21
Он лежит лицом к ней. Свежая простыня слегка подернулась рябью. Пока она чиста. Они оба чисты и сладко пахнут. Она немного слаще, чем он. Как ни крути, она все же девушка, а, значит, тоже сделана из «Кекса домашнего», что лежит на полках родного супермаркета, но из другого пакета — с большим содержанием сахара. Их лица рядом, ее груди на одной линии с его накаченными грудными мышцами, ее подбородок чуть выдвинут вперед. В поцелуе ее нос легко огибает его нос, ее верхние зубы при столкновении с его эмалью высекают нечаянный, но глубокий звук, пронзительное удивление мутирует в чистейшее «до». Ее глаза открыты и улыбаются точно таким же глазам Джоша, легкие ресницы пляшут в их мощных лучах. Черты в унисон, их общая собственность. Уши, глаза, нос, губы, зубы, язык, лицо одного — водная гладь для другого, зеркальная, мерцающая.
Джош об этом не задумывается, он не может себе позволить думать о том, что делает. Он просто скользит по пути, на который случайно встал. По пути всей живой плоти. Коллективное бессознательное и двадцать пять лет в реальном мире волокут его по накатанной классической дорожке, на которой парень встречает девушку, хотя на личной мостовой Джоша стоял отчетливый знак «Только для мальчиков». Не в пример юному гею-девственнику, впервые пробующему мужчину, Джошу не надо спрашивать, что делать. Джош вырос среди нас. Он видел фильмы, читал книги, спал под телесериалы и анализировал информацию. Он знает, куда это заводит, к чему приводит и как происходит. Как слону на велосипеде, ему не нужно вспоминать то, что, впрочем, ему никогда не давали забыть.
Джош вытягивает руку и дотрагивается до нее — начали. Отправной пункт — ее указательный палец, такой же, как у него. Вверх по руке, по тонкой плоти, бледно-голубым венам, проступающим наружу сквозь кожу оттенка слоновой кости — их общего достояния. Руки, предплечья — прозрачный резервуар общности. Пока все одинаково. Безымянным пальцем левой руки, тем пальцем, что посредством обручального кольца напрямую подсоединяется к сердцу, Джош продолжает исследование. Она молчит, наблюдая. Один, второй палец касаются ее губ, губы раскрываются, выдыхают поцелуй и смыкаются на секунду, слегка закусив подушечку пальца. От губ через подбородок к груди ведет прямая линия. Теперь три пальца и робкая ласка. Джош припоминает, что отстоящий большой палец развился у homo sapiens не для того, чтобы сжимать молоток, но чтобы сжимать руки, груди, член. Она сжимает его в объятии. Для женщины у нее очень длинные пальцы, но они все равно короче, чем у Мартина. Короче и мягче. Мартин может быть образцом изящества, но у Кушлы руки идеального партнера с хромосомами XY. Джош позволяет себе краткий миг рассуждений, замаскированных под логику: это женщина рядом с ним — иная и одновременно такая же. Она выглядит неотличимой от него по цвету и тону. Но она иная. Она похожа на него, но она женщина. Его партнер Мартин не похож на Джоша, но он мужчина. А она похожа на него, но женщина. Такая же и другая. Другой и такой же. Что ж, и на том спасибо. Если взглянуть на происходящее с такой точки зрения, то сейчас он по сути трахает Мартина, разве не так?
Продолжение следует. Ее груди самого сочного среднего размера, упругие и натуральные. Они свешиваются на левый бок, гладкие, они покоятся над тем местом, где нет сердца. Джош опять вспоминает об эволюции и обхватывает груди. Упругой плоти как раз хватает, чтобы наполнить его ладони, ее левая грудь немного полнее правой. Джош удивлен, асимметрии он не ожидал. Левое яичко Мартина чуть больше правого. Опять другое и то же самое. В спальне нежарко, куда жарче меж ее грудями, источник тепла скрыт в складке кожи. Он видит, как вздымаются и опадают ее легкие. Отмечает ее соответствующее обстоятельствам дыхание и на мгновение прислушивается к собственному телу. Но оно молчит. Его сердце ничего ему сегодня не говорит.
Кушла целует его, и он переворачивается на спину, чтобы дать простор поцелуям. Женщина-кошка рыщет по его телу, гибкие члены и острые кровожадные зубы пробуют его на вкус, покусывают его торс, грудь, руки, запястья, плечи, соски, живот, пальцы на ногах, ступни, лодыжки, бедра, член. Она кусает его член. Девичьи зубки остры — их прикосновение болезненно и одновременно нежно, их прикосновение сладостно. И Джош наслаждается, но укусы прекращаются. Теперь она пьет его, поглощает целиком. Если Джош закроет глаза, он спасен. Тогда Кушла станет кем угодно, любым человеком, даже мужчиной.
Джош держит глаза открытыми, он хочет знать, что происходит. Да и что, собственно, происходит? Этот пресловутый акт он может проделать с кем угодно, да и проделывал с кем угодно. Ведь это не тот случай, когда рискуешь своим браком ради минета за десять фунтов. Джош готов, он может сделать это прямо сейчас. Более того, он хочет сделать это прямо сейчас. Только что она лежала рядом, и вот она уже облегает его, словно по мановению волшебной палочки, словно перчатка — вот наиболее подходящая метафора, — и Джош находит, что перчатка впору. Джош и Кушла подходят друг другу, как мистер и миссис, созданные друг для друга.
Многие годы Джош разыскивал потаенную гей-литературу, гей-ТВ, гей-фильмы. Как все ему подобные, как любая группа, меньшинство, клика, элита, он искал то, что рассказывает о нем. Охотился за проблеском искренности, чтобы хоть изредка увидеть себя, свою жизнь, свое дыхание, отраженными на экране. Он ходил на еврейские фильмы, и на гомосексуальные фильмы, а иногда на фильмы, для тех и для других разом; случалось, он даже видел в кино черно-еврейскую гей-пару, словно списанную с него и Мартина. Словно существующую в реальности где-то за пределами его дома. Джош профессионально жаден до кино, он смотрит все. И по крайней мере в одном из каждой сотни фильмов показано событие, с которым остальной мир настолько свыкся, что даже перестал замечать, — его нынешний тайный сексуальный опыт выплескивается одним махом на экран, на раскрашенный в кричащие акриловые цвета целлулоид.
И вот теперь он делает это. Делает то, что видел столько раз, о чем пел столько раз, читал. Все верно: она мягкая, у нее фантастический запах, она меньше него, она сексуальна, и — о как это верно! — она хороша в постели. Все и сразу. Но оказывается, что когда он находится внутри этого пульсирующего совокупления, когда просматривает видеозапись мгновения, ему уже не важно, что рядом с ним именно Кушла. Это обстоятельство избыточно. Джош смотрит на происходящее, и видит лишь парня в постели с девушкой. В следующее мгновение он уже внутри нее, и как же это, черт возьми, легко и приятно. Он внутри нее и это, твою мать, легко и приятно. Их тела смыкаются — самец и самка. Джош въезжает на члене в миф и летит кувырком, через ее зад, через ее сиськи прямиком в капкан. Джош не «нормальный» и никогда им не станет, но в классическом споре между природой и воспитанием редко учитывают тот факт, что петь детские песенки намного легче, когда уже знаешь мотив. Джош вырос среди нас, в нашем плотском мире. Мотив он знает наизусть. И пока он поет в задыхающемся, синкопированном сексом ритме, все просто, все понятно, и нет конфликта, нет драмы. И все, что от него требуется, чтобы оставаться в этой приятной безопасности, — трахать ее. Что он и делает.
Холодным зимним вечером в спальне в Ислингтоне Джоша с головой накрывает сексуальный китч Европы и Америки, и он чувствует себя в нем как рыба в воде.
22
Кушла понимает, что для проведения новой кампании нужны особые методы. Вторжение в мир близнецовой преданности потребует бо́льшего, чем раскаленный жар страсти. Брючный ремень, стягивающий Джоша и Мартина, должен расстегнуться и упасть к ее ногам. Голый секс не разобьет эту любящую пару. И Кушла переходит к стратегии медленного поджаривания. Она обработает семена их отношений с Джошем так, что всходы проклюнутся не раньше, чем после знойного дня, проведенного под жгучим солнцем греха. Она готова подождать. Награда более чем оправдает ее усилия. А пока она очень недурно проводит время. Несмотря на ее стремление разбивать пары, любые пары, Кушла все-таки предпочитает породистый адюльтер, а Джош с Мартином знают толк в постельном белье. В конце концов, принцесса она или нет!
Гетеросексуальная девственность Джоша несомненно принесла Кушле немало очков и заслуженную медаль, увеличивающую грудь не хуже имплантанта. Но главным призом станет сам Джош. Умница Джош известен своим красноречием и убедительностью. Он публично комментирует положение в Европе и отстаивает собственную точку зрения на классическое образование. Кушле еще предстоит узнать, что он любит медленные прогулки и быстрые пробежки, любит быстрый секс в постели и медленный — в ванне, а также Марию Каллас и футбол, когда побеждает «Челси». А еще лучше, когда «Челси» забивает голы под пение Каллас.
Ворованные часы и дневные свидания не только расточают удовольствия, но и согласуются с планами Кушлы, приближая ее к цели. Хитроумные планы Кушлы — эротический сон маньяка от эргономики. Системный подход начинает подмывать здание, построенное Мартином и Джошем. А Мартин — это вам не Салли или Джонатан, он не глуп и не доверчив. И уж во всяком случае, не намерен сдаваться без боя. Мартин не знает точно, что происходит, но ему хватает интуиции, чтобы понимать: утомленность Джоша — не обычное зимнее истощение, вызванное солнечным голоданием. Отстраненность, которую он замечает в Джоше, не излечить неделей вдвоем во Флориде. Мартин достаточно умен, чтобы обнаружить проблему, и любит достаточно сильно, чтобы испугаться. И готов во что бы то ни стало найти причину разлада и уничтожить ее на корню.
В среду Джош прячет от любовника два приятных часа, проведенных в симпатичном отеле неподалеку от Дома радиовещания, прежде чем отправиться за Мартином — тот в очередной раз вещает на Радио-4. Мнение Мартина, передаваемое в эфир, о гаромничности архитектуры на пустырях, его остроумные комментарии по поводу строительных проектов, посвященных Миллениуму, находят живой отклик соотечественников. Примерно в то же самое время идеально спроектированные губы Кушлы в полной гаромнии скользят по грудной клетке Джоша в направлении к живо откликающемуся члену. Второй раз за день. Спустя почти две недели ворованных полудней и краденных часов секс с женщиной все еще остается для Джоша извращением, а потому возбуждает, и настораживает, и манит новизной. Когда его естество повторно и глумливо оттрахано, Джош одевается и заказывает чай. Он оставляет на развороченной постели голую Кушлу утолять остатки голода теплыми булочками, тающим маслом и клубничным джемом. Джош отхлебывает остывшего «лапсан сучонга» из ее чашки, целует губы в крошках и уходит — как раз вовремя: через вращающуюся дверь Дома радиовещания он проходит точно в тот момент, когда Мартина благодарят за выступление.
Мартин уверенно направляется к лифту со стрелочкой «вниз», выходит в фойе и на мгновение утрачивает стать мыслителя, увидев, как Джош приглаживает волосы, убирая с виноватого лба густые темные завитки, которые когда-нибудь выпадут естественным путем. Мартин намерен присутствовать при упадке. Он продирается сквозь толпу курьеров; игнорируя обеспокоенный взгляд любовника и подкопченный вкус его губ; Мартин целует, обнимает Джоша, выводит на улицу, сажает в такси и увозит домой, в их общую постель. А когда Джош, дважды выжатый, засыпает в его объятьях, Мартин вырабатывает тактику нападения — быстрого, эффективного и тщательно замаскированного. Для начала необходимо сорвать покров с притворщика.
Утром в четверг Мартин приступает к делу. Он следует за Джошем в город. Но прежде он трижды за ночь будит его и еще раз рано утром, чтобы заняться сексом. Если сегодняшняя стратегия не сработает, Мартин по крайней мере надеется настолько вымотать Джоша, чтобы тому не хватило энергии для обмана. Он следует за Джошем на деловую встречу в Сохо, затем к парикмахеру на Оулд-Комптон-стрит, где кудрям Джоша искусной рукой придают более выраженную нечесанность, чем задумано природой. Пока Джоша стригут, Мартин жмется к витрине кафе, расположенного по диагонали напротив, согреваясь — ароматом, увы, не насладиться, — полистиреновым капуччино. Джош мотается по удручающе банальным делам в пределах центрального гей-Лондона, Мартин тащится за ним. Наконец Джош пересекает границу и попадает в гетеромир — на северном окончании Оксфорд-стрит. Мартин уже готов сдаться и отправиться домой, когда Джош входит в кафе и широко распахивает объятья, в которые влетает Кушла.
Кушла собирается поцеловать Джоша, утешить его холодные губы своими, покрытыми стойкой помадой и подогретые горячим чаем, но разреженная волна, возникшая на периферии зрения, привлекает ее внимание к человеку на улице. Человеку в теплом пальто и темной шляпе. Человеку страдающему. Человеку, застукавшему ее с Джошем слишком рано, — вопреки всем ее планам. Кушла меняет наклон головы и легко скользит поцелуем, точно кисточкой, по щеке Джоша.
— Улыбнись, обрадуйся встрече и садись.
Джош не понимает. Он почти привык публично целоваться с девушкой при встрече.
— Но почему?..
— Мартин. Он стоит через дорогу. Наблюдает за тобой. За нами.
Джош в ужасе. Как открытое столкновение, так и бегство отпадают, посему ему остается более традиционный человеческий маршрут — немедленная паника.
— Что? Черт. О, черт!
Джош забывает почти весь свой обширный словарный запас, прилив адреналина размывает фразы. Он хочет удовольствий, страсти и вожделения и не хочет сцен. По крайней мере, до тех пор, пока не придумает рисунок для своей роли. Джош испуганно лепечет:
— Он понял, что ты его заметила?
— Сомневаюсь. Хотя возможно.
Кушла знает, чувствует: Мартин еще ничего не понял, но предпочитает не говорить об этом Джошу. Она намеренно умалчивает — пусть застывшее сексуальное томление Джоша оттает, потершись о его чувство вины.
Она уговаривает его не волноваться. Джош неохотно садится, сухожилия и ягодичные мышцы протестуют, когда он заставляет себя опуститься на сиденье. Они заказывают еще чая и пирожных. Когда подходит официантка с подносом, Кушла встает, чтобы помочь ей, проворно оборачивается к окну, ловит взгляд соглядатая и машет — весело, дружелюбно.
— Джош, смотри-ка, Мартин! На улице. Как здорово!
Джош оборачивается в деревянном притворстве, и взмахами рук Мартина зазывают в кафе. Он входит, чувствуя себя не лучше Джоша, но Кушла сглаживает момент, аккуратно проливая чай, и пока все суетятся, вытирая и обсушивая, неловкость улетучивается. За новой порцией чая следует объяснение, зачем Кушле потребовался Джош: хочет попросить его помочь раскрутить новую выставку. Ее беззаботный тон добавляет объяснению правдоподобия, и треугольник формируется — равнобедренный, не равносторонний. Джош медленно выныривает из страха.
Мартину заказывают кофе, Кушле — еще одно пирожное, а Джошу гренки с сыром. У Мартина плохо с аппетитом. Джош не замечает, как съедает весь сыр. Но время идет, чашки осушаются, и треугольник постепенно выравнивается: смех компании слышен в полуподвальной кухне. Кушла изображает закадычную подружку гомосексуалистов, мужчины — влюбленных педиков, познакомившихся в кафе, а солнце тем временем садится за Оксфордской площадью. Мартин играет кудрями Джоша, Джош съедает половину пирожного Кушлы, а Кушла платит по счету за троих. Они расстаются с наигранными улыбками и столь же искренним «надо бы вместе поужинать».
Джош едет домой — предаваться в равной мере угрызениям совести и неутоленной страсти. Он испытывает облегчение, но не понимает, почему: то ли потому что избежал разоблачения, то ли потому что сегодня ему не придется врать. По крайней мере, сексуально.
Мартин успокоился и готов поверить — на сегодняшний вечер — что его подозрения не обоснованы. Он хватается за любую возможность избавиться от сомнений. Мартин от природы — доверчивая душа, он не станет терзать свою инстинктивную веру сверх необходимости. Кроме того, если Джош и встречается с кем-то на стороне, то уж наверняка не с этой женщиной. Мартин немного злился, когда Джош увел у него Кушлу, перспективную подругу, но теперь все забыто. В их совместной жизни ревность к приятелям допустима, выбор друзей может иногда раздражать и даже ранить, но по большому счету не имеет значения. «Она — мой друг, не твой, она из моей тусовки, а ты не лезь». Для Мартина и Джоша игра в личных друзей означает подростковую привязанность, но никак не секс. Друзья нужны для тайных признаний и пожатий рук украдкой, но не для тайных поцелуев и траха украдкой. И сегодня Мартин знает: Джош ему верен.
Кушла наслаждалась обществом обоих, выступая в роли близкой подружки, о которой эта счастливая пара могла только мечтать. Но наслаждаясь, она каждую секунду приближала крах их идиллии. На следующее свидание она непременно захватит пирожные. В компании Мартина и Джоша — в тот длинный серый вечер — она так много смеялась, что почти избавилась от назойливого ощущения, будто за ней кто-то следит. Теперь она точно знает: слежка была. Ощущение стороннего любопытства не почудилось ей. Мартин следил за ними.
И принц.
23
Вуайеристскому глазу принца Дэвида нравится такой секс. Он отличается о того, что принц ожидал увидеть, к чему он привык. Отличается от дворцового соития. Принцу кажется, что он начинает понимать, почему некоторые из здешних людей столь озабочены сексом. Дома оргазм дуэтом — приятная рутина. Оргазм бывает навязанным, но иногда и страстным. В любом случае, нового в нем ничего нет. Благодаря неожиданному, но вполне неизбежному всплеску либерализма половой акт на его родине стал столь естественным, что превратился в обыденность. Дэвид, бледный и прекрасный, видит: то, что происходит между его сестрой и Джошем, куда как далеко от обыденности. Его Императорское Высочество едет на 43-ем автобусе домой, но уже давно проехал свою остановку. Не получается отмечать левым глазом замызганные таблички остановок, когда в правом глазу вовсю идет секс-шоу Кушлы.
К половому воспитанию во дворце применяется взвешенный подход. Даже если мальчик становится мужчиной за один день. В стране Дэвида время — бродячий пир, но меню всегда четко расписано. Обучение начинается в возрасте пяти лет. Поздней весной в компании с наставником совершается прогулка на дальний луг. Юный Дэвид ложится на прохладную траву и оглядывается — неметеный ковер крошечных маргариток; желтые глазки подмигивают на уровне лба принца; соцветия трепещут под нежным бризом, но слоеные лепестки остаются недвижны. Наставник, королевский Ботаник и Пасечник, ложится рядом. По подсказке учителя Дэвид вслушивается в далекое жужжание; постепенно оно становится громче и ближе и накрывает наблюдателей черным облачком, дробясь на сотни отдельных тонов. Маленький мальчик окружен роем королевских медоносных пчел, он беззаботно позволяет им ерошить пушистые волоски на его руках и ногах — пчелы взбираются по нему к истомленным от желания маргариткам. Жадные пчелы высасывают пыльцу из распахнутых цветов, затем разом улетают — медленнее, чем прилетели, их толстые гудящие тельца разбухли от пыльцы. Так принц узнает про пчелок.
Далее, птицы. Дэвиду уже шесть, и он ворует птичьи яйца вместе с Дворцовым Орнитологом. Они залезают на высокие сосны, разглядывают грачиные гнезда и совиные дупла. Наставник осторожно кладет яйцо в карман и спешит по стволу вниз, прежде чем вернутся птицы-родители и бросятся в атаку. Его Высочество пока не поднаторел в лазаньи по деревьям, отчего насыщенность урока только повышается — два предмета разом. Под присмотром учителя Дэвид аккуратно разбивает недозревшее яйцо, обнаруживая внутри наполовину сформировавшегося птенца. Наставник рассказывает о частях тела, жизненном цикле. Принц сосредоточенно кивает, в юной голове тяжким грузом откладываются знания. Разбитое, изученное и изувеченное яйцо оставляют под деревом в качестве здоровой подкормки для лисиц и белок, но только не кошек. Дэвид терпеть не может кошек. Вернувшись во дворец, Его Высочество рисует ульи, птенцов, медовые соты и яйца. Он изучает латынь и современный греческий, и читает Анаис Нин. Теперь он знает о птичках.
После семнадцатого дня рождения и ритуального убийства, Дэвиду вручают ключ от библиотеки и отпускают резвиться на свободе среди миллионов томов. Некоторые книги он уже понимает, а некоторые никогда не поймет. Принц — жадный читатель. К тому времени, когда Дэвид присоединяется к практикующему секс большинству, он уже готов принять вызов. Первый и второй раз он занимается сексом с дворцовой челядью, в третий раз — с лучшей подругой матери, четвертый — с феей Страсти, а пятый — с проезжим коммивояжером. Желание более не загадочно, Его Высочество стал взрослым и отныне знает, что делать.
Таким образом, храбрый принц поразвлекся, попрактиковался и изучил все виды похоти. И все они были легки и приятны, и ни один не представлял даже отдаленной опасности. Вот почему Дэвид, как ни старается, не в силах отвести наблюдающий глаз от сестры и Джоша и сосредоточиться на дороге домой. Во дворце роящиеся пчелы или лазанье по деревьям были абсолютно безопасным занятием. Не отрывая глаза от сестры, Дэвид закуривает новую сигарету и понимает, чего ему не хватает.
24
Он лежит на мне, его тело накрывает мое, шея выгнута дугой, голова нуждается в поддержке и находит ее на моем плече. Там, где его волосы чуть длиннее — на узкой затылочной впадине — они сплетаются с моими. Наши кудри смыкаются, словно бесконечная цепь. Я выбрала идеальные волосы для этого предприятия, они с готовностью путаются с его волосами. Вычесывать колтуны из шевелюры мне помогает его ополаскиватель. Грудь к грудям: цвет идентичен, дымчатый светло-оливковый переходит на моих сосках в темно-розовый, у него — то же самое. Мужские ореолы мельче, что не мешает им идентифицироваться с маскулинностью. Мы почти одно целое. Он чуть шире и немного выше, чем я, но моему телу в самую пору. Из всех ненужных вещей покрывало из мужчины наиболее близко генетическому коду женщины. Он немного свешивается по бокам. Пока. Очень скоро я сделаюсь чуть больше, и, почти не отдавая себе отчета, он соскользнет, упадет, нырнет, утонет во мне.
Дневной секс получает передышку на спасательном плоту — послеполуденном чае. Номера в анонимных дорогих отеля чисты, теплы и услаждают хлопковой белизной. За спинами позолоченных швейцаров Лондон нетерпеливо проталкивается к концу ноября, вывешенные загодя рождественские украшения не сочетаются с ленивым солнцем, садящимся рано, встающим поздно. Выметенные ветром и вымазанные дождем, узкие улицы прячутся от холода в душных магазинах; кафе пышут капуччиновым паром, и молочная влага оседает на окнах. Поездка через весь город, чтобы добраться до Джоша, требует усилий. Но я не жалуюсь, ведь это моя работа. А я очень серьезно отношусь к своим обязанностям. Они хорошо оплачиваются и заслуживают полной отдачи. От моей девичьей башни я еду на метро, в непогоду беру такси. Опасности подземки давно и подробно задокументированы: мужчины, что прижимаются ко мне, злобные женщины — всем я адресую очаровательную улыбку. И удивляясь самим себе, они пятятся назад, уступают мне место, освобождают пространство для моих изящных ножек. Я берегу силы для Джоша и допускаю лишь разумные траты — только, чтобы обеспечить себе дорожный комфорт. В такси не повеселишься, в черной дыре автомобиля ничто не развлечет. Мало того, приходится терпеть неприятное соседство — протухшие разговоры, въевшиеся в продавленное сиденье; никого не волнующий крик, прорывающийся сквозь шума двигателя. Откинувшись на грязную спинку, я осязаю чувственные отпечатки несчастных душ, эти метафизические пятна, в которых мне предлагается выпачкаться. Я сторонюсь чужой тоски насколько возможно. Не желаю разделять их боль и не стремлюсь завоевать их любовь. Я выполняю миссию, а для этого мне нужна ясная голова. И я позаботилась о том, чтобы усилия мои были вознаграждены. Мы стали немножко умнее: мой близнец Джошуа и я. Замышляя наши тайные сходки, мы проявляем особую изобретательность в мелочах. Теперь мы в безопасности.
Мы встречаемся в середине дня, солнце только что вышло на сцену. В эти рано кончающиеся дни солнечное шоу втиснуто между дождем и скупым закатом и длится всего полчаса — Гринвич известен своей прижимистостью. Мы здороваемся, и я иду за ним — на четыре шага позади, с рабским послушанием следуя букве супружеского протокола. Еще одни гранд-отель, швейцар, портье, администратор — все поднаторели в светской тактичности, ибо мы — чертовски приятная пара, мы выглядим богатыми и запросто оплачиваем наши удовольствия. Джошуа регистрирует нас как мистера Имярек и его половину; диккенсовская интонация производит впечатление на клерка. Тягучее путешествие на лифте в номер. Цветы, что сохраняют свежесть не более часа, покидают целлофановую тюрьму. Шторы слишком незаметны, потому задергивать их не имеет смысла. Табличка на дверь — «Не беспокоить»; щелчок замка; табличка смотрит в коридор, не на меня. Ко мне она не имеет отношения.
Джошуа прежде никогда этого не делал — ритуал обмана ему в новинку. Но он быстро освоился с содержимым бара, как и с моими вкусовыми пристрастиями: сначала неторопливо выпить две маленькие бутылочки шампанского; потом игриво съесть шоколадку; далее — поцелуй; затем секс, постель, ванна, душ, телевизор, радио и, если у нас остается в запасе часок, я вызываю гостиничную обслугу. Дары серебряного подноса и полотняной салфетки — белый хлеб, соленое масло и толстые куски отменного свежего окорока. Иногда в придачу — сладкий фруктовый джем. Позже я буду выковыривать зернышки из зубов. Хороший отель предоставляет немало удобств, и я пользуюсь каждым из них, чтобы развратить Джошуа.
Очень скоро новизна становится рутиной, все идет как по маслу. Я забралась ему под кожу, Джош не может насытиться мной, но даже его страсть отмеряется считанными часами. И, разумеется, не обходится без чувства вины. Я твердо заявила, что его угрызения совести меня не касаются. Ему не дозволяется ни упоминать имя Мартина при мне, ни высказывать вслух опасений, что наш обман раскроется. Отчего моя власть только укрепляется. Я не участвую в сговоре, вся закулисная деятельность осуществляется исключительно Джошем. Это он заказывает номер в отеле, назначает место встречи, подгадывает время. Мое присутствие — знак молчаливого согласия. Я лишь следую за ним, угождаю его страсти, устраиваю его счастье так же легко, как мы устраиваемся в гостинице. Я опавший листок, плывущий по реке его желания.
Кроме того, очень важен хронометраж. Поцелуй хронометрирован, секс тоже. Вовремя предложить щепотку кокаина, строго дозированную и беспечно высыпанную в ложбинку между моими ключицами. Вовремя перелить шампанское из моего рта в его; вовремя слизнуть кончиком его жадного языка пенистую струю, свободно текущую меж моих грудей. Вовремя сжать мускулы, искусственно приближая оргазм. Естественные ритмы наших тел не более совместимы, чем у любой другой пары, но я творю единство не медля. Не для нас месяцы и годы ожидания, пока мы сольемся воедино. Я способна раздваиваться; каждую свежую мысль, зародившуюся в его присутствии, вручаю ему, как дань. И вскоре мое воображение становится его фантазиями. Мы образуем симбиоз, Джош потрясен. Запертый в четырех стенах вины, желания, стыда и удивления, он приходит в отчаянный восторг от законченных в два голоса фраз, от нашего клонированного вожделения. Он понимает, что мы ведем себя как пара, идеально настроенная на одну волну. Сродство, для достижения которого ему с Мартином потребовались годы, мы обрели всего за несколько сеансов отборного краденого секса. Он изумлен. Он почитает это чудом. Он видит в этом тайну.
На задворках его сердца не умолкает назойливый голосок, который со временем становится все громче и громче. Нахальный голосок советует чистосердечно во всем признаться, а потом загладить свою вину. Вечный Жид на исповеди у еретика-католика — это не совсем то, что я имела в виду. По крайней мере, не сейчас. Примирение — наименее подходящее таинство из предложенного ассортимента, я всегда предпочитала последние ритуалы.
К тому же, у нас еще есть время, прежде чем наступит черед дознанию и изгнанию. Я пока не насытилась. За исповедью неукоснительно следует отпущение грехов — как апофеоз прощения. А так не годится. Не для того я затеяла все это, потратила столько сил. Не для того сублимировала свою личность, чтобы какая-то пара, пережив горькую измену, сплотилась еще крепче и ограбила меня, лишив заслуженной награды. Какой смысл выкладываться, если моя щедрость не раздавит их в лепешку? Последовательность — первейшее мое достоинство.
Мы снова трахаемся. Очень скоро я добьюсь своего.
25
Дэвид ждет. Собирает информацию, сличает доказательства. Ожидание третьей части займет столько времени, сколько займет. Он не может поторопить сестру, да и — с тех пор, как ему открылся Лондон, — не хочет. Он примет все необходимые меры, чтобы следить за ней, а пока суть да дело, он тоже намерен пожить в свое удовольствие. Принц спит до полудня, затем — поскольку даже самый утонченный эстет должен иногда питаться — осеняет своим присутствием ресторан, всякий раз иной. Дэвид радуется, что в зимнем городе хватает теплых уголков, где можно укрыться, покурить и просто поглазеть на мир, пока не померкнет дневной свет, мелькнув кроваво-красным заревом за утепленными витринами. Дэвиду нравится глазеть. Там, в дворцовом городе, смотреть не на что, право, не на что. Солнце светит непрерывно, луна всегда голубая, птицы поют, и все кругом прекрасно. Дворцовый мир безусловно прекрасен. Но Дэвид обнаружил, что совершенство не обязательно гарантирует качественные вечерние развлечения.
Он выходит из дома, впереди еще один рабочий день. Принц понимает, что слегка кривит душой — он гуляет, а не работает. Бродит по Лондону, а когда ноги устают биться о щербатую мостовую, залезает на крышу автобуса, предусмотрительно выбирая опытных вожатых, тех, что умеют плавно огибать острые углы. Вечерний туман увлажняет его идеально взбитую челку. Он ест фалафель на Сент-Мартин-лейн, и китайские кокосовые булочки на Литтл-Ньюпорт-стрит, и терпеливо едет по верху домой, где его ждут ямайские пирожки и крепкое пиво. Он жадно разглядывает разномастных зазывал и еле плетущихся бродяг; день проносится стремительно — мысленной видеозаписью, включенной на ускоренный просмотр. Дэвид счастлив. Он притворяется, будто у него отпуск. Обманывает себя. Если принцессе — представительнице матриархальной линии — позволено иногда создавать собственные правила, принц всегда следует установленным законам. А если и не всегда, то в конечном счете.
Когда Дэвид возвращается домой, автоответчик портит ему настроение, слепящий красный огонек мигает с укором. Сообщения из дворца. Король желает знать, почему его единственного сына не было сегодня утром в Счетной палате. Король всегда был немножко рассеянным, но с тех пор, как изобрели новую монетарную систему, дела в палате пошли их рук вон. Даже самое соленое масло на бутерброде не может утешить короля. Он ворчит, хнычет и в раздражении бросает трубку.
Ее Величество лучше владеет собой.
— Дорогой, это мама. Я. Королева. Послушай, милый, дело в том, что мы не очень понимаем, как там у тебя подвигаются дела. Из отчетов, которые ты прислал, видно, что пока сделано не очень много. Тобой сделано, я хочу сказать. Очевидно, наш женский генетический код отличается большей шустростью, если можно так выразиться. Теперь мне понятно, что ответственность за происходящее в основном лежит на ней, но не мог бы ты ускорить события? Продумай об этом, ладно? Вот и умничка. Не то, чтобы я жалуюсь, Дэйви, но время идет, а мы не становимся моложе. То есть, строго говоря, это не совсем верно, с тех пор, как изобрели динамику возрастной инверсии… но о-хо-хо, ты понимаешь, что я имею в виду. И ужасно хочется, чтобы ты успел на бал, вы оба. Если это в принципе возможно… а если нет… знаешь, мы придумали еще один план, который тебя, возможно, заинтересует…
Автоответчик пикнул, Ее Величество израсходовала положенные две минуты; у техники нет никакого уважения к правам помазанников божьих. Опять двойной сигнал. И снова королева:
— Хм-м, так о чем же я?.. А, точно! Так вот, как я уже сказала, хочу, чтобы вы оба вернулись к балу, но… хм… как бы половчее выразиться? Если ты приедешь один, тоже неплохо. Видишь ли, у нас будет еще один ребенок. Еще одна маленькая принцесса, как мы полагаем. Разве это не чудесно? В свое время я намеревалась родить целую дюжину, но папа сказал, что тогда мы разоримся на бальных туфельках, да и к тому же в последнее время ощущается нехватка приличных принцев… Словом, коли ее нельзя вернуть домой, мы не станем расстраиваться. Что хорошего в том, если по дворцу будут бегать сразу две принцессы? Папарацци нам покоя не дадут, они просто поселятся на дворцовой лужайке. И, честно говоря, я начинаю подозревать, что она зарится на мою должность, а так не годится, правда? Посему, Дэйви, милый, сделай, что в твоих силах, чтобы ускорить процесс, а потом закругляйся. Прежде, чем она примется за номер три. И ты ведь не забудешь привезти ее сердце? Знаю, милый, это ужасно архаично, но мы должны блюсти традиции, да и публика любит, когда предъявляют доказательства. И кроме того, в нашей стране есть место только для одной королевы сердец, верно? Мне надо бежать, малыш, крепко тебя целую.
Дэвид перематывает и стирает сообщения. Он смущен. Он всегда полагал, что у его сестры нет сердца. Эту историю ему рассказывали с раннего детства, она известна всем. Принц торопливо набирает номер дворца. Протокол требует, чтобы он осведомился о здоровье всех четырех покойных бабушек и дедушек, о половой жизни матери, банковском счете отца и полностью проигнорировал беременность королевы. Получив положительные ответы на все вежливые вопросы, он наконец спрашивает о сердце.
Ее Величество смеется:
— Нет, дорогой, ты совершенно прав. Пока у нее ничего нет. Но будет, я полагаю.
— Так было предсказано?
— Не совсем. Я вчера гадала на внутренностях. Мы казнили одного молодого человека.
— За что?
— Он разбил футбольным мячом окно во дворце. Всюду осколки. Кошмар.
— Но, мама, это несправедливо.
— Потом мы вернули ему жизнь, милый, не будь таким неженкой. Нам с папой надо было позарез знать, какая будет погода сегодня. Мы собирались на пикник. А поскольку Его Величество отказался от кофеина, чайных листьев для гадания в запасе не осталось.
— И сейчас светит солнце?
— Нет. Льет и льет, как при недержании. Наверное, я перепутала восходящую толстую кишку с нисходящей. Между прочим, у парня был жутко распухший аппендикс. Мы его удалили, чтобы в будущем он его не беспокоил. Это предзнаменование, поверь мне. Так утверждает фея Здоровья. У твоей сестры отрастет сердце. Не удивлюсь, если уже к концу года. Не волнуйся, оно будет не слишком большим. При желании ты сможешь удалить его маникюрными ножницами. Мне надо бежать, милый. Папа приготовил ланч.
— А что вы едите?
— Мед, дорогой. Хлеб с медом. Никаких новшеств, мы не изменяем нашим добрым обычаям. Ты ведь не забудешь про сердце, да? Пока, малыш!
Дэвид кладет трубку и медленно встает, оглядывая свою маленькую квартирку. Теплое солнце закатилось. В комнате темно, если не считать оранжевого света, льющегося с улицы. Нож, каким пользуются дровосеки, лежит на столе, блестящее лезвие холодно охрится. Принц вздыхает и легко проводит пальцем по острой кромке. Пора приниматься за работу.
На другом краю города, на западной его оконечности, послеполуденное солнце задерживается на несколько лишних секунд, ложась темно-красными полосами на плечи Джоша. Три минуты спустя светило бледнеет до темно-розового оттенка и выходит на сцену в Южном полушарии, сдавая ночь на попечение грязно-мутным уличным огням. Кушла обнимает спящего Джоша, мягкие простыни разогреты сексом и сном. Через пять минут она встанет и начнет все сначала, но пока она лежит, собираясь с силами, пусть накатившая волной тьма восполнит ее сексуальную энергию. На улице велокурьеры лавируют между такси, машины с визгом тормозят, некстати провоцируя у пассажиров рвотные позывы, и сбиваются в пробку на спуске к супермаркету «Селфриджес». Лежа на кровати в начале Оксфорд-стрит, Кушла слышит, как Лондон закрывается, отправляясь развлекаться рано наступившим вечером; гудение машин приглушено двойными рамами и толстым синим бархатом. Кушле мерещится странный звук, будто открывается какая-то дверца.
Она лежит в обнимку с Джошем, окружая его спящее тело прежде ей неведомым теплом. Уютно, но и опасно одновременно. В темнеющей комнате его грудь вздымается и опадает, Кушла неловко баюкает Джоша — неумелость ей внове и лучше ее не замечать. Джош лежит справа от нее, а под ее левой грудью ощущается еле заметное шевеление, в животе — щекотный трепет. Мерное дыхание Джоша перекрывает этот легкий шум. Кушла крепче обнимает его.
В сумрачном свете Кушла догадывается, что все вот-вот прояснится, толкование поставлено на паузу, и стоит повернуть голову, как глаза наткнутся на призрачный экран с разгадкой.
Не веря себе, Кушла улавливает послевкусие страха и закрывает глаза, защищаясь. Она будит Джоша, вслепую целует его и овладевает им, с силой запихивая его в себя. Вбирает его в себя до тех пор, пока не остается места для неожиданностей, для нежелательных последствий — тех, что она не в состоянии контролировать. Кушла может отмахнуться от собственных сантиментов, но она прекрасно различает привкус страха на кончике языка и знает, как с этим бороться.
Их двое — брат и сестра, но заняты они одним делом. Результат будет зависеть от того, кто окажется проворнее. С другой стороны, сердечные дела — всегда лотерея.
26
Джош делает следующий шаг. Он устал от вранья, но забыл, как говорят правду. Он почти не разговаривает с Кушлой — они проводят время, насыщаясь, — и не знает, что она думает о будущем.
К удивлению Джоша, Мартин хватается за это предложение:
— Да, дорогой, конечно, ты прав. Отличная идея.
Мартин остро чувствует свою уязвимость. Он бы и предложение провести воскресенье на барахолке счел отличной идеей, если бы оно сорвалось с лживых уст Джоша. Мартин еще крепче придавливает виной любовника, наваливая сверху свой суетливый страх.
— Лондон в ноябре отвратителен. Серый, мерзкий. Ты, конечно, прав. Нам надо отдохнуть. Куда поедем? Я отвезу тебя в тепло, к морю. Например, в Таиланд. Ты не против Таиланда? Да? Отлично. Пхукет, целый день на солнце, ты будешь спать в гамаке. А я могу работать где угодно, возьму с собой ноутбук. Заказать билеты? Ты согласен? Так мне заняться поездкой?
Мартин всем телом умоляет Джоша согласиться. Его желудок напрягся в ожидании ответного удара. Джош вертит в руках нож и вилку, хватается за бокал и проливает вино. Официант проворно вытирает лужу и еще проворнее подливает белое «фюме», усердствуя ради больших чаевых. Эти педики суют пяти— и десятифунтовые бумажки, не глядя, лишь бы их вызволили из беды. По крайней мере, так считает официант. А хрустящие двадцатки они приберегают для услад — сыпят кокаин почем зря на деликатные нервные окончания и мозговые клетки, которые не восстанавливаются. Официант уходит. Джош не смотрит на Мартина. Он уставился в тарелку, тыча вилкой в скользки бобы.
— Собственно, я не имел в виду нас обоих, — делает он второй заход. — Тебя и меня. Я говорил об отдыхе. То есть, мне нужен отдых. От нас.
Поделиться книгой: