Школа наемников

Целиться было неудобно, но все-таки Артур взял на мушку косматую башку кетчера и выстрелил. Тот захри­пел и рухнул. Омеговец, раскачиваясь из стороны в сто­рону, бросился за бронированный грузовик и открыл пальбу из укрытия. Командира, поваленного мутантом, Артур не видел. Он разрядил пистолет в тварь, мутант бросил жертву, развернулся и кинулся на обидчика. На­жать на спуск! Щелк, щелк — патроны кончились. Ар­тур отшвырнул пистолет, схватил кусок арматуры, со всей силы саданул тварь под челюсть. Любой человек уже упал бы на спину, но мутант лишь закинул голову, покачнулся, загребая воздух ручищами. Этого Артуру хватило, он примерился и с размаху ударил снизу вверх под нос. Брызнула кровь, мутант булькнул, закатил гла­за и рухнул.

Омеговский командир уже очухался, перекатился к покрышкам и палил оттуда. Со стороны холмов в обла­ке пыли неслись сендеры. Пришел в движение танкер, заворочал гусеницами, развернул башню. Пушка, дернув­шись, плюнула огнем. На одном из сендеров полыхнули топливные баки. Некоторое время он еще катился с хол­ма, волоча за собой черный шлейф дыма, потом ткнул­ся острым носом в пригорок. Кетчеры развернулись и понеслись прочь.

Из танкера вылез боец с черной трубой, вскинул ее на плечо. Хлопок — и сторожевая башня разлетелась на куски, на перекладине повис горящий труп. Странные эти кетчеры — дохнут, а оружие не выпускают.

Вскоре всех наркоманов перебили. Или уцелевшие решили, что разумнее затаиться. Артур знал: на свал­ках великое множество мест, где можно спрятаться. Обернулся — пленники разбежались, остался только Ломако. Вскоре спохватились и омеговцы. Пошатыва­ясь, подошел командир. Всетаки здорово мутант его помял. По правой руке бежала кровь, капала с опущен­ного автомата.

— Спасибо, — сказал офицер Артуру, — теперь отдай пистолет.

К свалке уже бежали двое автоматчиков. Артур протянул оружие, командир осмотрел пистолет и вы­бросил.

— Ты отличный боец. Обещаю за...

Хлопок — и офицер падает, хватаясь за прострелен­ное горло. Вихрем налетели солдаты, повалили Артура, в затылок ткнулся автоматный ствол.

— Это не он стрелял, это оттуда! — завопил кто-то из омеговцев.

Мимо Артура протопали ноги в ботинках. Вдалеке захрипели, ойкнули. Ствол убрали, и Артур увидел, как двое в черном тащат подстреленного кетчера, тот об­мяк и не сопротивлялся.

— Беру командование на себя, — подоспел омеговец, спрятавшийся за грузовиком. — Пленных найти, это­го, — кивнул он на бандита, — растянуть на кузове. Пусть подыхает медленно.

Не успел Артур обдумать свое положение, как нашли Шкета и охранника из поселка, пригнали пинками. Жбан прикрывал разбитые губы. На Артура никто не обращал внимания. Улыбнувшись, удача повернулась за­дом. Если бы командир выжил, Артура точно взяли бы в наемники, послужил бы сезон-другой, а потом вернул­ся за Никой и пристрелил Романа (при мысли о нем сжались кулаки). Теперь же... бежать надо было. Артур прекрасно понимал, что их в Омеге никто с распрос­тертыми объятиями не ждет.

— Где бородатый? — спросил сержант, взявший на се­бя командование.

— Как в разлом провалился, — доложил другой оме­говец.

— И мутант с ним. Пусть остается. Он нам жизнь спас. Забираем груз и уезжаем.

Дико орал кетчер: его веревками растягивали на рас­каленном кузове. И правда, омеговцы слово держат. И командир сдержал бы, если б не эта тварь.

И снова тряска, душный кузов да плюс вопли поджа­риваемого кетчера. Сперва он орал и бранился, потом на некоторое время смолк и дурным голосом затянул песни вольной Пустоши. Вечером омеговцы останови­лись и выбросили труп.

Глава 4

ПЕРВОЕ ИСПЫТАНИЕ

После Бунта Офицеров, произошедшего в 170 го­ду от Погибели, власть в Цитадели перестала быть преемственной. Теперь звание генерала может быть присвоено любому офицеру, имеющему выдающиеся воинские достижения и работающему на благо обще­го дела. Звание офицера отныне присваивается лишь курсантам, прошедшим специальный курс теоретиче­ской и практической подготовки. Пехота пополняет^ ся рядовыми из числа так называемых диких — оби­тателей Пустоши.

История Пустоши. Цитадель. Шестой курс

В

бив в курсантские головы все необходимые зна­ния, в последние дни «научники» сбавили темп. В аудитории было невыносимо — душно, жарко, и жара давила, давила, голова сама собой клонилась к столу... Леке дернулся и открыл глаза. Мастер-наставник по гео­графии прервал речь, окинул аудиторию задумчивым взглядом:

— Сегодня наше с вами последнее занятие, курсан­ты, но, надеюсь, не последняя встреча. Поверьте, гео­графия и картография важны для будущего офицера не меньше, чем боевые искусства...

Мастер-наставник еще долго нес проникновенную чушь, а Леке таращился в окно, где подпирали небосвод изъеденные эрозией скалы. «Дурень, — сказал он се­бе, — учеба кончилась, твоя жизнь меняется». Но ниче­го не почувствовал, ни предвкушения, ни ожидания, только какой-то отблеск неизбежности лежал на всем — на полу, стенах, столах аудитории, лицах товарищей.

— Можете быть свободны, — закончил мастер.

Курсанты поднимались, подходили к наставнику, благодарили его. Леке обогнул толпу, выскользнул из корпуса. До обеда есть немного времени, можно не спе­ша пройти к столовой, избегая суеты, разговоров. Леке сделал несколько шагов, и его «накрыло».

Все стало другим, непривычным. Впервые за несколь­ко сезонов он смотрел на Цитадель Омегу глазами но­вичка, вбирал детали, замечал давным-давно известное. До Погибели Древние здесь добывали бут, подъезжали эти, как их... ло-ко-мо-ти-вы с вагонами. Прямо на рас­крошенной скале стоит ржавый бурильный механизм, от него тянется железяка, похожая на распиленную по­полам трубу. По ней камень ссыпался вниз. Сейчас же ее приспособили под водопровод: в сезон дождей она собирает воду в подземные резервуары. Вагоны тоже со­хранились. Часть из них попилили на металл, из кото­рого делали танкеры, а часть перевернули и устроили склады. Как памятник прошлому, под покореженными временем опорами гнил поезд на остатках рельс.

К Цитадели, окруженной скалами со всех сторон, подъехать можно было лишь по оврагу. Поначалу горы давили на Лекса, видевшего раньше только невысокие холмы. Нависали, прижимали к земле, грозя растереть, расплющить... Недели через две он привык. В сезон дождей за вершины цеплялись пузатые облака, и влаж­ные скалы темнели, потом приобретали свой обычный желтовато-оранжевый цвет.

Тянулись ряды сложенных из бута зданий — длин­ных, низких, с плоскими металлическими крышами. Над казармами возвышалась черепичная кровля трех­этажного штаба. Одного взгляда достаточно, чтобы по­нять — вот сердце и мозг Цитадели! Небольшой балкон­чик подпирают колонны, окна не квадратные — ароч­ные. По обе стороны бетонной дорожки, ведущей к штабу, — клумбы с кактусами. Под козырьком колыха­лось знамя Цитадели — красное с золотой подковой.

Территория Омеги была поделена на квадраты до­статочно широкими улицами, где запросто могли разъ­ехаться два грузовика. Леке шагал к столовой своего, учебного, сектора мимо казарм, лазарета, склада, мас­терской.

Если смотреть от центральных ворот, то слева будет учебка со своей полосой препятствий, справа — казармы наемников, прямо — центральный плац, штаб, за ним — дома офицеров, а еще глубже, где старое депо, — произ­водственный комплекс. За стеной жмутся друг к другу ла­чуги снабженцев, уборщиков, торговцев и прочей обслу­ги из диких. Ущелье велико и глубоко, его будто проруби­ли мечом, скалы выглядят неприступными, но на самом деле там есть и дороги, и туннели, и шахты.

Сейчас солнце почти в зените, но уже после обеда горы закроют Омегу от палящего зноя, и полегчает. На улицах появятся собранные, спешащие по делам офи­церы и наемники, получившие увольнительную.

Впереди грянули слаженные выстрелы: там шла тре­нировка. Леке замедлил шаг.

Основные цвета Цитадели — бежевый, серый, бе­лый. И только скалы — темные, красноватые в отблес­ках солнца. У Омеги свой запах, ставший родным. За восемь сезонов Леке из мальчишки превратился в муж­чину, а Омега осталась неизменной и так же пахнет на­гретым камнем, металлом, порохом.

Иногда Лексу думалось, что Омега вечна. В том, что она будет всегда, он не сомневался.

— Леке! — рявкнули над ухом. — Бегом давай, тебя Ан­дреас ждет!

Отвлеченные мысли вылетели из головы, Леке вспомнил о неминуемом наказании и кинулся в штаб

учебного корпуса к командиру-наставнику.

* * *

Это было не обычное вечернее построение. Послед­нее. Шепотом произнесенное слово облетало ряд кур­сантов снова и снова. Последнее перед выпускными испытаниями и получением первого офицерского звания. Плац опустел, куда-то подевались младшие кур­санты, выпускники привычно заняли свое место справа.

Юноши замерли, глядя в белесое небо.

У Лекса невыносимо зудели ладони: Андреас смило­стивился, отправил отбывать наказание на кухню, где вредный повар заставил драить песком котлы.

Перед строем стояли командир-наставник и сам ге­нерал, снова, второй раз за день.

Отзвучали приветствия, но высшие офицеры не то­ропились что-либо говорить. И даже не осматривали строй придирчиво, выискивая оплошавших. Леке осме­лился взглянуть на Бохана — генерал думал о чемто сво­ем, немного грустном.

— Курсанты, — начал наконец Андреас. — С завтраш­него утра для вас начнутся выпускные испытания. Все мы хорошо поработали, готовясь к ним. После испыта­ний, которые, я верю, вы с честью выдержите, вы ста­нете полноправными членами нашей семьи, полно­правными младшими офицерами Омеги.

Леке покосился вправо. Гай был рядом, бледный, осу­нувшийся, но бодрый. Лекарь сказал — перегрелся, пе­ренервничал. Бывает. Это не помешает испытаниям.

— Все восемь сезонов я был рядом с вами, — голос Андреаса дрогнул, будто бесчувственный и строгий ко- мандир-наставник еще не утратил способности сопере­живать, — я вложил в вас, курсанты, все свои знания и умения. Отныне у вас будут другие наставники, но по­мните — я никогда не бросаю своих выпускников, мно­гие приходят ко мне за советом, даже став старше ме­ня по званию. И я помогаю, курсанты, как помогал вам все эти сезоны, помогал превратиться из деревенских мальчишек в мужчин, воинов Омеги.

— Командиру Андреасу — ура!!! — завопил кто-то.

И полтора десятка глоток подхватили: «Уррррааааа!»

Леке вспомнил, как впервые слышал такое же раска­тистое «уррра!» — тот выпуск давным-давно покинул Омегу.

Командир-наставник растрогался или сделал вид, что растрогался, махнул рукой.

Генерал Бохан удовлетворенно кивнул.

— Сегодня, — очень тихо сказал он, и на плацу воца­рилась абсолютная тишина, — Омега прощается с вами, курсанты. Чтобы приветствовать действительных офи­церов. Испытания будут нелегкими, воины Омеги ни­когда не боялись трудностей. Завтра утром вы поступа­ете в распоряжение комиссии. Но сегодня я хочу задать один вопрос...

Лекса пробрал озноб.

— Если кто-то желает отказаться от испытания, пусть скажет сейчас. По его желанию он будет беспрепятст­венно выпущен из замка Омега или же станет держать испытание на звание рядового наемника наравне с дру­гими соискателями, не обучавшимися в цитадели Оме­га. Есть ли желающие?

«Еще спросил бы: есть ли среди вас трусы? — с не­удовольствием подумал Леке, сжимая кулаки. — Кто от­казался от испытаний, не достоин зваться мужчиной!»

— Говорите сейчас, потом у вас не будет такой воз­можности. Если сомневаетесь в своих силах — лучше быть живым наемником, чем мертвецом. Говорите!

Вздрогнул рядом Гай. Леке не выдержал — обернул­ся. Неужели он решился? Нет, Гай молчал. Молчали и остальные товарищи. Молчал, вглядываясь в их лица, командир-наставник Андреас. Наконец генерал Бохан улыбнулся и кивнул.

— Генералу Бохану... — крикун закашлялся, и за него продолжил другой:

— Генералу Бохану — ура!!!

И снова громовое «ура!» пронеслось над плацем.

* * *

— Спишь?

Еще не рассвело. Леке рывком сел на койке — кого, некроз ему в печень, принесло перед рассветом?

— Прости, — извинилась темнота голосом Гая. Зашур­шал тюфяк, друг подвинулся ближе к Лексу.

— Что тебе? — вздохнул Леке.

— Тогда, на вечернем построении... ты не хотел от­казаться от испытаний, а, Леке?

— И в мыслях не было. Я не трус. И не хочу уходить из Омеги, а уж с дикими плечом к плечу воевать — по­следнее дело.

Гай засопел. Что-то его тревожило, и Леке не знал, как подтолкнуть друга к откровенности.

— Ты считаешь всех отказавшихся трусами?

По интонации, с которой Гай это спросил, Леке по­нял, как надо отвечать.

— Нет, разное в жизни бывает, но...

— Тихо вы! — шикнул со своей кровати Кир. — Дай­те поспать. В сортир топайте.

Гай и Леке вышли из спальни. Пол в туалете холо­дил босые ступни, тусклая лампочка слепила после тем­ноты спальни. Леке присел на край унитаза. Гай опер­ся спиной о раковину; он был бледнее обычного, узкое лицо удлинилось еще больше, тонкий нос с горбинкой выступил. Помолчали. Из крана капала вода, и больше никаких звуков.

— Выкладывай, — наконец нашел нужное слово Леке.

Гай мялся и страдал.

— Я хотел отказаться, — прошептал он. — Я боюсь не справиться. Знаешь, что бывает с теми, кто завалил ис­пытание?

— Не знаю, — пожал плечами Леке, — наверное, то­же в наемники, к диким. Или выгоняют... Это же по­зор — завалить...

Гай рассмеялся. Раньше Леке не слышал такого сме­ха — будто мутант заскрипел.

— Ну ты даешь! Это не позор, Леке, это смерть.

— Во время испытания, конечно, можно погиб­нуть, но...

От смеха Гай согнулся пополам, а когда распрямил­ся, по его лицу текли слезы. Леке испугался, совсем как в детстве, когда отчим решил отдать пасынка в Омегу, а мамка заплакала. Лексу хотелось стать военным, ведь быть офицером почетно! Но мамка плакала, будто зна­ла чтото очень страшное, мальчишке неизвестное.

— Убьют. Провалившихся — убьют. — Гай тихонько всхлипнул. — Ты понимаешь?! Если я не справлюсь — всё, меня убьют!

— Да погоди. С чего ты взял?

— И ты завтра узнаешь. А мне выпускник прошлогод­ний рассказал. Онто прошел, а вот друг его — нет, там остался. На Полигоне. Понимаешь? Это был последний шанс выжить, не рисковать своей шкурой... А я... Я представил, как выхожу из строя, вы все смотрите, Бохан, Андреас смотрят, и все знают: я — трус, мне жизнь дороже чести... Понимаешь?!

— Тихо ты. Разбудишь всех. Понимаю. Но ты не трус, ты же не вышел...

— Я даже выйти и сказать струсил, — тихо, но очень четко сказал Гай.

Леке задумался над словами друга. Наговаривает он на себя. Во-первых, не выдержать испытание — это из сказок, зря, что ли, столько сезонов тренировались. Правда, Гай расклеился, приболел, но завтра лекарь всех осмотрит, и для больных испытание отложат, все честно. Во-вторых, про убийство — ерунда полная. Мы же все — семья. Отец может выгнать сына из дома, но не будет в него стрелять.

Гай следил за Лексом с настороженным любопытст­вом. Подошел поближе, на корточки присел, в глаза за­глянул:

— Ты думаешь, так не бывает? Ты действительно ве­ришь в справедливость? Ты готов убивать и умереть за Омегу?

— Конечно, готов. И ты готов. И нечего мне здесь... Нечего меня провоцировать. Мы друзья, Гай, ты мне друг. Не заставляй о тебе плохо думать. Если трусишь, — Леке улыбнулся криво, как всегда, — топай к Андреасу и признайся. Будь мужчиной.

Гай отшатнулся, потерял равновесие, сел на пол. Ли­цо его переменилось: теперь он смотрел с ненавистью, и Леке подумал, что, хоть мозги Гаю и вправил, друга потерял.

— Ладно, — пробормотал Гай, — ладно, Леке. Проеха­ли. Забудь. Пойдем спать, завтра важный день.

Н= * *

В коридоре одноэтажного здания — лазарета — к лека­рю выстроилась очередь. Хома выглядывал из кабине­та, истошно вопил: «Следующий!», и курсанты по одно­му заходили на осмотр. Леке не видел Гая с завтрака, построение отменили и выпускников отправили сюда. Неужели Гай все-таки признался Андреасу в трусости и уже собирает вещи, сдает форму, а может, и выходит из ворот Омеги?! И ведь даже не простился...

Других судьба Гая не интересовала: в очереди обсуж­дали предстоящее испытание, делились слухами и пред­положениями. О смерти в случае неудачи никто не го­ворил.

— Следующий!