Между строк

Сердечный привет,

но с несколько другой сердечностью,

ЯЛ, Волимеж

Варшава, вечер

Януш,

это, должно быть, такое место, о котором люди говорят, что там дьявол желает «спокойной ночи». Но я тебе завидую. Хотя для меня алхимия заключается уже в том, что вообще есть какие-то волны, благодаря которым я могу разговаривать со своей единокровной сестрой, живущей в Йоханнесбурге, или звонить с Карибских островов своим родным в Легницу. Не объясняй мне, как работает телефон, главное, что он есть. А еще я вижу алхимию в том, что завтра закончится очередной год. Януш, желаю тебе счастья, а в твоем случае это значит, чтобы были счастливы твои дочери и чтобы ты видел смысл в том, что делаешь. Ты, разумеется, как и каждый мужчина, хочешь нравиться женщинам, так что и этого я тебе желаю.

Счастливого Нового года,

М.

Франкфурт-на-Майне, вторник, после полуночи

Малгожата,

закончился год. Какие-то суперточные (я забыл, где они сейчас находятся) атомные часы пробили полночь. То есть определили, что в этот момент прошла 1/31556925,9747 части тропического года, или 1/86400 части суток. Это устаревшая дефиниция. Неточная и скучная. Новая будет покруче. Секунда перехода из одного года в другой имеет сегодня совершенно другое определение. Термин «секунда» происходит от латинского выражения pars minuta secunda (вторая малая часть). Это интервал времени, равный 9 192 631 770 периодам излучения, соответствующего переходу между двумя сверхтонкими уровнями F=3 и F=4 основного состояния 2S½ атома цезия-133 (вышеприведенная дефиниция относится к атому цезия в состоянии покоя, при температуре 0 К). Эта дефиниция, принятая с 1967 года Международным соглашением единиц измерения.

И излучением атома цезия-133, сверхтонкой структуры, предстал тем самым перед нами новый год (не знаю почему, но он ассоциируется у меня с Чернобылем. У тебя тоже?). Или Новый год, как мы любим именовать его, повышая его значимость, на бумажных открытках (к сожалению, исчезающая традиция; может, оно и правильно, потому что защита лесов и всеобщая обеспокоенность всем этим «ужасным потеплением климата» теперь политкорректна) или в посланных по электронной почте (даже более сотни — получил я и такую открытку — адресатов в одном мейле; а можно сделать это тактично и вместо «сс» вписать «bсс» — и каждый чувствовал бы себя индивидуально, пусть и иллюзорно, но персонально отмеченным) «свидетельствах памяти».

Но сначала будет Сильвестр[21]. Сумасшедшая ночь с давней и драматичной традицией. И не только по причине чрезмерного потребления алкоголя. Традиция отмечать Новый год очень стара. Она уходит в X век и связана с верой в скорый конец света. Похоже, моя обеспокоенность имеет очень давнюю историю. Этот конец света должен был наступить в ночь с 999 на 1000 год, хоть тогда еще не было счетных машин (только конторские счеты). Кто бы тогда мог подумать, что скорого конца света люди так же будут опасаться в ночь с 1999 на 2000 год. И что причиной этого скорого конца света должны будут стать компьютеры. Приближающийся конец года уже в X веке вызывал огромный страх среди европейских христиан, а особенно в Риме, где на папском престоле находился тогда Сильвестр II. В ночь с 999 на 1000 год во всех римских храмах колокола громко били тревогу, а грешники в отчаянии молились и исповедовались, ожидая неизбежного конца. Однако, когда Cs133, как всегда, имел свой период полураспада и испустил лучи (цезий существовал уже тогда) и пробила полночь, а Рим так и остался стоять как ни в чем не бывало и ничто не указывало на возможность завершения всего, страх и трепет покинули людей и вылились в безудержную радость. Толпы хлынули на улицы, люди обнимались, смеялись и с песнями и криками ликования плясали при свете факелов. Опять обошлось. И сегодня на улицах толпы народу, и снова они пляшут при свете, образно говоря, факелов. Радостно на душе стало и у папы римского. Он послал благословение urbi et orbi — граду и миру — на весь будущий год и на новое тысячелетие. И так с тех пор повелось. Людям просто необходимо испытывать страх, с тем чтобы потом его преодолеть и чтобы в конце концов все завершилось танцами и всеобщим ликованием. На этой основе построены все легенды. Когда в Риме утром 1 января 2000 года наш Кароль Войтыла оглашал urbi et orbi, я с особым вниманием всматривался в его глаза на экране телевизора. У меня было впечатление, будто он гладит меня по голове и объясняет, что это всего лишь такая сказка. Эта сказка ночи 31 декабря 1999 года на 1 января 2000 года была первой информационной сказкой такого масштаба. Я, как информатик, знал еще раньше, что это всего лишь сказка. Но раз в тысячу лет подобный шок необходим людям. Чтобы сначала испугались, а потом преисполнились бы чувства бесконечной благодарности к Главному Программисту. Дело было в том, что на запись даты года зарезервировали один байт вместо двух. Urbi et orbi в процессоре. Мне кажется, Кароль Войтыла знал об этом. Он вообще о многом знал…

Астрономы и чиновники, работающие в отделах Международного соглашения единиц измерения (SI) под Парижем, сообщили нам эту новость, и человечество сначала в Сиднее, а потом в Дели и Москве, через два часа в Варшаве, Франкфурте, Париже и Милане, а через три часа в Лондоне (а как же иначе, ведь им там скучно плыть в общем европейском потоке) и семь часов спустя в Нью-Йорке запустило петарды, наполнило свои бокалы этанолом, содержащимся в жидкостях с французскими названиями, и зажило новой надеждой. Новой, то есть под очередным номером. Недели две-три мы будем ошибаться, записывая 2007 вместо 2008, но уже через месяц вместо «Новый год» станем писать «новый год», но этот «новый» будет таким же новым, как случайно найденный в холодильнике среди баночек хрена и майонеза просроченный йогурт. Ставка по ипотечному кредиту, по всей вероятности, не изменится; мы снова начнем потихоньку покуривать втайне от всех, а к наступлению февраля придем к выводу, что покупка велосипеда, который должен был бы помочь похудеть, была не самой удачной из покупок. Бегать по улице в специально купленном спортивном костюме мы перестанем уже в ближайшую пятницу, решив, что вся эта беготня слишком опасное дело для наших суставов. Годовой абонемент в бассейн мы хорошенько запрячем в самое дальнее отделение бумажника, чтобы он не колол нам глаза, напоминая о потраченных впустую деньгах. В марте мы с нетерпением будем ожидать весну, по телевизору нам напомнят о том, что пора заполнять декларацию о доходах за прошлый год, который мы к тому времени уже успеем забыть; в мае нам предстоит первый уик-энд и первый гриль, в августе, после отпуска, надо будет купить детям школьные учебники и потихоньку начать присматривать новогодние подарки. Подарки на новый, 2009 год.

Несмотря на то что новый год — это всего лишь астрономическая условность и что опыт подсказывает нам, что все повторится по знакомой схеме и мы прекрасно забудемся в магии начала, в эту исключительную новогоднюю ночь нам все еще кажется, что начинается не только новый год, но что начинается буквально все. Мы устраиваем себе внутренний переучет, подсчитываем грехи, добрые дела, неисполнившиеся мечты и допущенные ошибки, исповедуемся перед самими собой, сами себе отпускаем грехи и даем обещание быть лучше. Главным образом для себя и наших близких. Очень новый год. Время обещаний и веры, что утром к полудню все начнется с «нова» более счастливым, более удачным образом. Довольно будет только подчиниться магии начала, установленного физиками и астрономами, обнулить счетчик и переписать список обетов и клятв. Я написал себе такой…

С новогодними пожеланиями,

ЯЛ, Франкфурт-на-Майне

Варшава, вечер

Януш,

вот уже несколько лет вечер, венчающий один год и начинающий другой, я провожу со своими родителями. Мы ужинаем, а потом, как и миллионы людей на планете, обмениваемся новогодними пожеланиями. Какими? Чтобы мы могли поздравить друг друга по крайней мере еще раз. Через год. Вот уже несколько лет я не чувствую потребности быть в эту ночь в компании людей, с которыми меня ничего не связывает, кроме необходимости присутствовать на новогоднем балу. А их в моей жизни было немало. Если порыться в памяти, можно вспомнить встречу Нового года… на лесной поляне в горах или в конюшне, где мне впервые было сделано предложение, или бал, на котором я, уже будучи женой, была в платье с неприлично глубоким декольте. На спине. Нет, оно не стало причиной развода, но он и так вскоре случился. Есть и другие воспоминания. Когда я была маленькой девочкой, я всегда с восторгом наблюдала за приготовлениями родителей к новогодним безумствам. Они были прекрасной парой, а мама, к удовольствию отца, носила декольте, о которых говорили, что они настолько глубокие, что не видно платья, которое на ней надето. Помню, я считала годы, которые отделяют меня от взрослой жизни, точнее, от первого новогоднего выхода в свет. Тогда я отмечала Новый год с бабушкой и дедушкой. Они когда-то тоже очень любили веселиться. Их с нами уже нет.

С Новым годом ассоциируется — и это вовсе не шутка или преувеличение — страх почти всех женщин провести эту ночь в одиночестве. Словно именно в эту ночь женщине обязательно нужно быть вместе с мужчиной. Не важно, что мужчина давно ее не любит, что завтра даже не посмотрит в ее сторону, потому что она, мягко говоря, ему надоела. Я так часто слышала от своих подруг: «Я сыта им по горло, но, если мы сейчас расстанемся, с кем я проведу новогоднюю ночь?» Невероятно, правда? Я почти уверена в том, что такая логика совершенно чужда мужчинам. Не знаю, что ты желаешь себе в новогоднюю ночь, но я всегда радуюсь тому новому, неизвестному и удивительному, что может преподнести жизнь. И не собираюсь с ней, с жизнью, в этом соревноваться. Я не навязываю судьбе собственные пожелания и планы, которые она, как самый лучший сценарист, и так выстроит по-своему.

С уважением,

М.

P. S. Кстати, что касается женщин, боящихся одиночества, то за океаном гораздо чаще говорят о замужних женщинах, имеющих за плечами многолетний брак и мечтающих о свободе так же, как наркоман мечтает о героине. Каждый день они жаждут иного сценария жизни и, словно в состоянии наркотического голода, ищут того, кто мог бы сделать его реальностью. Порой за любую цену.

Франкфурт-на-Майне, вторник, вечер, 1 января 2008

Малгося,

сменилась дата. Сегодня особенно, потому что сменились и цифры года. Вроде бы только условность, но чувствуешь себя как-то иначе. От позиции часто многое зависит…

Слушаю новогодний концерт оркестра Венской филармонии и смотрю на панораму Франкфурта. Но думаю о Торуни. Я сегодня должен там быть. Так мне подсказывал какой-то внутренний голос. Может, совесть, а может, генόм? Важные даты должны быть связаны с самыми важными местами. Но не всегда это удается связать. Для меня Торунь была и остается самым главным местом. И наверняка так будет до конца, где бы я ни жил. В Торуни я бываю редко, но это моя «малая родина», как говорят немцы. Я с ними не согласен. В который уж раз. И никакая не малая. А очень даже большая, самая большая.

Это необычный феномен, что люди больше всего привязываются к тем местам, которые каким-то таинственным образом географическими координатами обозначили их родители. Даже если мы не знаем этих координат, мы чувствуем, что это место наше. Впрочем, нечто подобное происходит и с другими приматами. Может, и не со всеми, но с шимпанзе наверняка происходит. Когда я читал недавно статью в «Current Biology» (февраль 2007 года) о привязанности к «малой родине» у шимпанзе, я подумал, что у меня с ними много общего. Самцы шимпанзе во взрослом возрасте остаются в пределах тех территорий, которые предпочитала их мать. Даже если их мать уже давно умерла. Это подтвердил своими многолетними исследованиями доктор Карсон Мюррей из университета в Сент-Поле (Миннесота, США). Вместе со своими коллегами он наблюдал группу из пятидесяти взрослых шимпанзе в Национальном парке Гомбе в Танзании в период между 2001 и 2004 годами. На огромном пространстве в несколько тысяч квадратных километров. Когда ученые определили район пребывания шимпанзе, то с удивлением обнаружили, что приматы оказались отнюдь не в самом выгодном с точки зрения размножения месте (а ведь именно это главное для сохранения вида). Вместо этого они решились остаться на тех территориях, которые знали по своей жизни с матерью в детстве и юности. Причем большинство из попавших в поле зрения шимпанзе потеряли матерей уже более двадцати лет назад. То есть получается, это не привязанность к матери. Во всяком случае, так подчеркивали на каждом шагу ученые из Миннесоты в своей статье. Главное здесь, считают они, привязанность к территории. Для меня — тоже, и моя территория называется Торунь.

У каждого есть свой Вифлеем, который он без колебаний называет, когда его спросят, откуда он. Оказывается, это черта, которую может воспитать в себе не только исключительно homo sapiens. Это нечто гораздо более глубинное…

Сердечный привет,

ЯЛВ, Франкфурт-на-Майне

Варшава, вечер

Януш,

я тоже, как и каждый год, слушала новогодний концерт из Вены и снова не могла понять, почему зал тамошней филармонии на экране телевизора кажется таким огромным. Когда я оказалась там впервые, то поразилась тому, насколько он мал. А великолепная техника венских филармонистов, безупречная в каждой музыкальное фразе, вместо того чтобы восхитить, разочаровала своей предсказуемостью. Возможно, поэтому оживление в зале вызвало появление дирижера, руководителя Бостонского оркестра, который споткнулся на лестнице. Наконец хоть немного жизненности и естественности, присущие ошибкам. Но это так, на полях.

Януш, ты пишешь, что в этот день должен быть в Торуни, потому что там твой дом, и это навсегда. Наверное, ты прав, но, с другой стороны, каждый из нас носит в себе ощущение дома и воспоминание о нем. Мы всегда помним о том, где и когда в нем зажигали свечи, запах стоявшего на столе супа из помидоров и когда в доме наступала тишина. Впрочем, недоразумения с партнерами возникали у нас и в связи с тем, что они никогда не зажигали свечей без повода, не любили суп из помидоров, предпочитая бульон, или как огня боялись домашней тишины. Итак, дом, который ты берешь с собой, выходя в мир, как узел, закинутый за спину, однажды придает тебе сил, помогая справиться с трудностями, в другой раз провоцирует эмоциональную стычку с миром. С другим мужчиной, с другой женщиной. А когда все начинает казаться бессмысленным, ты закрываешь глаза и переносишься в то место, которого уже нет. Находишь азимут и вновь бросаешь вызов… нереализованным мечтам.

С наилучшими пожеланиями

из моего варшавского дома,

в котором силен дух того, легницкого,

и слава богу…

М.

P. S. Я больше не пытаюсь убедить своего мужчину в том, что самая вкусная яичница получается на сливочном масле. Допускаю варианты. И vise versa[22]. Ты ведь читал «Есть, молиться, любить» Элизабет Гилберт? В этой книге есть несколько дельных наблюдений, к примеру следующее: «Теперь, когда у тебя новый возлюбленный, ты стала совсем другим человеком. Когда-то ты выглядела как твой муж, теперь — как Дэвид. Ты даже одеваешься и говоришь, как он. Ты знаешь, что некоторые люди похожи на своих собак. Мне кажется, что ты всегда похожа на своих возлюбленных». А пошло бы мне сходство с моими «голденами» Кьянти и Орсо? Разве только если бы я была по очереди то блондинкой, то рыжей. Зато что за характер!

Франкфурт-на-Майне, четверг, ночь, 3 января 2008

Малгожата,

в радиусе двух километров (если за центр круга мы примем мою квартиру), в том районе, где я живу (Вестенд, Франкфурт), находится около тридцати ресторанов. И неудивительно, потому что здесь сосредоточились по большей части дирекции банков, страховых и консалтинговых компаний, проектные бюро или научные институты. В обеденный перерыв из небоскребов из стекла и бетона высыпают толпы людей, которых тоже надо накормить и напоить. Жителей вроде меня здесь не много, но большинство из них тоже едят не дома. Это одиночки или приезжие, которые поселились тут, чтобы было близко добираться до работы, а настоящие их дома и семьи остались в Гамбурге, Нюрнберге или Ганновере. Остановился здесь на время и я. В январе 2002 года. Но это совсем другая история.

Здесь можно найти рестораны, предлагающие кухни всего мира: итальянскую, скандинавскую, японскую, китайскую, монгольскую, индийскую, французскую, тайскую и даже английскую, что мне представляется исключительным событием, потому что у англичан, как мне кажется, есть какой-то мутирующий ген и они, по всей вероятности, не чувствуют вкуса. Думаю, что ходят туда исключительно англичане, и только из патриотизма или чтобы наконец услышать английский без акцента, по крайней мере без американского акцента. Есть здесь и неприметный, маленький, но всегда полный посетителей вьетнамский ресторан. Я довольно часто хожу туда, впрочем не всегда, чтобы поесть.

Хозяин ресторана Куать Тху Нгует, доктор наук, историк, закончивший Ханойский и Гейдельбергский университеты. Когда он убедился, что в Германии не горят желанием принять на работу вьетнамского историка, к тому же говорящего со странным акцентом, он вспомнил, что всегда умел хорошо готовить.

Он уже немолод. Примерно в моем возрасте, хотя выглядит как мой младший брат, родившийся, когда я уже был в выпускном классе. Маленького роста худощавый мужчина с выразительным шрамом на правой щеке. Куать Тху Нгует сидит в основном на высоком стуле за кассой и всегда улыбается. Касса рядом с баром. В первый раз, два года назад, когда я ждал места за столиком, я тоже сел за барную стойку. Завязался разговор. Куать Тху Нгует знает английский, но не использует его, мы всегда разговаривали по-немецки. Я заметил, что он никогда не вставляет в речь английские слова. Для Германии последних лет речь без англицизмов кажется даже странной. От него не услышишь даже «о'кей». А с тех пор как я принес ему изданные во Вьетнаме переводы двух моих книг, я всегда могу прийти к нему в заведение без того, чтобы заранее заказывать столик. Для меня всегда найдется место. Может, потому, что я вот уже два года не сажусь ни за один столик. Я прихожу туда, чтобы, сидя за барной стойкой, под итальянское вино вести беседу с Куать Тху Нгуетом.

Бернд Грайнер, немецкий профессор истории из Гамбурга, издал в 2007 году потрясающую книгу под названием «Война без фронтов» {нем. Krieg ohne Fronten, Hamburger Editions, Hamburg, 2007). Я закончил ее читать несколько дней назад, под утро. Я подумал, что теперь эмоции от прочитанного поутихли и я могу прийти в бар к Куать Тху Нгуету со своими новогодними поздравлениями и выпить с ним вина. И поговорить. Он прочитал книгу задолго до ее появления на рынке. Грайнер лично попросил его написать рецензию на книгу. Куать Тху Нгует дал вежливый отказ, мотивировав его тем, что не хотел бы писать о том, что пережил сам лично, потому что был бы необъективным. Рецензии должны быть объективными, а его рецензия таковой быть не может. Если бы на месте Грайнера был я, то счел бы такой ответ лучшей рецензией, какую только может получить книга.

Куать Тху Нгует родился во вьетнамской деревушке Ми-Лай[23]. И в начале февраля 1968 года ему было неполных 14 лет. Грайнер описывает — холодно, без эмоций, приводя только факты, — резню в Ми-Лай в феврале 1968 года. Он ссылается на показания американского солдата, данные перед комиссией конгресса США. В течение нескольких минут автоматы М-16 превратили Ми-Лай в кровавое месиво. Пули прошивали и женщин с маленькими детьми на руках, и мужчин, на коленях молящих о пощаде, и стариков, которых американские солдаты вытаскивали из ям, сделанных в земляном полу хижин и прикрытых циновками. Сначала они расправлялись со стариками, а потом зажигалками «Zippo» поджигали хижины. От тех же самых зажигалок вечером прикуривали сигареты.

Это не были акты возмездия, проводимые в состоянии кипящей ненависти. Это была, как сказал солдат, хладнокровно скалькулированная американскими офицерами операция. «Когда мы убьем матерей, некому будет рожать солдат для Вьетконга. Когда мы убьем детей, некому будет вступить во Вьетконг. А когда мы убьем всех, не будет наконец никакого Вьетконга» — так говорил тот солдат. Возможно, он услышал это от лейтенанта Уильяма Колли, одного из главных ответственных за Ми-Лай. После прошедшего в США курьезного скандального процесса его приговорили к «мучительному» наказанию: сорок четыре месяца домашнего ареста. С правом на увольнительные. Хоть каждый день…

Деревушка Ми-Лай лишь одна из сотен обращенных американцами в пепел. И об этом мы узнаём (сорок лет спустя!) из книги Грайнера. Проблема состояла в том, что американцы часто не располагали сведениями, какая из деревень поддерживает Вьетконг (то есть вьетнамских партизан в Южном Вьетнаме — это для сведения нашим более молодым читателям), а какая нет, так что для большей уверенности они уничтожали те деревни, в которых находили большие запасы риса, предполагая, что они предназначены для партизан. Ассоциации с усмирением польских деревень немцами во время Второй мировой войны как-то напрашиваются сами собой…

Не случайно, и тем более не для рекламы, я упомянул марку культовой зажигалки «Zippo». Славу военной преступницы она получила в 1965 году, когда американское телевидение показало репортаж об американском военно-морском патруле, в котором солдаты поджигали ею бамбуковые хижины вьетнамских крестьян. То zippo a village — так в просторечии называли усмирение деревни. И напалмы тоже называли просто «zippo», а слово «zippoing» стало для американского солдата синонимом любого поджигания.

Репортаж о бойне в Ми-Лай — лишь маленький фрагмент из книги Грайнера. Нужно иметь крепкие нервы, чтобы читать ее и до боли не сжимать кулаки. Мои кулаки сжимались не только когда я читал описания зверств американских военных во Вьетнаме. Мои кулаки сжимались и тогда, когда я видел страшные цифры, которые менее внимательный читатель мог просто проглядеть. Во время так называемого усмирения, проводившегося Девятой дивизией армии США с ноября 1968 года по апрель 1969 года в районе дельты реки Меконг, американцы убили 11 ООО человек, «реквизировав» при этом… 748 пистолетов, винтовок и ножей. Ножи тоже включили в статистику! Порой изощренность американских защитников справедливости доходит до абсурда. При этом нетрудно пересчитать, в какой пропорции убитое гражданское население было обеспечено оружием. Грайнер, по моему мнению, слишком деликатно обходится с американцами и оставляет читателю возможность самому сделать вывод. А должен был бы четко написать, что на каждого убитого ребенка, на каждую убитую женщину, на каждого убитого мужчину в дельте реки Меконг приходилось 0,068 винтовки, пистолета. И, разумеется, ножа.

Куать Тху Нгует слушает молча мой рассказ о том, какое впечатление произвела на меня эта книга. Я заметил, как дрожат его руки. Я обрываю рассказ. «Что он может знать?» — так, наверное, думает он обо мне. И он прав, что я вообще могу знать о том, что происходило во вьетнамской деревушке Ми-Лай в феврале 1968 года? Я даже не удосужился отыскать на карте то место, где она находится.

Мы обмениваемся с Куать Тху Нгуетом новогодними поздравлениями. Он произносит их по-вьетнамски, я по-польски. У них, в Ми-Лай, этот год другой по счету, но какое это имеет значение. Сейчас он живет здесь, и он перенял наше летосчисление. Когда я прощался с ним, из-за шкафа, в котором стояли бутылки с вином, он достал костыль, осторожно сполз со стула и, прихрамывая, проводил меня до самых дверей. У Куать Тху Нгуета нет ног. Американцы отстрелили ему обе ноги в Ми-Лай. А потом, много лет спустя, в рамках филантропической программы ООН, американские врачи сделали ему в больнице в Филадельфии очень хорошие протезы. Говорит, что сделано отлично. И что он очень за это благодарен американцам. Ни у кого нет таких…

ЯЛ, Франкфурт-на-Майне

Варшава, вечер.

Януш,

я не знаю никого из людей нашего поколения, кто не мог бы вспомнить, как выглядела та «известнейшая» фотография, засвидетельствовавшая уничтожение деревни Ми-Лай. Американцы сняли о войне во Вьетнаме несколько десятков фильмов. «Возвращение домой», «Апокалипсис», «Взвод», «Рожденный 4 июля» — их я не забуду. Я не хочу их забывать. Прошли годы, стали появляться фильмы о других войнах. Русские снимают о страданиях своих солдат в Афганистане, бельгийцы рассказывают о бессмысленной войне в Ираке, американцы заставляют задуматься соотечественников над вопросом: зачем эта война? Самый последний их фильм «В долине Эла». Пронзительная, но при этом выдуманная история. Пару дней назад я читала интервью с Джейн Фондой, которая, надо отдать ей должное, не отказывается от прежних своих заявлений относительно американской войны во Вьетнаме, но сегодня извиняется перед общественностью за фотографии, на которых она изображена стоящей на фоне танков вьетконговцев. Интересно, за что через несколько лет будут оправдываться американцы, покинувшие Ирак? Ужинаю и смотрю на экран телевизора, на котором, как в калейдоскопе, меняются кадры беспорядков в Кении. Несколько сотен людей уже погибли, четверть миллиона кенийцев покинула свои дома, а белые туристы, словно ничего не происходит, лежат у гостиничных бассейнов, выставляя для загара свои толстые животы. «Стыд» — так могла бы называться очередная картина, снятая о тех, кому во время отпуска никогда не мешала кровь, пролитая в Руанде, Судане и ЮАР, не помешал им и апокалипсис цунами. «Стыд», а может, лучше «Позор» — так должен называться этот фильм. Материала, без сомнения, хватило бы также на мегасериал.

С уважением,

М.

Франкфурт-на-Майне, пятница, вечер

Малгося,

сегодня я достал из коробки альбомы со снимками. Иногда я так делаю. Особенно когда проходит очередной год и в январе ностальгия вонзает в меня свои стальные когти. Тогда я ощущаю непреодолимое желание вспомнить все. В последнее время такое случается со мной все чаще. Это, наверное, старость. Мужчины рассматривают альбомы со старыми фотографиями, когда их заставят сделать это внуки, когда они сами фотографы или когда должны показать пластическому хирургу, откуда именно отсосать жир. По крайней мере так говорит мой французский коллега — математик и женолюб Жан-Пьер. Но его определения часто несовершенны. Помнишь его? Он-то тебя помнит. По фотографиям и моим рассказам. Иногда спрашивает о тебе…

Я отключил телефон, чтобы никто мне не мешал. Не спеша переворачивал картонные страницы альбомов. Находил в памяти ассоциации, факты, слова. Моя дочка Иоася в пластмассовой ванночке, поставленной на табуретках, в нагретой газовыми конфорками кухне; я за глажкой стопки марлевых подгузников; лицо моего отца за облаком сигаретного дыма; моя жена, склонившаяся над кроваткой Иоаси; каникулы в Болгарии в 1988 году; я на защите диссертации в Варшаве; пустая комната моей первой квартиры во Франкфурте; лица коллег во время съезда выпускников моего техникума в Колобжеге; могила моего отца на кладбище в Торуни; я перед палаткой в кемпинге в Югославии; снятые скрытой камерой лица солдат на границе ГДР — ФРГ в 1989 году; башни Всемирного торгового центра в Нью-Йорке; моя жена в больнице, кормящая грудью Адрианну; выпускной бал Иоаси; мой брат, поздравляющий меня на моей защите; освещенные улицы Лас-Вегаса; пляж на Маврикии; я перед памятником Копернику в Торуни; первый день Адрианны в школе; обложка моей книги на витрине книжного магазина в Варшаве; я в мантии во время моей инаугурационной лекции в Слупске; фотография моего «Пряника»[24] на Аллее Звезд в Торуни…

С каждым из этих снимков связано мое воспоминание. Но не все воспоминания одинаково значимы для меня. На одних снимках я задерживался дольше, другие сканировал взглядом, не находя в памяти особенного отклика на них.

Я думал об этом сегодня утром, когда пил на работе утренний кофе. Оказывается, мой мозг работает при этом как интернет-поисковик Google. Оказывается, человеческий мозг гуглит! Доктор Томас Гриффитс из университета в Беркли опубликовал на эту тему очень интересную статью в журнале «Psychological Science» (декабрь 2007 года). Механизм человеческих воспоминаний функционирует в соответствии с запатентованным (а как же иначе!) и примененным в поисковике Google механизмом ранжирования, то есть выстраивания рейтинга фактов {англ. Page-Rank). Как и Google, наш мозг не только соединяет с данной информацией определенное количество ассоциаций, но и автоматически устанавливает их важность. Последняя же измеряется количеством ссылок на данное упоминание. Я задерживаюсь на фотографии моей дочки Иоаси во время вечернего купания, потому что у меня с этим событием не просто много ассоциаций, но эти мои ассоциации соединяются с большим количеством других. Иоася мой первый ребенок. Я отстоял очередь за ванночкой в магазине в Торуни, я покупал в «Певексе» гель для купания, я читал книги о том, как надо купать младенцев, после ее рождения я перестал курить в квартире, я исследовал, не вреден ли сжигаемый на кухне газ для ребенка, и многое-многое другое. С церемонией купания Иоанны Марты Вишневской на кухне в квартире 65 на десятом этаже дома по улице Моссаковского, 4Ь, микрорайон Рубинково в г. Торунь, в 1983 году связано много важных ассоциаций. И поэтому, когда я пошлю в «google» моего мозга запрос: «Иоанна Марта Вишневская, купание на кухне, 1983 год», я получу очень много линков. И я на самом деле получил их, просматривая альбомы в течение двух часов.

Доктор Томас Гриффитс потрясающе объяснил когнитивные основы своей модели. Одного он только не объяснил: почему, когда я смотрю на эту фотографию, я так волнуюсь и на глаза наворачиваются слезы…

Сердечный привет,

ЯЛ, Франкфурт-на-Майне

Варшава, вечер

Януш,