я познакомился с многочисленными родственниками Пэт и увидел, что все они веселы и счастливы, я только покачал головой: какая ирония! Столько бедствий обрушилось на мою семью, а между тем есть благословенные люди, которые поколениями живут без трагедий. Неужели все дело в том, что они исправно ходят в церковь? Да нет, мой дядя Гораций годами не пропускал ни одной мессы. Правда, теперь и носа туда не кажет: после того как его вторая жена сбежала со священнослужителем.

Примерно в третий раз, когда мы с Пэт занимались любовью (тогда я еще ощущал собственное превосходство, как будто мое трудное детство научило меня жизни лучше, чем Пэт — ее благополучное), я упомянул о том феномене, что в ее семье не было трагедий.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она.

И я рассказал ей про дядю Клайда и утонувшего кузена Ронни, опустив некоторые детали: куклу, черепаху и пьянство дяди Клайда. Вместо этого я использовал дар рассказчика и изобразил дядю Клайда горячо любящим отцом.

Но Пэт спросила:

— А другие дети? Разве их он не любил горячо?

Я вздохнул:

— Конечно, любил, но его любовь к кузену Ронни перекрыла все.

Эта последняя часть далась мне особенно тяжело. Мое проклятие — хорошая память, и я как сейчас вижу те отвратительные перепалки и потасовки, что то и дело вспыхивали между дядей Клайдом и его сыночком-забиякой. По правде говоря, до того, как пацан утонул, я не видел никаких проявлений любви между дядей Клайдом и кузеном Ронни. Но для Пэт я принял лучший свой вид «я-старше-тебя» (на три месяца) и «я-повидал-в-жизни-боль-ше-чем-ты» (к восемнадцати годам Пэт побывала в сорока двух штатах — они с родителями путешествовали на машине во время каникул, — а я выбирался из родного штата только дважды) и сказан, что она и ее родные не способны понять чувства дяди Клайда, потому что никогда не пережинали настоящей трагедии.

И тогда она рассказала мне, что не может иметь детей.

Когда ей было восемь, она каталась на велосипеде рядом со стройкой и упала. Кусок арматуры, вмурованный в бетон, проткнул ей низ живота и прошил крохотную неполовозрелую матку.

Она рассказала, как ее мать потеряла первого мужа и ребенка во время крушения поезда.

— Они с мужем сидели рядом, и она как раз передала ему малыша, когда потерявший управление грузовик врезался в поезд. На маме не было ни царапинки, а ее мужа и ребенка убило сразу. Мужу оторвало голову. — Она взглянула на меня. — Голова упала ей на колени.

Мы смотрели друг на друга. Я был молод, лежал в постели с любимой девушкой, но не видел ни ее обнаженной груди, ни бедер. Ее слова потрясли меня до глубины души. Я чувствовал себя как человек эпохи Средневековья, который впервые услышал, что Земля не плоская.

Я не мог совместить два образа: милая мама Пэт — и женщина, которой на колени упала оторванная голова мужа. И Пэт. Если б кому-то из моих двоюродных сестер в восемь лет удалили матку, ее жизнь остановилась бы в тот же самый день. Каждое семейное сборище начиналось бы с сочувственного блеяния: «Бе-е-е-едненькая Пэт». Ее называли бы только так, и никак иначе.

Я уже несколько месяцев был вхож в семью Пэт и успел познакомиться с дедушками и бабушками, четырьмя тетями, двумя дядями и бессчетным множеством двоюродных братьев и сестер. Никто и словом не обмолвился о трагедиях Пэт и ее матери.

— У моей матери случилось пять выкидышей, прежде чем появилась я, а через час после моего рождения ей вырезали матку, — сказала Пэт.

— Почему? — Я моргнул, все еще пребывая в шоке.

— Преждевременные роды, кесарево сечение, врача вызвали с вечеринки, так что... так что у него была нетвердая рука. Ей неправильно разрезали матку и не могли остановить кровотечение.