На эту несчастную ногу, которая Бог знает когда сделала свой последний шаг?!

Инстинктивно я поискал ее обувь. Ева всегда носила мягкие меховые туфли. Они стояли неподалеку от кровати. Я посмотрел на них и удостоверился, что подошвы были совершенно чистые.

Не зная, что и думать, я спустился к Элен.

Та, напевая школьную песенку, с аппетитом завтракала. Несмотря на отсутствие сестры, вид у нее был очень довольный, и на какое-то мгновение я даже залюбовался ее красотой, которая приоткрывалась мне постоянно во все новых гранях: теперь я обратил внимание, каким чудным блеском переливались на солнце ее перехваченные черной бархатной лентою волосы.

— Ну что там? — спросила она у меня.

Я сел:

— Она крепко спит, и я не решился ее будить…

— Вы совершенно правильно сделали.

Мы молча позавтракали. Но когда Элен собралась встать из-за стола, я, ничего не говоря, сжал ее руку. Она испуганно посмотрела в сторону подъемника. Элен просто панически боялась, как бы сестра не заметила какого-нибудь знака наших интимных отношений.

— Скажите, Элен, а вследствие чего Еву парализовало?

— Полиомиелит… В тринадцать лет…

— Я думаю, были использованы все возможные средства, чтобы…

— Все! — поспешно ответила Элен. — Папа был тогда еще жив, он возил ее в Стокгольм, к выдающемуся специалисту… О результате вы можете судить…

Она говорила, и ее слова развеяли мои нелепые мысли.

— Бедная девушка, — вздохнул я.

Я проводил Элен до самой двери ее комнаты, расположенной в глубине коридора, возле ванной комнаты, общей для обеих сестер. Я не спешил уйти, и она, конечно же, обратила на это внимание:

— Вы хотите мне что-то сказать, Виктор?

Я вошел в ее комнату, открыв дверь коленом. Мне страшно хотелось ее. Не мог я уже больше выносить эти платонические отношения! Ведь я пережил с ней и прежде всего благодаря ей такие мгновения, которые просто невозможно забыть!

— Элен, когда мы поженимся? Из-за этого магазина мы только и говорим что о живописи, пластинках, оформлении, а о том, что нас больше всего волнует, — ни слова…

Она села на край кровати.

— Ничто нас не гонит, Виктор… Нельзя ведь строить сразу два дома…

— Вы, конечно, правы… Но…

— Но что?

— Если мы не говорим о женитьбе, мы можем, однако, говорить хотя бы о нашей любви…

Я сел рядом с ней. Она слегка отодвинулась, словно боялась, что я начну обнимать ее и целовать. Это просто шокировало меня! Я всмотрелся в нее.

— Ты не любишь меня! — едва не вскричал я. Вместо того, чтобы возразить, она приложила палец к своим губам:

— Не говорите так громко, Виктор!

Она была права: я был слишком несдержан. Мне стало вдруг очень грустно. Скорее даже, это была не грусть, а какая-то неведомая хворь, которую я этими днями не сразу в себе заметил, но которая все глубже въедалась в мою душу: ну отчего же было мне так неспокойно?..

— Ты не любишь меня! У тебя была просто минутная слабость, и теперь ты об этом жалеешь — вот и все!

Она улыбнулась:

— Не говори так, мой дорогой… Все наоборот: я так хочу принадлежать тебе вся!

— Правда?

Она сама приблизила свои губы к моим. Рот ее приоткрылся, и последовал такой сильный поцелуй, на который я сам вряд ли способен.

Теперь уже я водил американскую великаншу сестер Лекэн.

Занятие это было не очень легкое: больно уж был велик этот мастодонт, а я до того водил лишь легкие серийные машины.

В безупречном голубом костюме, который Амелия наглаживала мне ежедневно, я спускался по аллее к гаражу.

Мое недавнее объяснение с Элен придало мне силы и прибавило света в душе, и по дороге в гараж я весело насвистывал. Чудные все-таки здесь, на Берегу, и море, и небо!

Вдруг я обратил внимание на небольшой предмет под моей подошвой. Я нагнулся, чтобы поднять его. Это была маленькая розовая ленточка. Сантиметров десять, не больше. Я сразу же узнал эту ленту: ее носила Ева. По вечерам девушка заплетала волосы в две косы и перевязывала их лентами. Найденная мною лента была одной из тех, которыми она пользовалась.

Я более чем удивился: ведь Ева никогда не появлялась здесь — аллея, ведущая к гаражу, была слишком узка для ее коляски!

Лента была закручена в узел.

Я повертел ее в пальцах, наконец положил в карман. Ну и ну! Я совсем разволновался.

Засохшие брызги грязи на лодыжке, и вот теперь эта невероятная находка! Что за чертовщина? Было тут над чем подумать…

«Ты задаешь себе слишком много вопросов, мой малыш Вик, — сказал я себе. — У тебе воображение, которое может привести тебя к дурному концу, если ты не остережешься…»

Отгоняя от себя все эти идиотские мысли, я выехал на машине из гаража. Потом вышел из машины и закрыл за собою ворота. Снова сел за руль и вдруг вновь изумился: колеса и низ корпуса были в грязи!

А я ведь вчера велел садовнику вымыть машину, и никто с тех пор не ездил на ней.

Глава 8

Однако, наблюдая по утрам за работами в нашем будущем магазине, я забывал обо всем. И лишь возвращаясь домой обедать и встречая Еву в патио, — она обычно копалась в каталогах, — вновь начинал волноваться из-за сделанных недавно открытий.

На этот раз Ева была одна. Она делала в своем журнале новые записи и подняла глаза, лишь когда я вошел.

Я потрепал ее рукой по щеке.

— День добрый, мой золотистый комаренок!

Между нами уже установились такие отношения.

— Элен дома?

— Ей пришла в голову идея испечь пирог с мясом, и она колдует теперь на кухне. Сейчас убедит вас еще и в том, что она прекрасная хозяйка!

Я нахмурился. Что-то в ее голосе не нравилось мне, вызывало беспокойство. Мне сразу же послышалась в нем какая-то горечь. Может, Ева опять взялась за свои игры? Но, как бы там ни было, я притворился, что ничего не заметил.

— Ну, Ева, вы сегодня и спали! Я пошел посмотреть, не случилось ли с вами чего-нибудь, а то мы с Элен были удивлены, что вы не вышли на завтрак, так вот, я пришел, а вы спите, как ангел!..

Она нахмурилась:

— Вчера вечером я попросила Элен дать мне немного снотворного, чтобы заснуть, и у нее, должно быть, рука оказалась тяжеловатой… Сегодня так болит голова… Я очень подавлена…

Я повесил пиджак на спинку кресла и уселся на борт бассейна.

— Что вы так смотрите на меня?

Она снова нахмурила брови. Вид у нее действительно был очень усталый. И недовольный.

— Я хотел бы задать вам один вопрос…

— Не люблю я этого…

— Не любите, когда вам задают вопросы?

— Нет, когда говорят, что сейчас зададут вопрос. Вопросы тогда какие-то слишком официальные, и я не знаю, как на них отвечать.

— А очень просто: будьте откровенны. Я хотел у вас спросить: пробовали ли вы когда-нибудь… ходить, с тех пор, как заболели?

— Это все?

— Да.

Она пожала плечами:

— Представьте себе, да, эта идея приходила мне в голову.

— И каковы были результаты?

— Их не было! Я неподвижна как мешок с песком, Вик. Мне кажется, это и так видно…

— А если бы вы попробовали еще раз?

— А на кой, простите, черт?

Теперь уже вид у нее был совсем злой. В ее глазах читалась решимость любой ценой оставаться несчастной и давать об этом знать другим.

— Я не врач, Ева…

— Жаль!

— Не смейтесь!.. Это позволяет мне придерживаться очень простых суждений в медицинских вопросах. Я говорю себе самым примитивным образом, что коль у человека есть две ноги, то он должен ими пользоваться… Если у вас, Ева, есть две ноги, то вы должны уметь заставить их служить вам.

— Ваше суждение не просто примитивное — оно глупое.

— Я убежден в том, что говорю.

— Хотела бы я посмотреть на вас на моем месте!.. О, хотя бы каких-нибудь две минуты. Я ведь не так зла, как вы думаете!

— Я не думаю ничего подобного!

Она хихикнула. Бог его знает, что это могло обозначать.

— Послушайте, Ева…

— Что еще?

— Я ведь сильный мужчина, вы знаете?

— Тем лучше, так что из этого следует?

— Я бы хотел помочь вам постоять… Вы бы попробовали двигать ногами, чтобы посмотреть…

— И смотреть нечего. Эти ноги, Вик, — совсем не ноги. Всего лишь… придаток. Ненужный придаток.

— Вместо того, чтобы спорить, давайте лучше попробуем… Ну не отказывайте мне, милая моя…

Какое-то мгновение Ева колебалась. Я не осмеливался настаивать. Наконец она кивнула головой:

— Ну, хорошо, если это действительно доставит вам такое удовольствие…

Я обнял ее, пытаясь вывести из коляски. Почувствовал ее упругие груди, и это сильно меня взволновало.

Ну и задачу поставил я перед собой! Изо всех сил пытался поддерживать ее тело в прямом положении, так, чтобы ноги были вытянуты во всю длину и пятки касались пола, — и сил моих, сколько я ни напрягался, не хватало.

Я смотрел на наше отражение в бассейне. Жестокое это было зеркало!

Ноги Евы были совершенно безжизненны, висят, как плети.

— Попробуйте вынести одну вперед другой, — упрашивал я ее.

Все напрасно — отчаяние мое стремительно возрастало.

— Я не могу, — уже чуть ли не стонала она.

— Ну попробуйте, — снова и снова упрашивал я ее.