Дот

— Мне трудно поддерживать эту тему, папа; я пока не думал об этом. Но при чем здесь мои жалкие способности?

— Я не называл их жалкими, сынок, — сказал старший Ортнер. — Они не развиты — это очевидно. И как с ними быть — тебе выбирать. Но этот выбор определит твою судьбу.

— Каким образом?

— Видишь ли, поход, задуманный Гитлером, вынудит поставить под ружье всю нацию. Всех без исключения. Независимо от возраста, пола и талантов. Поэтому — если б у тебя был несомненный дар — я бы посоветовал тебе прямо сейчас, не мешкая, не выжидая, как развернутся события, — перебраться в какую-нибудь страну, которая точно не будет участвовать в предстоящей войне. Например — в Швейцарию или Швецию. Для воплощения себя. Но то, во что можешь воплотиться ты, вряд ли кому-нибудь покажется интересным. Даже тебе самому — ведь у тебя хороший вкус. Тебе это быстро обрыднет, ты разочаруешься, а разочарование в себе — слишком большая плата за любопытство.

Он задумался, затем быстро взглянул на сына.

— В случае эмиграции есть и компромиссный вариант…

Он опять сделал паузу, но теперь глядел прямо в глаза Иоахиму.

— Говори, говори…

Младший Ортнер не подал виду, но внутренне собрался. Ведь ясно же, что предстоит испытание.

— Можно эмигрировать не с какой-то высокой целью, а просто для того, чтобы спастись. Выжить. Я тебя пойму и помогу. Например, ты мог бы преподавать — у тебя для этого великолепные данные. Ты мог бы…

— Нет, — перебил Иоахим отца. — Исключается.

— То есть?

— Я никуда не поеду. Во всех вариантах.

Старший Ортнер вздохнул с облегчением.

— Спасибо, — сказал он.

Он встал из кресла; чуть хромая, прошелся по кабинету. Ему было хорошо.

— Я надеялся на такой ответ. И приготовил предложение.

Иоахим кивнул. Именно эти слова он ждал с первой минуты разговора. Правда, и по поводу таланта у отца получилось красиво, хотя лучше бы он этого не говорил. Видимо, это было необходимо отцу, чтобы освободиться, выплеснуть наболевшее.

Старший Ортнер остановился перед сыном.

— Поскольку, сынок, армии тебе не избежать, я предлагаю перехватить инициативу — пойти навстречу обстоятельствам. Видишь ли, генералы погибают куда реже, чем нижние чины; и даже старшие офицеры, по сравнению с младшими, имеют в сотни раз больше шансов выжить. Если до главных событий ты успеешь сделать военную карьеру…

Вот оно, ключевое слово: карьера.

Иоахим Ортнер был достаточно умен, чтобы не портить свое внутреннее зрение очками со светофильтрами. Жизнь он воспринимал такой, какова она есть. Он не возмущался ее грубостью и цинизмом, потому что рядом сосуществовали и нежность, и чистота. Его не травмировало предательство, потому что этот же человек в других обстоятельствах мог быть преданным. Все есть во всем. В каждом. И во мне тоже, думал он. Когда-то он пережил, как легкий насморк, романтическую пору. Эталон своего поведения (воздействие мамы) он лепил из идеалов. Но в любом эталоне тесно, а уж в романтическом — как в рыцарских доспехах — ни свободно вздохнуть, ни повернуться, и мир через зрительную щель шлема виден урезанным, оскопленным, лишенным вариантов. Потому этот эталон — чтобы не мешал нормально жить — пришлось засунуть подальше, на чердак, рядом с корзиной, в которую свалены детские игрушки. Сейчас уже трудно представить, как можно было этим жить, но ведь это было!..

Карьера…

Жесткое слово. Зато честное и чистое, без шелухи. Карьера не может быть смыслом жизни, ее целью, ее хребтом; это всего лишь курс через жизнь. Уж я постараюсь, подумал Иоахим Ортнер, чтобы этот курс, эта кость не стала моей единственной пищей. Я пришел в этот мир не для обгладывания костей, а чтобы наслаждаться плотью жизни.

Еще он подумал: как жаль, что я не могу вспомнить, что именно говорил д'Артаньян-отец уезжающему в Париж на поиски счастья сыну. Нечто эдакое: не обнажай без нужды шпагу… служи королеве (или все же королю?)… что-то про честь… И ни слова — вот уж это я помню точно — о служении Франции… Конечно, в ту пору государственность только складывалась, служили не родине (родиной была не страна, а то место, где родился), а сюзерену. И все же: как это замечательно, что люди воспринимали себя не песчинкой на огромном пляже, а самостью, у которой свой путь, которая напрямую общается с Богом, выясняет отношения с ним, и не очень-то принимает к сердцу недовольство соседних песчинок, о которые приходится тереться!.. Спасибо, отец, что ты ни разу при мне не произнес слово «родина». Впрочем, и слова «честь» я от тебя никогда не слышал, хотя уж ты-то всегда был человеком чести…

Замысел Ортнера-старшего был простой, но не прост для исполнения. Был задуман спектакль — по правилам жизни и неотличимый от жизни. Главным условием успеха был самоконтроль. Никаких импровизаций. Каждый шаг должен быть выверен, почва — еще до того, как на нее вступил, — проверена щупом, словно идешь по болоту. Значит, голова всегда должна быть ясной, она должна доминировать над чувствами, держать их в узде. Условие трудное: война — это царство эмоций, только они могут нейтрализовать страх, который как солитер высасывает жизненную силу человека. «На войне бояться пули глупо, мой мальчик, — говорил отец. — Страх унижает — и ничего не дает взамен. Чтобы победить тебя — он отнимает способность думать. А вот этого как раз мы и не должны допустить. На войне умный человек не оставляет пуле шансов. А почему? Мысль быстрее пули. Умный человек думает — и потому он все время на шаг впереди ситуации. Наш ум устроен так, что не может одновременно думать о двух вещах. Запомни хорошенько: война — это работа; как всякая работа — она требует мысли; когда думаешь — не боишься…»

Если попросту — предстояло делать все возможное, чтобы избежать непосредственной встречи с войной. А когда это все же случится (не по воле каких-то людей и обстоятельств, а в соответствии с замыслом создателя спектакля) — сделать этот контакт единственным и предельно кратким.

Разумеется, роль создателя спектакля и кукловода должен был исполнить дядя-генерал. Во-первых, он любил Иоахима. Своих детей не удосужился сделать, а Иоахим так был похож на его мать и сестру… Во-вторых, дядя-генерал был одним из творцов новой армии, вермахта, — ему и карты в руки. В третьих — дядя был циник и весельчак, слово «родина» он произносил так смачно, словно родина была наливным яблоком, которое он намеревается съесть. Это яблоко он бы не уступил никому. Даже министр Геббельс отмечал его красноречие. Естественно, дядя с энтузиазмом взялся за дело.

Когда началась война в Испании, Иоахим Ортнер был уже обер-лейтенантом. «Тебе надо бы туда съездить, поглядеть, что да как, — сказал дядя. — Сейчас формируется группа для инспекции наших частей. У тебя будет особая миссия, так что никто не станет досаждать тебе с рутиной. Надеюсь, твое любопытство будет не так велико, чтобы оказаться в окопах…»

После Испании, как подающий надежды офицер, Иоахим Ортнер попал в академию. Работал в штабе дивизии во время войны в Польше. Вместе с дядей побывал в командировке в России. «Я сделал промашку», говорил дядя, выдавливая лимон на непомерный ломоть жирной семги. Они сидели в большом зале «Метрополя» в Москве. Здесь все было не так, как дома. Эклектика интерьера, демонстративная роскошь, официанты (за километр видать — офицеры НКВД) висят над душой.

«Тебя нужно было направить к русским на курсы. Все равно какие — пехотные, танковые…»

«Ты серьезно считаешь, дядя, что нам есть, чему у них учиться?»

Вопрос еще не был произнесен до конца, а Иоахим Ортнер уже понял, что говорит глупость. Пить надо меньше, но разве с такой жирной пищей печень управится без соответствующей поддержки водкой? Вот язык и обгоняет мысль. Ну разумеется, ему было известно, что Генштаб вермахта уже перенял у русских концепцию современной наступательной войны, их теория массированных танковых ударов и принципы формирования механизированных корпусов уже преподаются в военных академиях Германии. Да мало ли каких золотых самородков немецким спецам уже удалось накопать в российской целине!..

«А чем, по-твоему, мы занимаемся?»

Племянник приподнял руки и кивнул: сдаюсь.

«Я же не о знаниях, — сказал дядя-генерал, — я о тебе. Это тебе цена уже сейчас была бы другая!..»

Наверное, еще и теперь было возможно наверстать упущенное, но дядя имел правило: никогда не догоняй ушедший поезд. Если что-то не пришло в голову вовремя, значит, твоя интуиция тормозила эту мысль. Есть информация, которую мы получаем, но не осознаем; тем не менее, она существует. Будем уважать неведомое, говорил дядя. Неведомое нужно принимать, а не бороться с ним.

К русской теме дядя вернулся весной 41-го. Он заехал в Вену, но встретился с племянником только через два дня. С ним была милая молодая женщина одного возраста с майором Ортнером — под тридцать; может, на год-другой постарше. Правильные черты лица, ухоженная, сохранившая нежность кожа, фигура без изъянов, хотя и со следами давней беременности. Как говорится, женщина с прошлым. Нет, не красавица, утвердился в первом впечатлении майор Ортнер, но в привлекательности ей не откажешь. И поставил диагноз: все дело в сексуальности. В сексуальности, которая не выдает себя ни единым штрихом, но просвечивает во всем. Это ее сущность. Она — не шлюха, она — женщина.

Генерал представил ее, как русскую княжну. Значит — дворянка, из бывших; банальный случай. Не было города в Европе, где бы майор Ортнер не встречал российских эмигрантов. И все они были из бывших. Некоторым, представляясь, не обязательно было называть свой титул, — порода и воспитание редактировали каждый их жест. Но в этой женщине доминировала простота. «Князь… князь… — Майор Ортнер сделал вид, что припоминает. — Это приблизительно то же, что и граф? на одном уровне?» — «Ну что вы, майор! — рассмеялась княжна. Вот откуда ее простота: она была еще и свободна. — Графы — служилое сословие. Вспомните этимологию: grafio — писарь. Графы — выслужившиеся писари, карьерная публика. А князья — помазанники Божьи. Истинные князья — от Христа, его кровная родня…»

Ее звали Екатерина. Катя. Катей она стала не сразу, только на второй день. Ее фамилию майор Ортнер не запомнил: что-то длинное, неудобопроизносимое, с окончанием «-ская». У нее даже в глазах что-то изменилось, когда она произносила свою фамилию. Буду с нею предельно деликатным, решил майор Ортнер.

По замыслу генерала, княжне надлежало обучить Иоахима разговорному русскому. На это отводилось два, максимум три месяца. Майору предстоит командировка в Россию, объяснил генерал княжне; командировка не длительная, но ответственная; и владение русской речью весьма желательно; как и русскими нравами. Княжна улыбнулась: «У господина майора получится…»

Генерал не стал объяснять племяннику суть предстоящего дела, а племянник не стал спрашивать. Придет время — узнаю.

Первый урок русского заладился не сразу. Майор Ортнер не мог заставить себя сосредоточиться. От сексуальности княжны уровень тестостерона и адреналина в его крови подскочил до критического, эмоции тянули на себя всю энергию — думать было нечем. Княжна мягко пыталась изменить ситуацию, но когда несколько ее заходов закончились ничем, она сказала — как всегда просто, словно предлагала ему чашку чая: «Вот что, Иоахим (до сих пор он был только „господином майором“)… А не перебраться ли нам в постель?» Он был ошарашен настолько, что в первый момент не мог произнести ни слова — и только кивнул. «С одним условием, — сказала княжна. — С этого момента мы говорим только по-русски». — «Но я не умею…» — сказал майор. — «Я вам помогу…»

Удивительно! — дело пошло сразу. Не пришлось ни напрягаться, ни сосредотачиваться, — фразы запоминались (точнее — впечатывались в память) сами. Словно всегда в ней были. Особенно легко давались майору Ортнеру идиомы. Оно и понятно: идиома подразумевает чувство юмора, которое майор Ортнер в себе еще со студенческих лет культивировал. Тогда он это делал не для того, чтобы нравиться, производить впечатление. Нет — его юмор был лекарством для самого себя, для своей души. Поняв однажды, что конформизм в его душе пустил такие корни, что для таланта в ней не осталось места, он не стал переживать. Что поделаешь! — видать, такова моя природа, мудро рассудил студент Ортнер. Нужно научиться жить с тем, что имеешь. А чтобы не озлобиться, не ломиться в закрытые двери, нужно научиться воспринимать все происходящее (и прежде всего — самого себя, ведь я — эталон моего мировосприятия) с юмором. Попробовал — получилось. У него образовалась репутация легкого человека. Вскоре контролировать себя уже не было нужды — он в самом деле стал таковым. Понятно, что чувство юмора — несомненный признак ума, — иногда рассуждал он. — Но ведь если сравнить чувство юмора с чувством, позволяющим найти путь к свободе (иначе говоря — с талантом)… Развивать это рассуждение он себе не позволял. Конформизм тем и удобен, что тормозит вовремя.

— Ах, Катьюша! — говорил майор Ортнер, обнаружив в себе новые успехи в освоении русской речи. — Вам бы двинуть свою методику в науку, застолбить патент, — то-то бы прославилась!..

Штудии закончились так же вдруг, как и начались. Три дня назад, в ночь на четверг (подумать только, всего три дня, а как жизнь перевернулась!), позвонил дядя из Мюнхена; потребовал: немедленно приезжай ко мне. Новый шофер-силезец вел «опель» аккуратно: ночь, горы; жизнь дороже времени. «Когда устанешь — не мучай себя, я поведу», — сказал майор Ортнер. Горная дорога, как и всегда в эту пору суток, была пустынна. Вокруг был мрак — ни вершин, ни долин. Серпантин укачивал. Майор Ортнер то дремал, иногда проваливаясь в глубокий сон, то равнодушно разглядывал — тут же о них забывая — дома придорожных селений. Сейчас они были на одно лицо. Казалось, что кто-то нарезал огромным ножом одно селение — и разбросал его куски, как ляжет, вдоль дороги.

Дядя сказал: завтра ты получишь предписание в действующую часть; будешь командовать пехотным батальоном; я постараюсь, чтобы ты получил такое задание, в котором можно отличиться, даже орден заработать; затем тебя отзовут на более спокойное место.

Идея простая: его карьера, которая до сих пор развивалась пусть и не стремительно, но достаточно успешно, вышла на уровень, когда для продолжения карьерного роста майор Ортнер должен был перейти в новое качество — из «офицер» в «боевой офицер». Посудите сами: одно дело, если офицер знает о войне только по учебникам и кинохронике, и совсем иное, если в его личном деле записано, что он побывал в бою, проявил отвагу и находчивость; что подразделение, которым он командовал, прорвало эшелонированную оборону противника и т. д. Иоахим Ортнер с самого начала знал, что когда-то через это придется пройти. Он никогда не пытался представить, как оно будет; не пытался и теперь. Нет смысла. Ведь все равно пойдет как-то иначе.

«И куда же?..» — спросил майор Ортнер. «В Россию», — тихо сказал дядя и приложил палец к губам. С Россией был пакт о ненападении, свеженький, еще горячий, как пирожок из печи. Все знали, что этой войны не миновать, но чтобы вот так, сразу… Красиво.

Следующий день прошел в рутинных хлопотах. Майор Ортнер совсем забыл о княжне, и когда она позвонила вечером: «Господин майор, вы не предупредили, что наше занятие отменяется…», — не нашелся сразу, что ей сказать. Голова была занята другим. Звонок был из прошлого, а прошлое — слишком тяжелый груз, чтобы его тащить через жизнь. От этого прошлого майор неосознанно уже освободился, но вот оказывается, что оно зацепилось коготком… «Ах, да… виноват… так случилось… Мне предстоит командировка… Пока не представляю, сколько она продлится, но как только вернусь — непременно свяжусь с вами…» — «Вы нарушили правило, господин майор. Мы условились разговаривать только по-русски…» Она все поняла, но — женская манера — оставила призрачный мостик. Мол, я была бы не против…

Свою дивизию на месте дислокации майор Ортнер не застал — она была уже в пути. Майор Ортнер отнесся к этому философски; уж что-что, а война от него не уйдет.

Он стал нагонять войну уже в сотне километров от границы. Вначале это были отдельные колонны; затем колонны пошли чаще; потом сплошняком. Пехота, артиллерия, танки; не только немецкие танки, но и французские, и бельгийские, и чешские. И в грузовиках были не только немцы, — он дважды обогнал итальянцев и один раз румын. Хорошо, что все это двигалось в одну сторону, так что пробираться не составляло труда. А в сложных ситуациях выручал экстерьер «опеля»: мужчины любой страны неравнодушны к автомобильной красоте. Приходилось пускать в ход и обаяние. Майор — не ахти какая персона, но если он не чинится, а руководствуется старой истиной, что ласковое слово и кошке приятно… Короче говоря, все получалось как надо.

В этих хлопотах майор Ортнер не заметил, как они пересекли границу. Пейзаж не изменился и дорога не изменилась, что и не удивительно: еще недавно это была одна страна. Солнце застряло над головой, часы подтверждали: дело идет к полудню; и желудок подтверждал, что завтракали они давно и всухомятку, и лучше бы этот эксперимент не повторять. Желудок напоминал, что в природе существуют харчевни, и в некоторых из них даже прилично кормят.

Такова была диспозиция и ход мыслей майора Ортнера, когда Харти обернулся к нему (Харти сидел рядом с водителем, во-первых, для того, чтобы подчеркнуть — для окружающих — статус майора, а во-вторых, чтобы избавить майора от неудержимого трепа Харти), и произнес жалобно-жалобно:

— Господин майор, разрешите остановиться на пару минут.

Хотелось бы знать, подумал майор Ортнер, он специально делает так, чтобы я читал его мысли, или же я настолько сжился с этим прохвостом, что мыслям уже не обязательно превращаться в слова, поскольку они доходят по адресу напрямую?

— Чего вдруг? — спросил он из протеста.

— Терпения нет — надобно отлить.

— А прежде не мог? О чем ты думал, когда час назад мы заправлялись?

— Об этом и думал, господин майор. Вот так и думал: дотерпи, дотерпи, сукин сын, пока не окажемся в России.

— Так мы уже в России…

Россия была пуста, плоска и обесцвечена солнцем. Майор Ортнер не думал, какой окажется Россия (в прошлый приезд, когда он вместе с дядей побывал в Москве, за окном вагона он не увидел ничего, кроме леса; лес был неухоженный, дикий, непроглядный; лишенный информации; теперь майор Ортнер въезжал в Россию значительно южней, и предполагал, что увидит другую страну; так и случилось), — так вот, если б ему сказали вчера: дайте определение — одним только словом — какой вам представляется Россия, — он бы ответил: сочной. Выходит — ошибся бы. Впрочем, ему было все равно.

— Так точно, господин майор.

— Если не секрет, — спросил майор Ортнер, — зачем терпел?

— Виноват, господин майор… — Пальцы, которыми Харти вцепился в спинку своего сиденья, побелели, а нижняя часть его тела едва заметно ерзала, движением пытаясь снять напряжение. — Все дело в примете. Есть у меня такая: если в новой стране, сразу после границы, отолью, — дальше все идет как по маслу. — Харти резко выдохнул: еще одна попытка снять напряжение. — Примета верная, господин майор. Только отлить надо убедительно. Не пару капель, а чтобы струя была, как у крепкого мужика…

— Ладно, — рассмеялся майор Ортнер, — ритуал — дело святое. Стоим три минуты.

«Опель» выехал на обочину и приткнулся позади сгоревшего, раскоряченного легкого танка. Харти выскочил, стал спиной к дороге, но запутался пальцами в пуговицах и даже присел от боли.

— Славный денек, майор, не так ли?

Речь медленная, скрашенная едва уловимой снисходительностью. Но ничего оскорбительного.

У майора Ортнера реакция отличная, в университете на турнирах по джиу-джитсу побеждал качков за счет ловкости и быстроты. Неторопливо повернул голову на голос. Генерал. Достаточно чуть наклониться в его сторону — и дотянешься рукой. Сидит в массивном «опель-адмирале», почти одногодок майора Ортнера. На шее Рыцарский крест с Дубовыми Листьями, на груди Железный крест, золотой Испанский крест с мечами, испанский же знак «За ранение» и штурмовой пехотный знак. Успел.

Правая рука майора Ортнера открывает боковую дверцу; правая нога наружу; перенес на нее тяжесть тела; приставил левую. Вытянулся.

— Так точно, господин генерал.

Теперь, когда они были лицом к лицу, генерал заметил на груди майора Ортнера такой же значок, какой носил сам.

— О! Оказывается, вы учились в той же академии, что и я! Будьте проще, майор. Ведь мы, как говорится, из одной миски хлебали.

Генерал даже не понял, что отдал мяч. Если разговариваешь с человеком, нужно не просто смотреть на него — нужно постараться его увидеть. Майор Ортнер не стал тушировать противника сразу, растянул удовольствие.

— В нашем выпуске это называлось иначе, господин генерал.

— То есть?

— У нас говорили: мы все сиживали на одном толчке.

Не хамски, а почтительно. Сам напросился.

— Вот как?.. Этого, впрочем, следовало ожидать: каковы времена — таков и контингент…

— Как утверждал великий Мольтке, — Майор Ортнер даже чуть поклонился, — материал всегда один: глина. И только от мастера зависит, что он захочет — или сможет — вылепить: ночной горшок — или голову Афины.

Генерал поджал губы. Но ведь отвечать все равно придется…

— Вы уверены, что такой текст есть у Мольтке? Я что-то не припомню…

— Не сомневайтесь, господин генерал.

— М-да… Ладно. Я к вам, собственно, по делу, майор.

— Да, господин генерал?

— Мой олух, — генерал указал на водителя, — перед дорогой не посмотрел свечи. И запасных не взял. Не поверите: каждые полчаса мотор перестает тянуть, приходится останавливаться. У вас не найдутся запасные?

— Сейчас узнаем, господин генерал.

Майор Ортнер взглянул на водителя. Взглянул не акцентированно — вот только этого недоставало. Ведь и так все ясно: идет игра; так поддержи ее! забей второй мяч. Всего трудов-то: разведи руки, изобрази растерянность на роже, пробормочи «виноват». Харти именно так и поступил бы… Нет — этот крестьянин засуетился, выскочил из машины — и к багажнику. Майору Ортнеру сразу стало скучно.

Зато генерал опять смотрел хозяином.

— Кстати, майор, как прикажете понимать, что ваш подчиненный позволяет себе стоять спиной, когда рядом находится генерал? Это что — тоже новые веяния?

У майора Ортнера застыло лицо, но он даже головы не повернул.

— Харти!

Харти вздрогнул, очнулся, поглядел через плечо, увидал генеральский мундир, встретился с ледяным взглядом… Штаны расстегнуты, руки заняты… Он повернулся и заставил себя вытянуть руки по швам.

— Виноват, господин генерал!

В глазах генерала блеснул еле сдерживаемый смех.

— Надеюсь, майор, вы помните, как квалифицирует такие ситуации дисциплинарный устав…

Генерал сделал знак своему водителю — и «опель-адмирал», неслышно тронувшись, влился в поток войск. Спасибо, что не распорядился поменять свечи на месте, а то бы мне и Харти этот денек запомнился надолго, признал майор Ортнер. Он взглянул на Харти, на его мокрые штаны.

— Что-то у тебя сразу не заладилось, ефрейтор. Может — повторишь попытку?

Ехать в след генералу не хотелось. Дадим ему пятнадцать минут, он успеет о нас забыть, а там как-нибудь разминемся…