Бегущая с демоном

— Ну вот, Бен-Бен, — ворковала она, целуя малютку, — не нужно бояться. Все хорошо. — Она невольно вздрогнула. — Мы просто немножко упали. А теперь пора домой, лапочка. Смотри-ка, вон твой дом, уже близко. Видишь огоньки?

Дэниел проделал еще один, последний круг и растворился в темноте, унося с собой Пика. Пожиратели побеждены, поэтому филин и лесовик исчезли, поручив ей, Нест, заботу о Беннетт Скотт. Она вздохнула и пошла через парк. Дыхание восстановилось. В парке, под властью тьмы, было тихо-тихо. Она прижала к себе Беннетт материнским жестом, чувствуя, как затихают рыдания ребенка.

— Ох, Бен-Бен, ты будешь в постели раньше, чем сама это поймешь. И отправишься прямиком в кроватку, малышка, потому что понедельник — Четвертое июля, а разве можно пропустить фейерверк? Это будет потрясающе красиво! Разве хорошо, если ты будешь сонная и все проспишь?

Беннетт Скотт прикорнула у нее на плече.

— Ты пойдешь ко мне домой, Нест? Останешься со мной?

Эти слова так тронули Нест, что глаза ее наполнились слезами. Она стала глядеть на звезды и месяц в безоблачном небе, на тени, отбрасываемые деревьями на горизонт, на огни зданий впереди, где кончался парк и начинались жилые кварталы. Мир — слишком страшное место для малышей, но самое страшное в нем — не пожиратели, да и живут они не только в темноте. Утром она поговорит с Ба по поводу Инид Скотт. Может быть, вместе они что-нибудь придумают. А еще она поищет Спука. Пик ей поможет.

— Я вернусь с тобой, Бен-Бен, — прошептала она. — И побуду немножко.

Ее руки болели от усталости, но она решила не спускать девчушку на землю. К тому времени, как они добрались до перекрестка, начинающегося у входа в парк, и повернули налево к городку Синиссипи, Беннетт Скотт крепко спала.

Глава 2

Роберт Рузвельт Фримарк — «Старина Боб» для всех, кроме жены, внучки и священника — спустился на следующее утро к завтраку в состоянии, близком к испугу. Он был крупным мужчиной, ростом шесть футов три дюйма, широкоплечим, с большими руками, крепкого телосложения, даже с небольшим брюшком. Было ему шестьдесят три года. Лицо у Старины Боба квадратное, с выступающим носом, густые седые волосы вьются, обнажая высокий лоб. Он выглядел как политический деятель — по крайней мере, так, как должны выглядеть политические деятели. Но старина Боб был человеком рабочим, причем всю свою жизнь, и сейчас, будучи на пенсии после тридцатилетней службы на конвейере Среднезападного Континентального Сталеплавильного Завода, все еще носил джинсы и синие рабочие рубашки и считал себя не лучше остальных.

Старина Боб был Стариной Бобом так давно, что уже и не помнил, с каких пор. Не с самого детства, конечно, но вскоре после этого, по крайней мере, когда возвратился с корейской войны. В лицо его так не называли, только за спиной. Например: «Старина Боб свое дело знает». Но его прозвище не означало «Старый Добрый Боб». А словечко «старина» не имело отношения к возрасту. Скорее, обозначение статуса. Боб Фримарк являл собой образец непоколебимого, как гранит, гражданина Хоупуэлла, он был другом для всех, кто жил в городе на протяжении всей жизни, человеком, к которому всегда можно обратиться за помощью. Он состоял в обществе «Джэйсиз», в «Объединенном Пути», в Фонде помощи больным раком и в «Красном Кресте» одновременно или поочередно, помогая им в развитии. Он был членом обществ «Киванис», «Лось» и ВФУ. Он держался подальше от Ротари-клуба, потому что не мог выносить это фальшивое «Привет, Роберт!». Зато был членом Первой Конгрегационалистской Церкви, служил в ней священником и возглавлял совет, пока не умерла Кейтлин. Он проработал мастером на Сталелитейном заводе последние десять лет, и большинство в профсоюзе согласилось бы с утверждением, что он — самый лучший.

Но нынче утром он вышел на кухню сгорбленным, хмурым, с тяжестью на сердце, ощущая: вся его жизнь мало что значит. Эвелин уже встала. Она сидела за кухонным столом с неизменным стаканом апельсинового сока, смешанного с водкой, с сигаретой, чашкой кофе и журналом. Иногда он думал, что она вообще не ложилась, хотя вот сегодня она же спала, когда он выходил проверять Нест. У них уже почти десять лет отдельные спальни, и они все больше отдаляются друг от друга, а началось все со смерти Кейтлин…

Он поймал себя на том, что опять об этом думает. Кейтлин. Все возвращается к ней. Все плохое.

— Доброе утро, — механически произнес он.

Эвелин кивнула, подняв глаза и снова опустив их — словно задвинула жалюзи.

Он насыпал себе в тарелку горсть «Чириос», налил стакан сока и чашку кофе. Сел за стол напротив нее.

Набросился на хлопья, бездумно поглощая их, делая огромные глотки, уткнувшись головой в тарелку, один на один с собой. Эвелин пила водку с соком и глубоко затягивалась сигаретой. Молчание между ними только усугубляло пропасть, разделявшую их жизни.

Наконец Эвелин подняла голову:

— Что тебя гложет, Роберт?

Старина Боб взглянул на нее. Она всегда называла его Роберт, никогда — Старина Боб, или даже просто Боб, как будто соблюдение формальностей составляло неотъемлемую часть их отношений. Она была маленькой, но сильной женщиной, востроглазой, седовласой, с мягкими чертами лица, весьма деловой. Прежде она отличалась красотой, но сейчас стала просто старой. Время и превратности судьбы, а также упорное нежелание Эвелин следить за собой сделали свое дело. Она постоянно курила и пила, а стоило ему указать на это, заявляла: это, мол, ее жизнь, и она будет проводить ее так, как ей хочется.

— Мне не спалось, поэтому я встал среди ночи и пошел взглянуть на Нест, — сообщил ей муж. — Ее не было. Она уложила подушки под одеяло, чтобы я подумал, будто она на месте. — Он сделал паузу. — Она ведь снова была в парке, верно?

Эвелин вернулась к журналу.

— Оставь девочку в покое. Она делает то, что должна делать.

Он упрямо покачал головой, хотя и знал, что последует за этим.

— Ей там нечего делать в два часа ночи.

Эвелин погасила сигарету и немедленно зажгла следующую.

— Как раз есть, и тебе это известно.

— Это тебе известно, Эвелин. Мне — нет.

— Ты хочешь знать ответ, Роберт? Для тебя сложно подобрать верные слова. Нест следила за пожирателями. Можешь верить моим словам или нет — факт остается фактом.

— Следила за пожирателями…

— Теми, которых ты не можешь увидеть, Роберт, потому что твоя вера не простирается дальше твоего собственного носа. Нест и я не такие, как ты, слава Господу.

Он отодвинул чашку с хлопьями и уставился на нее.

— И Кейтлин тоже была не такой.

Ее острые глаза воззрились на него сквозь сигаретный дым.

— Не начинай сначала, Роберт.

Он замешкался, потом безнадежно покачал головой.

— Я собираюсь поговорить с Нест, Эвелин, — мягко произнес он. — Не хочу, чтобы она выходила на улицу ночью. Не вижу для этого причины.

Жена внимательно посмотрела на него, словно проверяя его слова на крепость. Потом вернулась к журналу.

— Оставь ты Нест в покое.

Он выглянул в окно на задний двор и парк за ним. День начинался яркий, солнечный, небо радовало ясностью, температура поднялась до восьмидесяти. От блестящей росой травы идет пар. Сегодня только первое июля, а температура уже бьет все рекорды. По весне шли обильные дожди, поэтому зерновые поднялись хорошо, особенно ранняя кукуруза и соевые бобы. Но если жара не утихнет, начнутся проблемы. Фермеры уже жалуются, что им приходится заниматься поливом, и все равно — без дождей этого недостаточно. Старина Боб смотрел в сторону парка и думал о трудностях фермерства, вспоминая, как отец боролся, чтобы сын стал фермером в Йорктауне много лет назад. Старина Боб прелестей сельского хозяйства не понимал, ему было даже странно, как это люди могут желать им заниматься. Понятное дело, примерно то же чувствовали фермеры, размышляя о чудаках с завода.

— Нест еще в кровати? — спросил он, спустя минуту.

Эвелин встала, чтобы плеснуть себе еще жидкости. Боб наблюдал, сколько водки приходится на долю сока. Слишком много.

— Почему бы тебе не разбавлять ее посильнее, Эвелин? Еще ведь и девяти утра нет!

Она сурово взглянула на него, лицо ее напряглось, уголки рта опустились.

— Ты-то вчера не особенно спешил домой после того, как вы с дружками травили военные байки. Вы, небось, не чаи там распивали и не в шашки играли, а? — Она сделала большой глоток напитка, уселась в кресло и взяла в руки журнал. — Оставь меня в покое, Роберт. И Нест — тоже.

Старина Боб медленно кивнул и снова выглянул в окно. Они жили в этом доме почти все время, с тех пор как поженились. Это было большое, приземистое ранчо посреди двух акров заросшей лесом земли, примыкавшей к парку. Он сам руководил строительством в конце пятидесятых. Землю Боб купил по двести долларов за акр. В настоящее время ее стоимость возросла в сотни раз, это не считая дома. Кейтлин выросла под этой крышей, а теперь растет Нест. Все, что имело смысл в его жизни, случилось именно здесь.

Его глаза перебегали со старых кухонных шкафчиков на обувную полку и через холл — к выходу, обшитому панелями. Когда-то он был здесь счастлив.

Боб постоял, усталый, сникший, все еще ощущая страх. Эвелин лишала его сил, он чувствовал себя слабаком перед силой ее разума — так было в течение всей его жизни, он не мог изменить хода вещей. Их всегда это разделяло, теперь же становилось только хуже. Что с ними происходит? Только Нест сейчас и связывает их. Когда она уйдет — а это случится через несколько лет — что останется?

Он пригладил рукой густые белые волосы, зачесав их назад.

— Поеду в даунтаун, посмотрю, что там с забастовкой. Вернусь через несколько часов.

Она кивнула, не поднимая глаз.

— Ленч будет на столе в полдень, если захочешь.

Он задержал на ней взгляд, потом вышел, и летний зной охватил его.

Прошел еще час, прежде чем Нест появилась в кухне. Она потянулась и зевнула. Налила себе апельсинового соку. Бабушка все еще сидела за столом, курила, пила и читала журнал. Она взглянула на Нест и подарила ей слабую улыбку.

— Утро доброе, Нест.

— Доброе, Ба, — откликнулась девочка. Она взяла хлеб и вложила несколько кусочков в тостер. Размышляя о Беннетт Скотт, она стояла у стойки и массировала плечи под ночной рубашкой, чтобы расслабить усталые мышцы. — Дедушка здесь?

Бабушка положила журнал.

— Он ушел. Но хотел побеседовать с тобой. Говорит, ты прошлой ночью была в парке.

Нест еще раз прошлась по плечам, потом прислонилась к стойке, рассматривая тостер.

— Да, он прав. Я была там.

— Что случилось?

— То же, что и обычно. На этот раз пожиратели схватили Беннетт Скотт. — Она рассказала бабушке, что произошло. — Я проводила ее до входной двери и сдала Джареду. Ты бы видела его лицо. Он был так напуган! Везде искал ее. Уже собрался звонить в полицию. Его мамы все еще не было дома. Она совсем пропащая, Ба. Нельзя ли что-нибудь сделать с ней? Разве справедливо, когда она нагружает Джареда своими обязанностями? Знаешь, он ведь даже еду готовит для детей — почти всегда! И должен сидеть с ними после школы. На нем все держится!

Бабушка глубоко затянулась сигаретой. Ее окутало облако дыма.

— Я поговорю с Милдред Уокер. Она связана с людьми из социальной службы. Может быть, кто-нибудь из них займется Инид. Эта женщина всегда теряет мозги, стоит мужчине появиться на горизонте. Мать из нее никакая, но дети привязаны к ней.

— Беннетт боится Джорджа Полсена. Еще немного, и он станет у них жить.

Бабушка кивнула.

— Да уж, Джордж большой любитель пожаловать на готовое. Посиди со мной немножко. Принеси сюда свои тосты.

Нест захватила тост и сок и уселась рядом. Открыла банку клубничного джема и намазала на тост.

— Хорошо.

— Что ты собираешься рассказать дедушке, когда он спросит тебя, чем ты занималась в парке?

Нест пожала плечами, отбрасывая назад темные волосы.

— Как обычно. Я проснулась, не могла уснуть и решила пробежаться. А подушки подложила, чтобы он не волновался.

Бабушка снова кивнула.

— Неплохо. Я говорила ему оставить тебя в покое. Но он волнуется за тебя. Все время думает о твоей матери. Боится, что с тобой произойдет то же самое.

Они молча поглядели друг на друга. Такие разговоры уже много раз повторялись. Кейтлин Фримарк, мать Нест, упала с горы через три месяца после рождения дочери. Она гуляла ночью в парке, и никто не знал, в каком состоянии был в тот момент ее рассудок. Она была весьма хрупкой, нервной молодой женщиной. Рождение Нест и исчезновение ее отца лишь добавили ей беспокойства. Было высказано предположение, что она покончила самоубийством. Никто в это по-настоящему не верил, но слухи ходили.

— Я — не моя мать, — тихо сказала Нест.

— Верно, — подтвердила бабушка. Ее острые глаза старой птицы странно блеснули, как будто она внезапно вспомнила что-то, о чем лучше не вспоминать. Она снова потянулась к бокалу.

— Дедушка ведь не понимает, правда?

— И не пытается.

— Ты все еще говоришь с ним о пожирателях, Ба?

— Он считает, что у меня галлюцинации. Думает, это все из-за выпивки. Считает меня старой пьяницей.

— Ох, бабушка.

— Иногда это и в самом деле так, Нест. — Бабушка покачала головой. — В этом есть и моя вина. Я виновата в том, что ему так трудно. — Она помолчала, не желая заходить слишком далеко в этом разговоре. — Но я не смогла заставить его хотя бы выслушать меня. Как я уже говорила, он не понимает. Ни насчет пожирателей, ни насчет лесных созданий, живущих в парке. Он никогда не мог увидеть этот мир, даже когда Кейтлин была жива. Она пыталась рассказать ему. Но он думал, это все выдумки, богатое воображение девчушки. Он играл с ней, притворялся, будто понимает. Но мне жаловался, когда мы были вдвоем, что его беспокоит вся эта чепуха. Я ему говорила: может, она не придумывает. Может, стоит прислушаться. Но он не мог себя заставить.

Она печально улыбнулась.

— Никогда он не понимал нашей связи с парком, Нест. И сомневаюсь, что поймет когда-нибудь.

Нест доела тост, задумчиво пережевывая. Шесть поколений женщин ее семьи служили земле, на которой сейчас располагался парк. Те, что работали с Пиком, старались сохранить волшебство в равновесии многие годы. И сами были рождены для волшебства. Гвендолин Уиллз, Кэролайн Глинн, Опал Эндерс, Ба, ее мама и вот теперь она. Женщины рода Фримарк, как называла их Нест, хотя это имя не совсем подходило. Их портреты висели возле входа — на фоне парка. Ба всегда повторяла, что партнерство лучше работало для женщин их рода, потому что женщины оставались, в то время как мужчины уходили.

— Дедушка никогда не говорит со мной о парке, — тихо заметила Нест.

— Думаю, он боится. — Бабушка допила водку с соком. Глаза ее увлажнились. — Я бы и сама не хотела, чтобы ты обсуждала с ним это.

Нест опустила глаза в тарелку.

— Я знаю.

Старая женщина потянулась через стол и взяла внучку за руку.

— Ни с ним, ни с кем другим. Никогда. Для этого есть причина, Нест. Понимаешь, да?

Нест кивнула.

— Да. Понимаю. — Она посмотрела в глаза бабушке. — Но мне это не по душе. Плохо быть единственной.

Бабушка сжала ее запястье.

— Есть еще я. Ты всегда можешь поговорить со мной. — Она отпустила руку девочки и села. — Может быть, однажды твой дед тоже сможет поговорить с тобой об этом. Но ему тяжело. Люди не верят в магию. Они разве что разрешают себе верить в Бога. Не могут увидеть своими глазами — значит, и верить не во что. Иногда я думаю: может, он в это не верит, потому что такая вера не укладывается в его модель мировоззрения.

Нест тихо сидела, размышляя.

— Мама ведь верила, правда?

Бабушка молча кивнула.