Небрежно развалившись в кресле и закинув ноги на стол, Тортила заявила:

— Давай, Дуремуля, без сантиментов. Как говорил старик Адам Смит, деньги — товар — деньги. Сматывайся с моего пруда — и получишь свое золотце.

— Какое золотце? — не понял Дуремар.

— Ну, золотой ключик, — уточнила Тортила. — Впрочем, тебе, жадненький мой, придется еще и кой-чего доплатить.

— Сколько? — побледнел Грымзин и машинально полез в карман за чековой книжкой.

— Да не здесь, — досадливо махнула бородой Тортила.

— А где? — пролепетал Дуремар.

— Выйдешь из своей лачуги, повернешь направо, там тебя будет ждать одна лягушка, ей и отдашь. А взамен получишь свое золотце. То есть, пардон, золотой ключик. И без глупостей! — прикрикнула Тортила вослед уходящему со сцены Дуремару. — А то отдам его Буратине.

— Эврика! — вдруг раздался в гостиной чей-то вопль. Все вздрогнули. Крик исходил из последнего ряда партера, где в курточке и колпачке Буратино гляделся в зеркальце частный детектив Василий Николаевич Дубов.

Cвятославский, поправляя голубой парик, подошел к детективу:

— Вы нашли новый путь интерпретации роли?

— Нет, я нашел путь к чему-то более важному, — понизив голос, ответил детектив. — И хотел бы кое о чем вас попросить…

* * *

После репетиции очередного эпизода режиссер-постановщик вышел на сцену и провозгласил:

— Милые господа, нам, а в нашем числе и моей творческой индивидности, требуется передыхание. А посему объявляю часовой антракт для проветровки зала и мозгов. Сбор здесь в пять сорок пять, и прошу не опаздывать.

Артисты со вздохом облегчения потянулись к выходу. Последним, опираясь на сачок, залу покинул хозяин дома банкир Дуремар-Грымзин. Уходя, он аккуратно выключил свет и закрыл дверь на ключ. И никто, кроме инспектора Столбового-Пьеро, не заметил кончика колпачка, торчащего над стульями в последнем ряду зрительного зала.

* * *

Особняк главы банка «ГРЫМЗЕКС» погрузился в сон. Но спали не все. Например, что делал запертый в главной зале детектив Дубов, не знал никто — даже инспектор Столбовой, которого он попросил подежурить в коридоре.

Пристроившись на стуле, Егор Трофимович пытался читать драматическую поэму Софьи Кассировой «Нильскaя рапсодия», изданную за счет автора отдельной брошюрой в местном издательстве «СВЕТОЧ». С трудом пробираясь сквозь туманные и таинственные образы этой незаурядной поэмы, Столбовой пытался вникнуть в монолог лирической героини поэмы:

«Жрецу Омона помоляся в храме, Направилась я к Нилу в ближний путь, Где Аллигатор острыми зубами Ласкал мою девическую грудь». Жрец Омона ответствовал ей: «Я крокодилов пас в лугах На топких Нильских берегах. А Крокодил жевал сапог — Наверно, я бы так не смог».

Буквы запрыгали перед глазами Егора Трофимовича, и он забылся в тяжкой полудреме. Ему виделся страшный крокодил, уволакивающий черепаху Тортилу в топкие пучины.

От этих кошмаров инспектора освободил голос господина Романова, совмещавшего Карабаса Барабаса и Тортилу.

— Вы так стонали, — озабоченно говорил порноиздатель. — Я уж решил, что и с вами что-то случилось.

— А, нет, ничего, — пришел в себя Столбовой. — Спасибо, что разбудили.

— А у меня к вам дело. — Господин Романов извлек из-под бороды небольшой пакетик, адресованный Карабасу Барабасу. — Это мне только что передал охранник, будто бы кто-то принес и оставил у входа. Я решил сам не открывать, а только вместе с вами.

— Правильно решили, — одобрил Столбовой. — Вскрывайте.

Карабас Барабас снял обертку и открыл скрывавшуюся под ней картонную коробочку. Через миг ампирные стены коридора огласились не совсем нормативной лексикой — так адресат откликнулся на действие мышеловки, спрятанной в коробочке. Столбовой, подтянув пьеровские рукава, помогал Романову освободить палец из капкана.

— Что за глупые шутки! — прорычал Карабас, потирая бородой пострадавший палец.

— Это нам предстоит выяснить, — невозмутимо ответил инспектор.

* * *

Ровно без четверти шесть утра господин Грымзин открыл дверь гостиной и впустил туда актеров. Первым, что они увидели, был Буратино, сладко спавший на сдвинутых стульях. От голосов Дубов проснулся:

— А? Что? Да, я тут малость заснул. А что делать — всю ночь на ногах…

— Господа, приступаем к репетированию последней и заключительной мизансцены, — возвестил Святославский. — Не забудьте, что она несет на себе главный груз экзистенциально-концептуальной невостребованности…

Пока режиссер развивал свои гениальные идеи, Столбовой уединился с Дубовым и сообщил о последнем сюрпризе — мышеловке для Карабаса.

— Еще одна загадка? — задумался детектив. — А может, наоборот — все потихоньку начинает становиться на свои места?

— А как ваши успехи, Василий Николаич? — поинтересовался Столбовой.

— О, мои успехи! Мои успехи, Егор Трофимыч… — Но рассказать о своих успехах Дубов не успел, так как режиссер попросил Буратино и Пьеро приготовиться к выходу на сцену.

А на сцене перед картиной горящего очага понурясь сидели Папа Карло и Джузеппе — Сизый нос. Папа Карло чинил шарманку и привычно бормотал:

— Хочешь — не хочешь, а жить надо… И еще руководить антиалкогольным обществом, и вести борьбу с гомосексуальными меньшинствами, засевшими в высших эшелонах власти… Говорят, есть одна страна на свете, где ветераны творческих профессий живут в покое и довольстве на одну пенсию, и им не приходится таскаться по дворам с шарманкой…

— Но эта страна — явно не Кислоярская Республика, — ехидно вставил Сизый нос.

— А где она, эта страна? — горестно вздохнул Папа Карло.

Но Джузеппе не успел ответить, так как дверь в залу медленно раскрылась, а следом за ней широко раскрылись рты и глаза всех присутствующих, ибо на пороге, шатаясь, как тростник на ветру, возникла первая лиса Алиса — не совсем невредимая, но все-таки живая. Она была все в том же лисьем костюме, в котором ее застигла смерть, но с накинутым поверх него грязным белым халатом.

— Наденька, это вы! — Детектив Дубов подбежал к Алисе и бережно усадил ее в кресло.

— Это ужасно, — прошептала Надя. — Последнее, что я помню — как получила чем-то тяжелым по голове. А потом… — Алиса задрожала и откинулась на спинку кресла. — А потом, уже там… там…

— В морге? — подсказал Буратино.

— Так это был морг!.. О, боже мой…

— Ну, и что же в морге? — живо заинтересовался Ибикусов-Базилио, доставая из-под хвоста репортерский блокнот.

— И в морге какой-то тип, от которого несло, как от винной бочки, пытался меня зарезать вот таким ножом!

— А, так это же доктор Cерапионыч! — облегченно воскликнул Дубов. — Наденька, не держите на него зла — он выполнял свои медицинские обязанности, то есть совершал ваше вскрытие.

— Надо же — а я и не знала, — опечалилась Надя. — Ударила его, схватила этот халат… И побежала сюда…

— Главное, что вы живы, — ласково сказал Дубов. — Наденька, вы лучше прилягте, отдохните, здесь с вами ничего не случится… Ах, какое счастье, какое счастье…

— Я принесу теплое одеяло и что-нибудь согревающее натуру, — сказал Грымзин.

— Да, что-нибудь… Пожалуйста… — прошептала Алиса и в изнеможении закрыла глаза.

— А мы можем продолжать?! — радостным голосом обратился Дубов к Cвятославскому.

— О, естественным способом! — откликнулся режиссер. — Если все пойдет, как я задумал одной голодной ночью, то наш спектакль будет иметь не только резонанс, но и фурор.

Папа Карло вновь склонился над шарманкой:

— Ах, Буратино, Буратино! Увижу ли я тебя когда-нибудь?

Сразу после этих слов в коморку Папы Карло вбежали: Буратино-Дубов с золотым ключиком в руке, Пьеро-Столбовой и Мальвина-Святославский. По дороге Буратино шепнул:

— Егор Трофимович, будьте в боевой готовности. Сейчас могут начаться настоящие сюрпризы.

Пьеро кивнул и нащупал в кармане револьвер.

Увидев дорогих гостей, Папа Карло умиротворенно прошептал:

— Мальчик мой, наконец-то я увидел тебя воочию — и спокойно могу умереть!

— И не думай, Папа Карло! — закричал Буратино. — Только сейчас начинается самая настоящая жизнь. Лучше сообрази нам чего-нибудь покушать.

— Нету ничего! — горестно вздохнул Папа Карло.

— Потерпите до завтра, — предложил Сизый нос. — Завтра после спектакля дадут благотворительный обед, и мы сможем порыться в пищевых отходах…

— Не надо, — вмешался Пьеро. — Лучше я выйду на улицу, почитаю свои гениальные стихи и соберу денег на обед. — Егор Трофимович извлек из кармана поэму Софьи Кассировой «Нильскaя рапсодия» и, раскрыв наугад, продекламировал:

О, жрец Омона! Ты меня не любишь И, чтоб развеять горе и кручину, Я брошусь в Нил к священным крокодилам — Такая смерть достойней, чем другая!

— И ты полагаешь, дорогой Пьеро, что тебе за такие стишки что-то заплатят? — искренне удивился Папа Карло.

— Конечно, заплатят! — уверенно ответил за Пьеро Сизый нос. — И еще добавят, чтобы только никогда их больше не слышать.

При этих словах поэтесса Софья Кассирова грозно двинулась в сторону Мешковского, и Дуремару с Базилио стоило больших трудов удержать разгневанную Алису Вторую.

— Ну, если стихи не годятся, то я могу выйти на улицу и станцевать танец маленьких зомби, который видела в джунглях Кот д'Ивуара, — предложила Мальвина, но ее перебил Буратино:

— Господа, не разменивайтесь на мелочи. Лучше помогите мне отодрать этот холст, — Буратино указал на картину. — И побыстрее, пока нас не застукал Карабас Барабас.

Действительно, по проходу между рядами в сторону сцены уже двигался Карабас Барабас в сопровождении отряда псов-полицейских, роль которых, если верить афише, исполняли сотрудники славной Кислоярской милиции.

Здесь по сценарию Буратино должен был символически «содрать холст» и «открыть дверцу», после чего на сцену вносились декорации с изображением «театра мечты», в который герои попадали через подземный ход. Но вместо этого Дубов подошел к краю картины и просунул ладонь за раму.

— Стой! — завопил Карабас и со всех ног бросился на сцену. Но Буратино продолжал свое дело. — Хватайте его! — приказал он псам-полицейским. Так как те не торопились выполнять этот приказ, то Карабас отшвырнул плетку и выхватил из-под мундира пистолет.

— Держите его! — крикнул Пьеро-Cтолбовой. — Карабаса Барабаса, кого ж еще!

— Держите Буратино и Пьеро! — громче прежнего заорал Карабас Барабас. — Они украли у меня страшную тайну!

Псы-полицейские переминались с ноги на ногу. Они понимали, что произошло очередное плановое отклонение от сценария, но не знали, чей приказ выполнять: то ли своего начальника по сцене Карабаса Барабаса, то ли начальника по службе инспектора Столбового.

Буратино между тем продолжал свои манипуляции с картиной. Карабас Барабас взвел курок и прицелился прямо в Буратино, однако Пьеро схватил с пола хлыст и резко ударил Карабаса по руке. Прогремел выстрел, но пуля, видимо, прошла мимо цели, так как все, кто был в зале, остались живы и здоровы. Но тут уж псы-полицейские окончательно определились и, скрутив Карабасу руки, оттащили его со сцены. И тогда вперед вышла Мальвина-Святославский.

— Теперь — верю! — воскликнул постановщик. — Именно такую завершительную сцену я представлял себе в режиссерских снах на шкафу моего скромного жилища. Да-да-да, это именно та вешалка, с которой начинается настоящий большой театр!

А Буратино, будто и не обращая внимания на происходящее вокруг, продолжал возиться с картиной. И вдруг что-то заскрипело, и картина медленно съехала в сторону, обнаружив за собой небольшую комнатку, в которой ничего не было — только на полу лежали картонный панцирь и чепец черепахи Тортилы. Карабас-Романов рванулся вперед, но псы-милиционеры держали его крепко.

— А где же Тортила? — пробормотал Карабас Барабас и, поникнув бородой, осел на пол.

— Да, где же Лидия Владимировна?! — вопросил Грымзин, обращаясь к Карабасу.

В этот момент в гостиную вошел охранник и передал Столбовому конверт.

— Еще одно послание? — тихо спросил Дубов.

— Не совсем, — улыбнулся инспектор.

— Егор Трофимович, что делать с Карабасом? — спросил один из полицейских. — Так его и держать?

— Да, жаль, наручников не захватил, — вздохнул Пьеро, продолжая читать послание. — Ну ничего, без оружия он уже не опасен. — Столбовой небрежно сунул послание в карман и поднял с пола пистолет, наделавший столько шума. — Ха, неплохая зажигалочка!

— Что вы имеете в виду? — удивленно переспросил Дуремар-Грымзин.

— Вот, глядите. — Вместо ответа инспектор нажал на курок, и сверху появился язычок пламени. — А если одновременно нажать вот на эту кнопочку, то сработает еще и звуковой эффект.

— Господин Грымзин, вы знали о существовании тайника? — спросил Дубов.

— Первый раз вижу! — искренне изумился хозяин дома. — Должно быть, он существовал еще до того, как я приобрел особняк. Не отрицаю, все это, конечно, очень интересно и увлекательно, но мне обещали вернуть мою супругу, а не ее панцирь.

— Кто обещал? — спросил Буратино. Дуремар открыл рот, чтобы ответить, но тут заговорил Пьеро:

— Кажется, кое-что проясняется. Как только началась вся эта заварушка, я отдал распоряжение установить за домом наружное наблюдение. И вот первый рапорт. — Столбовой надел очки и зачитал: — «В 5 часов 52 минуты из дома вышел его владелец Грымзин (в дальнейшем — объект Г.) со свертком. Пройдя около пятидесяти метров, объект Г. вступил в контакт с неопознанным лицом женского пола, передав последнему вышеупомянутый сверток, после чего сразу вернулся в дом. Женщина со свертком проследовала до угла Колпачного бульвара, где села в автомобиль, подозреваемый как „Мерседес-Бенц“, номер такой-то, белого цвета…»

— Что?! — внезапно перебил Мешковский — Сизый нос. — Какой номер?

Столбовой повторил.

— Это же мой любимый «Мерседес»! — возопил Мешковский. — Они у меня его угнали! Мерзавцы, извращенцы!

— На себя посмотри, — проворчал Папа Карло.

— Вот как? — пристально глянул на Мешковского инспектор Столбовой. — Что ж, будем искать. Только ведь у вас, кажется, раньше был «Запорожец»?

— Так это ж и есть «Мерседес», — нехотя ответил Мешковский. — То есть вообще-то он «Запорожец», но эмблема на нем мерседесовская, потому я и зову его «Мерседесом»…