Письма к Тому

Позвонила Мариолине – ее, конечно, нет дома. Она мне отзвонила после часу ночи – ужинала со своим новым приятелем. Приглашает меня с понедельника к себе в Венецию.

Не спала всю ночь. Плохое состояние души. Растерянность перед жизнью. Нет ясности и желания. Оставаться в Венеции – не хочется. Ехать в Москву – тоже.

21 апреля

Был концерт «Виртуозов Венеции» в прелестном старом зале «Salle Rossini Pedrocchi». Играли слаженно, спокойно. Тихо и отстраненно. В середине концерта по просьбе одного музыканта – украинца из нашей группы – они сыграли сочинение украинского композитора. Он дал ноты и сам стал играть с ними на флейте. Играл плохо, громко, с плохим дыханием. Но он так волновался, так старался, так хотел передать нечто большее, чем было заложено в музыке, что невольно вызывал интерес и внимание. После него отстраненность итальянских музыкантов казалась особенно приятной.

…Эдисон Денисов часто водил меня на авангардные музыкальные вечера в Дом композиторов. И вот однажды приехал в Москву знаменитый джазовый пианист Чиккареа. В зале Дома композиторов собрались все наши джазмены и устроили перед ним концерт. По-моему, Бетховен сказал: «Я только к концу жизни научился в одну сонату не вкладывать содержание десяти». Это действительно огромное умение! Они так старались, так хотели перед Чиккареа показать, на что они способны, что не слышно было ни музыки, ни инструментов, было только это русское старание, это самовыражение нутра, которое не всегда бывает интересно. А потом вышел Чиккареа. Ну что ему – ну, подумаешь, какое-то очередное выступление, – и он тихо что-то заиграл. Это было гениально! И так разительно отличалось! И я тогда подумала: «Зачем мы все время пытаемся кому-то доказать, что мы тоже нужны, что мы можем…»

Я помню, как в «Комеди Франсез» одного актера попросили что-то прочитать. Он не старался пере дать ни свое состояние, ни музыку стиха. Просто прочитал: кто услышал – тот услышал. Если бы меня в этот момент попросили, я бы выложилась, как последний раз в жизни перед амбразурой. Так же, как этот украинец в Падуе. Ему представился шанс – единственный – сыграть в Европе, с «Виртуозами Венеции», так уж он выложил все свое «нутро», а музыку потерял.

Индивидуальность и массовое сознание… Кто определяет, что ты выделяешься из толпы и имеешь на это право?..

22 апреля

Встала опять очень рано. Утреннее заседание, на котором был интереснейший доклад одного итальянского философа об эгофутуризме. Вышла на улицу и не могла перейти дорогу – очередной массовый велосипедный заезд: мчались тысячи велосипедистов.

Каждый раз, попадая в какое-нибудь незнакомое место, я бросала чемодан и мчалась в город. Последние годы это ненасытное любопытство меня, к сожалению, оставило. Мне совершенно теперь неинтересны внешние впечатления. Но еще совсем недавно мы с Димой Певцовым играли в Афинах и поехали на экскурсию в Микены – туда, где сидела у ворот Электра и ждала Ореста. Эти ворота и могила Клитемнестры сохранились, сохранился также и прекрасный средневековый замок, но он стоит на горе, подняться на которую практически невозможно. Мы были втроем – Дима, я и сопровождающий из нашего посольства. Последний даже не пытался подняться, Дима поднялся наполовину, я же – до самого конца. Меня гнало любопытство.

Помню, как первый раз мы приехали с «Таганкой» в Грецию, в Салоники. Я, естественно, бросила чемодан и помчалась в город. Начала бродить по улицам, устала и поняла, что заблудилась (у меня вообще городской топографический идиотизм. В лесу я могу, наверное, найти дорогу из тайги, а в городе начинаю плутать вокруг собственного дома). Заблудилась, но самое ужасное – уходя, я не посмотрела, как называется наша гостиница. Как возвращаться и куда возвращаться я не представляла.

Попала в какой-то порт, бродила между доками. Я теперь понимаю, насколько я рисковала! Ни души, какие-то склады, наконец пришла на окраину – узкие улочки, маленькие дома. Я иду. Вдруг выбегает человек, а за ним гонится другой, с ружьем, что-то кричит погречески. Оба босиком. Второй, почти старик, стреляет и – на моих глазах – тот человек падает. Вслед выбегает женщина с белыми вытравленными волосами (гречанки любят быть «блондинками»), тоже без обуви. Бежит, плачет и рвет на себе волосы. Выскакивают соседи. Лежит убитый. Очень быстро приезжает полиция. Следователь ведет себя абсолютно как в детективных фильмах: идет к трупу, всех расталкивает, спрашивает очевидцев. Самым первым очевидцем была я, но я стою в стороне и думаю: «Сейчас он спросит мой „молоткастый, серпастый“ (дело было еще при советской власти). И зачем я сюда попала?!» И я, пятясь задом, ушла – «слиняла». Наткнулась на железную дорогу, перешла через пути, села на какой-то автобус. И уже к вечеру нашла, наконец, свою гостиницу.

Спрашивала про этот случай всех переводчиц – никто ничего не знал. Кончились гастроли. Мне дали перед вылетом папку с рецензиями. И вот, уже сидя в самолете, я открываю какую-то греческую газету, натыкаюсь на свое большое интервью, как всегда, с ужасной фотографией, а слева – маленькая-маленькая заметочка и снимок: лежит человек, вокруг толпа и… я вижу в толпе себя. Но все написано на греческом, а переводчицы уже нет. Любопытство меня одолело, я нашла в Москве переводчицу, и она мне перевела. Оказалось, что в соседних домах жили старик и эта женщина. Она вышла замуж за парня, который открыл в доме жестяную мастерскую. Парень стучал по жести, а пенсионеру это мешало, и он говорил, что он его убьет. И вот он его убил… Но самое парадоксальное (хотя в заметке этого не было), что рядом проходила железная дорога, там каждую минуту с грохотом проносились составы, но к этим звукам он привык, он их «не слышал», а новый звук его раздражал.

Письмо

Апрель 1991 г.

Том! Пишу из Лиссабона. Город – чудо! Вы здесь были? Если нет – жаль! Такой декаданс! Такая разрушенная богатая империя! Такие брошенные дворцы, заросшие сады, божественные развалины! Такой барокко!

У меня есть туфли – очень дорогие, купленные в Париже, с какими-то сиреневыми замшевыми бантами, но уже очень поношенные. А так как очень удобные, то я в них тут лазаю по холмам (весь город на подъемах и спусках), и Лиссабон – как мои туфли: былое богатство.

Играем опять «Бориса Годунова». Публики мало, но гастроли в рамках театрального фестиваля, поэтому продюсеры не прогорают.

Том, посылаю программку моего поэтического вечера у Стрелера в Милане и одну из французского концерта. Рецензии и т. д. посылать не стала, так как их много, и они очень комплиментарны (Антуан Витез, например, в каком-то французском журнале назвал меня великой актрисой). Великая не великая, но в реакции публики я почти не сомневаюсь, если она приходит.

Теперь, Том, как построить поэтический вечер? Я думаю, что каждое стихотворение читать на английском в переводе не надо. Помните, я настояла, чтобы «Реквием» на ахматовском вечере, который вел Бродский, шел сначала на русском, и потом были такие аплодисменты, что перевод был не нужен. Но если это делать с американской актрисой или актером, то, конечно, где-то надо читать и одно и то же на разных языках, а что-то можно и разное. Предположим, я читаю Пастернака одно за другим стихи, и тот же Пастернак на английском могут быть совсем другие. Но тем не менее вот список стихов:

Пушкин: «Бог помочь вам, друзья мои», «Мне не спится, нет огня», «Брожу ли я вдоль улиц шумных», «Зимняя дорога», «Бесы».

Блок: «Ты помнишь, в нашей бухте сонной», «Каменный гость», «Незнакомка».

Пастернак: «Гул затих, я вышел на подмостки», «О знал бы я, что так бывает», «На даче спят».

Цветаева: «Разговор с гением», «Ипполит, Ипполит, болит» и последнее ее стихотворение – напутственное: ответ на стихотворение Арсения Тарковского «Стол накрыт на шестерых», которое я тоже читаю.

Высоцкий – одно неопубликованное стихотворение.

Бродский: «Письмо Телемаку», «Из Марциала».

Чухонцев: «И дверь впотьмах привычную толкнул».

Ахматова: «Звенела музыка в саду» и «Реквием».

Вот приблизительно и все, за исключением двух-трех неожиданных стихотворений, возможных по ходу моего рассказа о этих поэтах. Пастернаковское «На даче спят», Высоцкий и «Реквием» Ахматовой читаю на фоне моцартовского «Реквиема» (Лакримоза – только эта часть). Запись у меня есть. Кстати, как дела у Роберты. Ей поклон мой низкий.

Том, простите, что перешла на эти листочки, но пишу во время спектакля, бумаги, как всегда, нет.

Перед отъездом в Португалию получила Ваше Письмо. Вы пишете, что не читаете лекции из-за сердца. Что, неужели невозможно от болезни избавиться?

Если Вы не заняты в университете, то что Вы там делаете, Том? Работаете для себя или бездельничаете? Побездельничать иногда так приятно. Я об этом мечтаю. У меня год был трудный. Много гастролей. Сдала рукопись в издательство – «Тени зазеркалья». 15 печатных листов. О театре и о профессии. Быт очень трудный, но пока меня спасают мои гастроли – везу в Москву продукты.

Том, дописываю бумажки на ходу – переезжаем в другой город. До свидания! И спасибо за все. Низкий мой поклон.

Том, серьезно: почему нельзя сделать операцию? Ведь в Америке их делают хорошо.

Но Вы знаете, Том, я фаталист. Я абсолютно убеждена, что каждому человеку свой срок дан, и когда «завод» кончается, то и здоровые люди погибают от насморка и т. д.

Другое дело, когда болезнь мешает жить нормально, как в Вашем случае. То лучше, конечно, если это возможно, от нее избавиться. Хотя я сама все затягиваю до последней минуты, когда нужна уже операция. Да и где найти хороших врачей.

Том, в России мрак, и будет еще хуже. Не пишу об этом, потому что все, что у нас происходит – «за скобками», как говорит моя приятельница Нея Зоркая. Надо жить, стараясь все внешнее не пустить себе в душу.

Обнимаю.

Ваша Алла.

Ремарка

В мае 1987 года в Милане праздновали юбилей Стрелера. Из московских он пригласил два спектакля Анатолия Эфроса под эгидой Театра на Таганке – «Вишневый сад» и «На дне».

Много-много лет назад, когда Стрелер только начинал, он поставил «На дне» и «Вишневый сад». Причем к «Вишневому саду» он вернулся еще раз в начале 70-х годов. Спектакль тогда был декорирован белым цветом – и костюмы, и декорации. Очень красивый, со знаменитой Валентиной Кортезе в главной роли.

Я отыграла несколько «Вишневых садов» и теперь сижу среди приглашенных на юбилее. В «Пикколо Театро ди Милано», знаменитом театре Стрелера, три сцены. Синхронно идут: на старой сцене стрелеровский «Арлекин, слуга двух господ», на новой – эфросовское «На дне», а третья, главная, где собственно чествование, закрыта большим экраном, на который проецируются поздравления из Америки, Англии – со всего мира.

Ведет вечер сам Стрелер, у него два помощника – Микеле Плачидо, всемирно известный «спрут», и их популярная телеведущая. Огромный амфитеатр и в центре – вертящийся круг.

На экране время от времени показывается, как идут спектакли на двух других сценах. «Арлекин» завершается, мы видим на экране поклоны, и через 10 минут все актеры прямо в своих костюмах commedia dell… arte приезжают, выбегают в круг, поздравляют своего мастера и потом разбегаются по ярусам. «На дне» идет дольше. Поет какая-то певица, происходят импровизированные поздравления. Вот и «На дне» кончается – мы опять видим поклоны на экране, – наши ночлежники тоже приезжают и поздравляют Стрелера вроде бы в игровых лохмотьях, но я заметила, что они каким-то образом успели переодеться в свои самые нарядные платья…

Я сижу во втором ряду. Кругом одни знаменитости, рядом со мной Доминик Санда – точно такая же, как в своих фильмах, свежая и прелестная. Наконец, заиграл вальс из «Вишневого сада» в постановке Стрелера, он подходит к Валентине Кортезе, выводит ее на середину и потом вдруг подходит к моему ряду (я сначала думала, что к Санда), хватает меня за руку и говорит: «Алла, идите!» Я от неожиданности растерялась, да еще у меня от долгого сидения ноги затекли. И вот мы стоим в центре круга – две Раневские, – Стрелер говорит: «Хочу слышать Чехова на русском». Только я стала про себя решать, какой монолог прочитать, как Валентина – эффектная, красивая – начинает с некоторым завыванием читать монолог Раневской. Стрелер опять несколько раз повторяет, что хочет слышать Чехова на русском. Микеле Плачидо – мне на ухо: «Начинайте! Начинайте!» Едва я сумела открыть рот, как Кортезе опять – громко, с итальянским подвыванием произносит чеховский текст. Тогда я бегу к своему креслу, хватаю шелковый павловский платок, который еще никому не подарила, и быстро отдаю ей. Стрелер в это время молча ждет, потом машет рукой, арена раздвигается, и из гигантского люка медленно вырастает гигантский торт, а сверху, под музыку из какого-то их спектакля, спускается золотой ангел (живой мальчик!). И рекой льется шампанское…

Стрелер подходит ко мне и весьма недовольно спрашивает, почему я не прочитала монолог Раневской по-русски, как он просил. «Надо предупреждать», – говорю ему. Он: «Это не совсем хорошо для актрисы». Я: «Мы, русские, медленно ориентируемся».

Публика расходится по фойе и кулуарам. Огромный торт задвигают в угол сцены, и потом я краем глаза вижу, как около него стоит один грустный, толстый наш Гоша Ронинсон и ест торт, который, как в сказке, больше его роста.

Весь месяц я, если не играю, хожу или на спектакли Стрелера, или на его репетиции. Тогда он ставил «Эльвиру» – пьесу о репетициях знаменитого Жуве с одной французской актрисой во время Второй мировой войны. Пьеса на двоих, сам Стрелер играет Жуве. В его ухо вставлен микрофончик, через который суфлер подает ему текст. Он его не запоминает, так же играет и в других спектаклях. Когда я его спросила, из-за плохой ли это памяти или принцип, он ответил, что запоминание текста его сковывает, и посоветовал мне читать стихи, даже если я их знаю наизусть, только с листа, как музыканты играют по нотам.

Со Стрелером мы разговариваем часто. Во время приема по случаю проводов «Таганки» он спрашивает, почему у нас такой странный Гаев – такой простой русский мужик, который уж никак не мог проесть свой капитал на леденцах (у нас его играл чистокровный еврей Витя Штернберг), я рассказываю Стрелеру что-то про народников и про Голема на глиняных ногах – именно таким Гаева видел Эфрос. Стрелер хвалит меня и неожиданно прибавляет: «Хотите, поработаем вместе? На каком языке? Выучите итальянский, вот актриса, которая играет в „Слуге двух господ“ – немка, выучила итальянский и уже несколько лет работает с нами». Я отвечаю, что для меня это нереально, а вот если бы он приехал в Москву… Он подумал и говорит: «Может быть, если успею. Будем делать „Гедду Габлер“.

Через несколько дней было еще что-то вроде «круглого стола», за которым возник вопрос о разнице менталитетов, сказывающихся, когда играют Чехова. Я доказываю, что такая разница есть. «Вот у вас в спектакле, – говорю, – в сцене приезда Раневской, когда просят Варю принести кофе, все сидят и спокойно пьют кофе, как в кафе. Но ведь в три часа ночи „мамочка просит“ кофе – это нечто экстраординарное. В России вообще тогда кофе употребляли мало, чаевничали. А тем более в такое время! Или сцена со шкафом. В спектакле Стрелера в шкафу хранятся детские игрушки брата и сестры – это очень хорошо! Но у Чехова „многоуважаемый шкаф“ – совсем иное. Шкаф – это единственный предмет из мебели, пере везенный в Ялту из Таганрога. В шутку его называли „многоуважаемый шкаф“. В нем внизу стояло варенье в банках, а на верхних полках – религиозные книги отца, Павла Егоровича. Гаев говорит о шкафе, чтобы отвлечь сестру, ведь не успела она приехать, ей уже подают телеграммы из Парижа…»

Стрелер тогда был еще и директором Театра наций, устраивал поэтические вечера, на которых читали представители разных стран Европы – от Франции, например, выступал Антуан Витез, из России он пригласил меня и Андрея Вознесенского, который по каким-то причинам не смог приехать, и я была одна.

Это он, Стрелер, поставил мне вечер на своей большой арене, сочинил мизансцену, установил мольберт, зажег свечу, посадил в первый ряд синхронную переводчицу (она переводила только мои комментарии).

В этой композиции Стрелера я и сейчас веду свои поэтические вечера.

Сам же он в тот вечер уехал в Париж и прислал мне оттуда Письмо:

«Дорогая Алла Демидова!

Я должен быть сегодня вечером в Париже на встрече с президентами Миттераном и Гавелом. Мне бесконечно жаль, что я не могу Вас принять со всей любовью и неизменным уважением.

Тем не менее наш театр – в Вашем распоряжении.

До скорого свидания где-нибудь в Европе.

Ваш Джорджо Стрелер.Париж 19.3.1990».

К сожалению, мы так больше и не встретились…

Письмо Тома

24 апреля 1991 г.

Дорогая Алла!

Я получил ваше Письмо с списком стихотворений, которые вы собираетесь читать на концерте поэзии в Америке. Я уверен, что эта программа понравится организатору ваших «гастролей» в Нью-Йорке, David Eden, с кем я разговаривал по телефону три дня назад.

Давид сказал, что собрать поддержку (деньги) в это время нелегко, что он знает о фонде, который, может быть, поможет (уже говорил с ними), но им нужны: (1) тема, которая как-то «обнимает» или сосредотачивает программу, значит – тема программы; (2) список четырех мест, где вы будете читать программу в Америке. Это мы с Робертой сможем устроить. Я думаю, что университеты будут заинтересованы. Напишу «Mount Nolyoke College», где Бродский преподает, если вы согласны. Здесь, в Кембридже, наверное, будет возможность, или в «ART» или в Театре поэтов. У меня бывшая студентка, которая сейчас профессор в Атланте. Может быть она заинтересуется, знаю, что она написала диссертацию о Маяковском. Увидим.

Мне стыдно, что все идет так медленно. Я очень занят, ничего не совершаю – все занят проблемами семьи (брата, который имел шок/удар – он не очень самостоятелен), и книгой – хресТоматией 1000 лет болгарской культуры. Эта книга была большая клетка (франц. «piege») для меня. Но сейчас заканчиваю ее, пробежал последний километр. Знал, переводя последний кусок «болгарщины», что это конец, что не буду делать больше. Конечно, это все было трудно, особенно отрывки с периода старославянской литературы.

Значит, я немножко устал и обвиняю себя, что не работаю сосредоточенно насчет вашей программы. конечно, помогло бы, если бы у меня были ваши фотографии для David Eden. Он все еще просит фотографию. Я ему пошлю что-то из газеты, но знаю, что ему нужна специальная фотография для рекламы (мы это зовем «glossy print», которая размножается). Не беспокойтесь насчет моего здоровья! Я в самом деле из-за этого беспокойствия пишу вам сегодня. Я нашел хорошего врача в одном из наших самых лучших госпиталей, и он приготовил список лекарств (12), и начал пробовать, и после 2 месяцев нашли, наконец, нужное лекарство. Я больше не имею этих эпизодов аритмии, слава Богу! Это чуть-чуть не разрушило мою жизнь! 15 месяцев того ужаса – почти всегда начиналось ночью, когда я спал, сердце начинало биться очень быстро (100–150 ударов в минуту) и потом перешло бы в нерегулярный темп – 1,2–3,45 (быстро) – все как самолет без гироскопа. Что касается работы – лекций – кажется, что мне будет тяжело найти, потому, что кажется, что мои бывшие шефы не уверены были насчет моего здоровья. Я работал там не регулярно, но была возможность, что буду заменять другого профессора, который сейчас идет на пенсию. Но эта возможность, кажется, исчезла из-за моего сердца.

Не беспокойся! У нас достаточно денег, по-моему, чтобы провести хорошую, среднюю жизнь.

Ты нам недостаешь.

Также обнимаю.

Том.

Пошли фотографию, специальную, для афиши, если сможешь.

Письмо Тома

15 мая 1991 г.

Дорогая Алла! Как мне приятно получать твои «каракули»! Теперь LISBON PORTUGAL? Хороший образ – туфли поношенные, французские, как португальские развалины. Хорошо!

Забавно, что ты Марину Мнишек играешь во времена, когда Россия тоже истощена внутренними «силами», освобожденными падением коммунизма. Но при этом постоянная надежда, что исконные русские качества спасут страну! А ты, как и я, боишься тех, кто верит в постоянные родные добродетели – значит, консерваторы – точно так же опасаешься и радикалов. Стоим мы между этими опасными двумя группами. Нам – Вам не легко!

На фотографии-программке ты одета в костюме Lily Brik, любови Маяковского. Это совсем не ты!

Французы, как и греки, видимо, тебя любят. Я думаю, что Франция твое второе отечество. Это не только из-за культурных причин, а из-за психологии жителей. Как вы это объясняете?

Roberta Reeder – моя бывшая студентка в университете. Она написала книгу об Ахматовой, которая была в списках «New York Times», как одна из 10-ти самых лучших книг года. Roberta любит ставить «вечера поэзии и пения», так называемые «Cabaret» – совсем по стилю таких вечеров в Петербурге в 20-х годах (как было в кафе «Stray Dog» – «Бродячая собака»). Когда ей нужен был шофер поехать куда-нибудь сделать интервью какой-нибудь певицы – она звонила мне. Все еще помню русскую цыганскую певицу, которую Roberta интервьюировала в дряхлом доме в Бостоне. Певица хотела говорить о своих проблемах с визой, а Roberta хотела узнать, какие цыганские песни она поет. Вышел конфуз. Певица была в смятении. Тогда я предложил, чтобы русская вышла замуж за моего брата и так получить гражданство. Но оказалось, что она была влюблена в русского подлеца и так пропустила возможность нормальной жизни.

А ты своими гастролями обмениваешь духовные «изделия» на продукты, т. е. кормишь души зрителей, а получаешь мясо и фрукты в обмен. Такая торговля была всегда судьбой артиста.

Теперь о моем сердце. Ты говоришь об операции, но, кстати, операция очень проблематичная для arrythmia. Ты фаталист по этому поводу. Русская психология, что ли? Или личная?

Твоя книга «Тени зазеркалья». «Alice in Wonderland» – зеркало, зеркало, а реальность-действительность – где найти в этой жизни? Вечный вопрос. Ведь на сцене ты переходишь с одного века на другой. Где Алла во всем этом?

Ты пишешь, что в России – «мрак и ужас» – какая перемена? Россия всегда была такая, но сейчас ужас принимает другой вид. Ведь люди не меняются: есть и всегда были добрые и плохие.

Что значит – жизнь «за скобками»? Знаю значение слов, но смысл не ясен. Может быть, это то, что происходит сейчас в России – происходит секретно и обычные зрители не знают и не понимают смысл происходящего? «Игру» своих вождей? Если так, то в Америке то же самое! Может быть, занавес («voila») находится между чем-то, что действительно бывает, и тем, что обыкновенные (мы – простые) люди думают. Разрыв в России более грубый, чем у нас, но и на Западе мы тоже не можем продирать (pénétrer) скобки, созданные нашими властями.

Почти пять лет назад, в «Nahant» – место, где находится мой клуб и где ты раз купалась – я вел разговор с очень мудрым человеком, открывшим (inventeur) лазерную хирургию на глазах и бывшим голландским участником в Сопротивлении (résistance) против немцев. Я попробовал (испытал) с ним мою «теорию», что может быть 10–15 людей принимают все важные решения по Западу (то, что находится за внешними скобками), и он согласился. Есть внутренний кружок, состоящий из нескольких людей, который контролирует все экономические решения на Западе, сказал он.

Но ты закончила экономический факультет, и думаю, что догадываешься об этом.

Твой друг Том.

Ремарка

И все-таки старания Тома Батлера увенчались успехом. Директор Бостонского театра, о котором Том писал раньше, прислал приглашение на «Таганку» играть в его театре «Федру». По контракту 8 спектаклей. Потом мы сыграли по его просьбе еще два.

Приехали мы в Бостон в июне 1991 года большой группой: нас – пять актеров, администратор, помощник режиссера, осветитель и радист.

Театр – «American Repertory Theater’s» – старый, удобный и для игры и для публики.

На «Таганке» тогда хозяина не было. Любимов – в эмиграции. Судя по моим дневникам, 23 июня он позвонил из Израиля, где тогда жил, директору театра Глаголину и просил написать Письмо Ельцину с условиями его возвращения. Когда-то коллективные письма театра Брежневу, например, помогали, но в 91 году власти было не до театров.

Поэтому наш контракт о гастролях подписывал администратор театра. И после этих гастролей у меня появилась мысль выкупить у театра «Федру».

Итак, приехали мы в Бостон. Нас хорошо встретили и разместили. Пошли все вместе в театр смотреть сцену и осветительные возможности. В прошлый приезд я видела там пьесу Стриндберга. На сцене была выгородка комнаты с большим окном – дверью на задней стенке, и там за окном шел настоящий снег (это было зимой). Очень красиво.

Поехали без Виктюка, поэтому световые репетиции приходится проводить мне.

Как-то, после спектакля мне говорят, что меня ждет какая-то женщина из публики. Я ненавижу эти встречи с незнакомыми людьми, но тем не менее… Входит пожилая женщина, говорит мне о своих впечатлениях от спектакля. Я ее слушаю вполуха, наконец понимаю, что она из послевоенной эмиграции. Анастасия Борисовна Дубровская, жена какого-то мхатовского актера, игравшего в «Днях Турбиных». Она мне вкратце рассказывает свою историю и говорит: «Я хочу вам подарить вот этот кулон». И дает мне медальон Фаберже с бриллиантиками, на одной стороне которого выгравировано: «XXV лет сценической деятельности. М. М. Блюменталь-Тамариной от друзей и товарищей: Савиной, Варламова, Давыдова, Петровского». Я говорю: «Я никогда не возьму этот медальон!» Она: «Я выполняю предсмертную просьбу моей подруги, жены Всеволода Александровича, сына Блюменталь-Тамариной».

После войны, когда наши войска вошли в Германию, труп Блюменталь-Тамарина нашли в лесу – то ли самоубийство, то ли повесили русские. А жена его, Инна Александровна, урожденная Лощилина, вместе с Дубровской уехала в Америку. Лощилина начинала как балерина, но потом обе они попали в нью-йоркский эмигрантский драматический театр, который просуществовал два года (я вообще заметила, что эмигрантские театры – в Германии, в Париже – существуют только два года. Если, по Станиславскому, обычный театр проходит 20-летний цикл, то эмигрантские живут спрессованно: собирают труппу, вроде бы появляется публика, но через два года они рассыпаются).

Когда Инна Александровна умирала от рака, она сказала: «У меня есть от мужа кое-какие вещи, я хочу, чтобы ты ими распорядилась. И вот этот медальон ты должна подарить русской актрисе, чтобы он вернулся в Россию…» Анастасия Дубровская стала ее душеприказчицей.

Выслушав этот рассказ, я сказала: «Ну, хорошо. Давайте я возьму медальон, с тем чтобы потом передать молодой актрисе или дам наказ своим родственникам – если сама не успею, чтобы была преемственность».

Я спросила, почему она решила передать это именно мне, ведь многие же гастролируют в Америке. Она говорит: «Дело в том, что за год до того вы были здесь на вечере поэзии и вас видела Инна Александровна – она мне тогда сказала вашу фамилию. И когда через год я увидела афишу „Федры“ с вашим именем, я по шла и на всякий случай взяла с собой этот медальон. И вот теперь я с легким сердцем отдаю его вам».

Проходит какое-то время, Анастасия Борисовна присылает мне фотографии Блюменталь-Тамарина в разных ролях и его переписку с Шаляпиным. В свое время я даже хотела писать об этом статью в журнал «Театр», но руки не дошли.