Запад глазами монастырей

— Получается, что моё понятие о святости это и есть я сам.

— Хорошо сказал, но не договариваешь.

— Следовательно, во мне два образа себя: тот, который я принимаю как правильный и тот, который…

— Не вписывается в эту схему. А кто судья этой «правильной» части тебя?

— Моё предпочтение.

— Ты предпочёл себя в самом себе и пытаешься кого-то победить?! Допустим, что тебе это удастся. Как ты думаешь, останешься ты живым после победы в себе своей «грешной» части?

У Сян задумался. Он чувствовал, что Дон Мен говорит значительно большее. Может ли он жить частью самого себя, при уничтожении других составляющих жизнь? Но с другой стороны, как быть со святыми писаниями? В них говорится о «Пяти ядах». Есть, значит, что-то, что мешает жить.

— Ты создаёшь ещё больше проблем, чем даёшь ответы на них, — наконец сказал он, не поднимая головы.

— И это тоже верно, любезнейший учитель, — без иронии в голосе сказал Дон Мен, — это ещё одно наблюдение «с другого берега». Благодаря вам, моим учителям из мира ума, я понял, что огонь одного греет, а другого обжигает. То, что является бальзамом для человека, выбирающегося из бурного потока, представляет яд для плывущего в реке ума.

— Ты хочешь сказать, что святые писания вредоносны…

— Для тех, кто использует их в мире ума. Это — древняя мысль. Говорится, что если шудра слушает Веды, то ему луч ше залить уши свинцом.

— Чем же шудра отличается от брахмана, — воспротивился У Сян.

— Ты имеешь в виду, что у каждого человека два глаза, две ноги, голова и всё остальное на равных? Если так рассуждать, то получится, что больной будет равен здоровому, злодей равен благородному человеку, а безобразный равен прекрасному.

— Будда восстал против брахманизма, — упорствовал У Сян.

— Ты крепко попутал свойство человека со званием, которое иные приписывают себе, не будучи носителями этого свойства. Я говорю о свойствах «брахман» и «шудра».

— Поясните, почтеннейший.

— Это ты должен учить меня. В мире ума я всего новичок. Но давай упражняться вместе. Может быть, и я стану тебе полезным. Начнем с того, в чём признан я как мастер, — с непосредственного знания. Вот там, за рекой в логове барса проснулись новорожденные щенки. А вон там — сова схватила шуршащую в траве мышь. Ты, У Сян, прибыл не из монастыря, а обошел уже несколько монастырей. Всё это относится к моему непосредственному знанию. Мир ума стоит противоположно этому знанию. В нем проявлено лишь то, что уже свершилось. Ум — всегда вчерашний.

— Опираясь на ум, люди говорят о будущем.

— Давай разберёмся и в этом. Ум останавливает всё, что мгновенно является и мгновенно исчезает. Это называется памятью. Для зрения и слуха всё рождается тут же и умирает тут же. Лишь ум сохраняет. Поэтому я и решил освоить ещё одну область существа Человека. Как видишь, непосредственное знание и знание мира ума зеркально противоположны по свойствам. Это два исключающих друг друга мира. Освоив мир ума, я попытаюсь совместить несовместимое. Поэтому, я оставил монастырь и пошел учеником на Запад. В монастырях развивают непосредственное знание. В монастырях Запада, называемых институтами и академиями, развивают противоположное. Знание Запада «ткётся» из умерших мгновений. Запад строит железное и механическое тело, а монастыри строят тело невесомости и сиюминутности.

— Вы имеете ввиду Майю?

— Смотря, что ты, У Сян, под этим подразумеваешь.

— Под Майей я понимаю иллюзорность бытия.

— Ты считаешь, что видишь меня как иллюзию? Что тогда действительное? Можешь меня пощупать, Можешь понюхать. Ты уже меня слышишь. По каким монастырям ты, интересно, блуждал!? Если там такие же «умники», то я называю их дармоедами.

— Поясните, почтеннейший.

— Майю легко понять на сопоставлении с миром ума. Итак, мир ума живёт только стабильным. Всё, что окаменело за счёт памяти, всё впоследствии будет увязано умом. Так строятся каменные знания мира ума. Мир ума выискивает устойчивый материал. Это называется повторяемостью. Из повторяемости вытекают законы, закономерности, правила. Нет законов, нет знаний. Нет правил, нет устойчивости. Нет повторяемости, нет ума. Повторяемость всегда вчерашняя. Ум строит мир из вчерашнего материала. А ты говоришь, что люди знаний предвидят будущее! Будущее является мгновенно…

— Как это может пояснить Майю?

— Теперь представь мир, который строится каждый миг из свежего, молодого и нового материала.

— Итак, мир ума строится из уже явленного, то есть из старого, — размышлял У Сян. — Это верно, почтеннейший. Кто может знать новое? Если он это знает, то оно уже стало старым…

— Как видишь, мир ума и мир новизны не совместимы. Ум под будущем подразумевает продолжение «вчерашнего» в стабильной повторяемости. В том труд учёных Запада.

— За счёт чего они получают новое?

— Новым в мире науки является устойчивая продукция. В этой продукции работают чёткие законы самих свойств ума. Но свойства ума стабильные. Ум запада — как паровоз: есть движение, но паровоз, каким был, таким и остаётся. Другое дело мир Майи. Там нет времени, нет причин и нет следствий. Мир Майи всегда молодой и новый в своей сущности. В нем нет повторяемости.

— Если нет повторяемости, то нет ощущения времени…

— Из тебя, У Сян, вышел бы хороший учёный, а ты кинулся в монахи. Рассуждаешь ты верно. Но одно дело понять, что время не будет, если нет причин и нет следствий, а другое дело жить действительно в этом мире. Это и есть мир Майи. Понимая, ты служишь миру ума. Поэтому ты обращаешься ко мне то на «Вы», то на «ты». Ты скачешь по линии иерархии, то отводи мне место ниже своего образа ума, то — выше, А я, ведь, кем был, тем и остался.

— Разве, поняв, я не смогу следовать в мир Майи?

— Нет.

— Почему?

— Именно потому, что ты уже пользуешься причиной. Ты говоришь «поняв», а затем полагаешь из этого следствие. Иными словами, понимание у тебя — причина того основания, чтобы проследовать в мир, где нет причин и следствий. Кроме того, ты используешь «почему». Какое самомнение ума!

— Вы говорите убийственно, почтеннейший. Получается, что из мира ума вытекает только мир ума. А как быть со святыми? Будда ушел из мира законов и правил. В этом мире царствовали иерархия, законы, правила, ценности, следовательно, это был мир ума. Он совершенствуется в мире Майи и достигает выхода из «вчерашнего», то есть из пространства и времени.

— Умён ты, У Сян! Нет слов. Ты уже заранее знаешь о Будде… вчерашнем. Поэтому я — мастер Майи, а ты — мастер ума. Ты знаешь о прошлом и, как и положено уму, тащишь это и будущее. Надеюсь, что я тоже достигну твоего мастерства.

— Разве не было Будды? Об этом пишут историки и говорят в монастырях.

— С позиций Майи скажу, что Будда и есть я.

У Сян удивлённо смотрел на Дон Мена. Он не знал, что сказать. Такое заявление… Хотя, впрочем, верно! Он вспомнил о реинкарнациях, которые являются одной из центральных тем монастырей. Однако Дон Мен смотрел теперь на него с усмешкой. Не проверяет ли?

— Ты теперь думаешь о реинкарнациях, — не выдержал Дон Мен, — В том и есть твой мир ума, Не повезло тебе с монастырями и учителями.

— Вы же сказали, что нет учителей…

— В мире ума, напротив, они есть. Их нет в мире Брахмы. Твои монастыри были заполнены дармоедами с плохими мозгами. Даже реинкарнацию и Майю не смогли отразить на ум, хотя бы близко к подобию.

— Как это понять?

— Хороший художник нарисует твой портрет так, что ты тут же найдёшь сходство. В портрете не будет действительного, но есть сходство. Плохой художник так тебя нарисует, что, и родня не узнает. Мир ума — это мир искусственного. Отображать нужно тоже уметь.

— Учителя в монастырях не сочиняют своего…

— Во-первых, такие в монастырях случайно. Им бы в профес сора. Они, ведь, даже на мудрецов не тянут. Во-вторых, кого они преподносят, когда говорят о святых писаниях себя самих.

— Почему?

— Если ты не являешься святым, то, как они могут говорить о Будде, не являясь Буддой? Весь «Будда» это и есть они сами. Не мешало бы им быть честнее и проще. Впрочем, это лишний раз доказывает, что миром Брахмы они не владеют и в качествах Майи никогда не пребывали.

— Непочтительно Вы говорите о достойных людях.

— В том ты прав. Когда мы в мире ума, то там есть «достоинство», реагирование на «достойного» сгорбленной спиной. Но я ещё не заключил с тобой соглашение о соответствии миру ума. Поэтому спина у меня прямая и «достойный» для меня не выше, чем мои носки. Он просто отличается от носков. Поэтому ты не говори, что был в монастырях, а говори, что был в институтах. Ну, можешь возвеличить их до академий. Там иерархия, причины и следствия, законы, ценности, достоинства в виде званий, там кузница создания мёртвого тела. Но там не может быть даже мудреца. Как на этом базисе ты собрался родить мир Майи!? Из Будды? Но у тебя нет Будды. Будда — это свойство из мира Брахмы. Будда — это проявление Майи. И то и другое должно проявляться в тебе. Нет сторонних свойств. Поэтому нет стороннего Будды. Когда я сказал, что я и есть Будда, ты дрогнул, мой учитель из мира ума.

— Дрогнешь, пожалуй, — пробормотал У Сян.

— А я ведь был честным при этом. Твой Будда — это образ мира ума. Мой Будда — это свойства. Теперь можно говорить и о святых писаниях. Ты в них нашел достоверную историю и некоторое отображение на законы ума. Я в них нашел свойства, которыми владею. Ты не нашел в себе свойства Будды, о которых говорится в тех же письменах. Поэтому тебе осталось лишь знать, то есть отобразить святые писания на мир ума. Не огорчайся, следуй на Запад. Гам ты скоро станешь почитаемым человеком. Там говорят об Иисусе Христе, так же как ты о Будде. Их Иисус — это не владение свойствами Иисуса, а спекулятивное разглагольствование об этих свойствах и надежда получить их задарма. Поэтому, всякий, кто больше говорит об Иисусе, и его свойствах, тот больше в почёте. Это справедливо в мире ума, ведь там никто не требует от последователя Иисуса свойств Иисуса. Там лишь призывают друг друга так, словно кто-то из призывающих сам владеет этими свойствами.

Глава 2

Кто наши учителя?

— «Всё же лучше владеть непосредственным знанием, чем быть умным», — думал Дон Мен, наблюдая за монахом, который направлялся на движущегося в кустах барса.

Не ощущая опасности, У Сян безмятежно спускался к реке. Барс возник перед ним неожиданно. Был тот миг, когда решается право, быть сильнейшим. Барс привык главенствовать. Дорогу к водопою ему уступали все. Но то были звери. Они заранее чувствуют превосходящего и предупредительно ускользают с тропы.

Опешили оба. Теперь всё исчислялось мгновениями. Барс рождён для молниеносности. В доли секунд он оценил ситуацию и знал, что перед ним слабый. Но нападать пока не решался. В мире зверей оказаться на пути у сильного — не является достаточным основанием для агрессии. Этим отличаются лишь люди. Даже сытые они нападают на возможную жертву.

Всё зависело теперь от У Сяна. Постоянная монашеская практика темы ненанесения вреда сработала сейчас параличом неподвижности. Это не понравилось барсу, так как У Сян находился на узкой тропе, ведущей к водопою. Разумно было бы практиковать в монастырях ещё и способность вовремя «сигануть» в кусты. Но У Сян покачнулся и стал заваливаться в пропасть. Барс уже напряг задние лапы перед прыжком, как вдруг перед ним возник Дон Мен. Оскалившись и повернув голову вбок, барс попятился. Такого зверя он ещё не встречал, но чувствовал силу. Легким движением Дон Мен подхватил падающего У Сяна и поставил его на ноги, не сводя взгляда с барса.

Первый раз за свою жизнь барс уступил. Он сделал крупный прыжок на скалу и исчез за камнями.

У Сян молчал. Вместе они направились к реке.

— Я думал, что вас в монастырях ещё обучают искусству боя, — сказал Дон Мен с некоторой иронией.

— Бой — это самое худшее, — заучено ответил У Сян.

— Что ты подразумеваешь под боем?

— Разрешение конфликта между людьми средствами силы.

— Красиво выражаешь свои мысли. А что, люди редко конфликтуют и живут в полном согласии?

— К согласию нужно стремиться.

— Ты уклонился от ответа. Меня не интересуют нравоучения и пожелания. Я люблю факты действительного.

— Не лукавь, Дон Мен, ты не хуже меня знаешь, что согласие редкость.

— Это вы лукавите в монастырях. Если согласие — редкость, то бой будет основой вашего обучения. Остальное — ширма. Честность, по-моему, в монастырях провозглашают как одну из добродетелей. Кто же вас учит лгать?

— Человек должен совершенствоваться и искоренять свои пороки.

— Опять ты декларируешь! Но на этот раз ты подсовываешь мне под лозунгами целое мировоззрение. Что такое совер шенствование? Что такое пороки? Кто определяет степень порочности? Где эталон безгрешности? Может быть, твои учителя лукаво намекали на свою безгрешность, прикрываясь именем Будды?

— Ты что, не знаком с «восьмеричным путём»?

— Знаком, но не умом, а существованием.

— Как это? Опять скажешь, что ты и есть Будда и «восьмеричный путь» предложил ты?

— Я же говорил, что раб будет агрессивным, когда посягают на его иерархию. Ты, монах, так ничего и не понял даже умом. Посмотри вон на то облако, Почему ты не называешь его камнем?

— Потому, что оно облако.

— Следовательно, если кто-то является носителем свойств, то он и есть это существо?

— Конечно, не назову же я лошадь человеком.

— А если человек, которого ты не видел, встретится тебе, то сможешь ты опознать его по детально описанным его приметам?

— Смогу.

— В монастырях описывают не лицо и тело Будды, а свойства, качества Будды. Можешь ты по свойствам и качествам опознать носителя свойств и качеств? Когда вы с барсом обнюхивали друг друга, я находился на огромном расстоянии. Как я мог оказаться в мгновение рядом?

— Да, действительно…

— Ты зазубрил «восьмеричный путь» умом, а явление действительного не зришь. Учителя обучают тебя ненасилию, а сами занимаются насилием над монахами…

— Это ты зря.

— А кто настроил тебя против самого себя?

— Как это!?

— Ты же не доволен собой. Значит, ты настроен сам против себя.

— А причём здесь учителя?

— Кто внушил тебе, что в человеке есть греховность? Я, что ли? Может быть, ты сам себе втолковал, что ты ничтожен? Для этого у тебя, монах, смелости не хватит. Чего же ты не бьёшь себя по голове камнем, как ничтожное и недостойное существо?

— Это будет тоже насилием.

— А быть агрессивным ко мне — это не насилие. Или боем ты называешь мордобой? Следовательно, словами можно воевать. Ударить кулаком это низменно, а ударить словом — нормально! Мы давно уже ведём с тобой бой в мире ума. Я избиваю тебя словесными кулаками, но и ты не остаёшься в долгу. Тебе учителя не говорили, какой бой праведный, а какой выражает насилие?

— Любое насилие недопустимо.

— Совершил ли я над барсом насилие?

— Ты поступил благородно, так как предотвратил…

— Что я предотвратил? То, что он тобой бы с удовольствием полакомился? Так ему это в радость, а я лишил его этой радости. Какое же благородное дело я совершил, если ты, глупец, не достиг элементарного уровня зверей.

— Барс голодный не останется, а я мог лишиться жизни.

— Это другой разговор. Но вернемся к ненасилию. Итак, благодаря учениям, ты возненавидел сам себя, в какой-то своей части, и теперь воюешь с собой, называя эту бойню «путём к просветлению». По своей наивности я это называю самоуничтожением. Может, не стоит терять время и твоим учителям нужно сразу рекомендовать вам кончать с собой? К чему долгие терзания себя, которые вы называете «путём к просветлению»?

— «Кончать с собой» — это тоже убийство.