Помоги проекту - поделись книгой:
События и мнения
Нищета роскоши
ОЧЕВИДЕЦ
Анатолий МАКАРОВ
Игрою случая попал в гости в загородный дом богатого знакомого. Реально богатого, как выражается молодёжь, а не просто владельца навороченного джипа или персонажа светской хроники. Догадываясь благодаря именно ей об архитектурных вкусах новой элиты, я был готов к любым эстетическим потрясениям, к любому нравственному шоку. Однако испытал не его, а глубочайшее искреннее удивление.
Я решительно не мог понять, почему бывшему советскому интеллигенту, несомненно, демократического, чтобы не сказать плебейского, происхождения, непременно нужно зимовать под Москвой в готическом замке? Не укладывалось у меня в голове, зачем на среднерусский пейзаж надо взирать сквозь трёхэтажные витражи, подходящие какому-нибудь Реймскому или Шартрскому собору? Точнее, конечно, пародии на них. Не хватало у меня воображения уразуметь, для чего вообще вполне понятное желание современного комфорта следует совмещать с кричащей безвкусной роскошью?
Поверьте, вопиющая нелепость интерьеров, многократно воспетая в незабвенных анекдотах про новых русских, меня уже не потешала, мне не давала покоя оскорблённая логика: разве не удобнее, не приятнее при немалых возможностях обитать в элегантном, корректно достойном доме? Не оскорбляя ничей вкус и не подвергая испытаниям собственную психику.
Моего знакомого извиняло до некоторой степени лишь одно обстоятельство: этот подмосковный приют короля Артура он построил не сам, он его, что называется, приобрёл по случаю у одной средней руки «звезды» шоу-бизнеса. Чем, впрочем, гордился не в меньшей степени, как если бы и впрямь выкупил замок у потомков легендарного короля. Что же касается «звезды», то она где-то неподалёку возвела новые хоромы то ли в мавританском, то ли в японском стиле.
– Красиво жить не запретишь! – иронически улыбался мой знакомый.
Кажется, именно эта неновая шутка или другая, столь же расхожая, стала рубрикой, под которой по телевизору демонстрируют частные владения всё тех же неугасимых «звёзд» шоу-бизнеса.
У меня был когда-то приятель поляк, очень недурно говоривший по-русски, но путавший прилагательные «частный» и «честный». «Заезжай, посмотришь мой честный домик», – приглашал он, бывало, не догадываясь, что радушное приглашение отдаёт некоторой двусмысленностью. Вот и многие владельцы феодальных замков из числа шоу-баронов, словно бы догадываясь о парадоксальном созвучии двух иной раз взаимоисключающих понятий, сильно нажимают на непомерность трудов, которыми добыты все эти палаццо. Возразить нечего, «всякий труд благослови удача!». Однако одолевает сомнение: почему это в наши дни из всех видов праведных трудов удача щедрее всего в самом непосредственном смысле слова благословляет вращение бёдрами под фанеру? Простите, пение под магнитофонную запись.
Поначалу мне казалось, что авторы телевизионных программ тонко, почти неуловимо иронизируют над вкусами и замашками попсовой аристократии. В самом деле: можно ли всерьёз относиться к, с позволения сказать, артисту, который пренебрегает приличными словами русского языка (которых всё-таки девяносто девять процентов), но опочивальню себе отделал в стиле короля Людовика XVI, не подозревая, разумеется, к чему приводят такие излишества? А вообразить себе внутренний мир личности, которая полагает, что по статусу ей положено ездить в нелепом, как выпрямленная кишка, лимузине, вы способны без насилия над здравым смыслом? Подначивают, стебаются, полагал я, пока однажды не сообразил: да ничего подобного!
Все эти льстивые восторги по поводу башен, мансард, балдахинов, атриумов, портиков, висячих садов Семирамиды – всё это совершенно всерьёз. Как в прежние годы нельзя было подшучивать над линией партии, так в нынешние не допускается подтрунивать над роскошью. Её можно только воспевать. Ибо она, в сущности, и есть наша главная духовная ценность, наша настоящая национальная идея, выработанная совместными усилиями либеральных мыслителей, приватизаторов-практиков и обнаглевшей попсы, которой силою вещей выпала роль её главного пропагандиста.
Говорю совершенно серьёзно: другой роли, кроме как пропагандировать роскошь, похваляться роскошью, выставлять роскошь напоказ, у нашей современной эстрадной братии на самом деле нет. Она и на подмостки-то выходит не ради легкомысленного своего искусства, не для того, чтобы развлекать почтеннейшую публику, не затем, чтобы веселить её или навевать ей светлую грусть, а лишь затем, чтобы подавлять её воображение зрелищем разнузданного богатства и растравлять её потребительскую алчность.
Что такое схватившая за горло страну коррупция, на засилье которой жалуются все – от дворника-таджика до президента? Совершенно непосредственное и прямое, если вдуматься, последствие того самого культа роскоши, который буквально ослепил страну. Сбил её с панталыку. Заморочил ей голову.
Какого вы ждёте от чиновников чёткого и точного исполнения обязанностей, если в каждом окне любого общественного здания лоснится его алчно самодовольная рожа? Если любой специалист и профессионал безотчётно соизмеряет свои житейские достижения со стилем жизни неизвестно чего умеющей и непонятно чем прославившейся дивы?..
Когда нет возможности самоутвердиться талантом, созиданием, нравственным подвигом, самоутверждаются умением хапать и прожигать жизнь.
Стенают по поводу скукожившейся, увядшей российской демократии. Но ведь и её больше любой власти подавило и унизило всё то же бесстыдное потребительство. «Революция пожирает своих детей», – трагически резюмировал некогда Дантон. Рискую продолжить его мысль: демократию и демократов пожирает роскошь, сыто посмеявшаяся над идеалами былых стотысячных демонстраций в поддержку Ельцина и во славу свободы слова. Полагаю, каждый участник любого оппозиционного шествия или марша несогласных должен иметь в виду такую перспективу. Не может не предвидеть, что многие бескорыстные лидеры и певцы свободы в случае успеха первым делом сменяют малогабаритные двушки на необъятные пещеры Лехтвейса.
Демонстративная роскошь обидна и оскорбительна. Однако с нею можно было бы скрепя сердце смириться, если бы она худо-бедно свидетельствовала о подъёме, материальном и духовном, о том, что «жить стало лучше, жить стало веселее». Увы, горькая ирония заключена в том, что свидетельствует она о нищете. И прежде всего как раз тех немногих, кто наслаждается жизнью и веселится.
Статья опубликована :
№32-33 (6334) (2011-08-10) 5
Прокомментировать>>>
Общая оценка: Оценить: 3,9 Проголосовало: 8 чел. 12345
Комментарии: 10.08.2011 15:20:08 - Борис Иванович Сотников пишет:
Стремление к роскоши – лакмусовая бумажка.
Прекрасная статья. Очень важные и дельные суждения. Недавно слышал шутку: «Когда китайцы захотят строить общество потребления, планета сразу задохнется от недостатка ресурсов». Шутка шуткой, но надо признать, что общество потребления совершенно нежизнеспособно. Автор говорит о стремлении к роскоши, как о предельном потреблении, о том, что это стремление не только безнравственно, но и глупо. Оно свидетельствует о примитивности сознания.
10.08.2011 14:42:15 - Нидвораев Николай пишет:
Зеленый виноград
-- Вы сами видите, Кисуля, как они веселы и сколько они накупили всякой механической дряни! Когда мы получим наши деньги, мы истратим их гораздо рациональнее. Не правда ли? И друзья, мечтая о том, что они купят, когда станут богачами, вышли из Пассанаура. Ипполит Матвеевич живо воображал себе покупку новых носков и отъезд за границу. Мечты Остапа были обширнее. Его проекты были грандиозны: не то заграждение Голубого Нила плотиной, не то открытие игорного особняка в Риге с филиалами во всех лимитрофах" Совершенно не важно, совпадает ли вкус богатого человека со вкусом человека бедного. Важно другое - богатый человек может, а бедный - нет. И потому бедному остается лишь гордиться своим вкусом и презирать вкусы богатого.
Войны и цены
События и мнения
Войны и цены
МЕСТНЫЙ УРОВЕНЬ
Прошлогодняя засуха явилась настоящим потрясением для сельского хозяйства европейской части РФ, и если бы не наша благословенная географическая дихотомия и не подоспевшие на выручку зауральские нивы, то и о снятии ограничений на вывоз зерна рапортовать пришлось бы нескоро.
Не хлебом единым жив человек – среди прочего и крупами. Вспомним, как устремились к небесам и розничные цены на гречневую крупу, например, что стало предметом оживлённых комментариев большого числа говорящих голов. Эксперты и ведущие утреннего эфира, когда-то ронявшие редкие скептические взгляды в сторону сельского хозяйства Сибири, просто вынуждены были переходить на умеренные восторги, ангажируя в тему позитивную статистику. И в самом деле – «наша Азия» в который уже раз выручала «нашу Европу», за что и удостоилась похвал.
Вполне заслуженные дифирамбы снискал и Алтайский край: припомнилось, что тамошний урожай гречихи и прежде приближался к отметке в 40 процентов от общероссийского. Не подкачали здешние аграрии и в прошлом году. Однако и это не спасло от бешенства ценники на гречку. Представься только повод – а уж за сговором торговых монополий дело не станет.
К началу лета цены на гречку в Алтайском крае уже опередили столичные.
И это в крае, лидирующем в производстве продукта! Странно: как если бы у себя в тропиках бананы стоили дороже, чем у нас в России. Некоторые считают, что удивляться нечему: гречку просто всю вывезли в другие регионы…
Что гречка – элементарная морковь становится лакомством для многих, её дешевле пятидесяти рублей за кило и не купишь. И этот факт достоин удивления, ведь и она производится на Алтае в обилии. Что – тоже куда-то вывезена? Опять сапожника без сапог оставили?
В киоске у Нового рынка, где прежде можно было приобрести любые крупы по сходной цене, гречка в дефиците. В ответ на вопрос: «Где же она?» – словоохотливая киоскёрша даёт волю эмоциям: «А её и не берут по этим деньгам. Только ругань и слышала. Созваниваюсь с московской роднёй, у них она стоит реально ниже. Ну не ерунда – скажите? У власти щас только фермеров гонять и забота…»
Тут указание на жестокое избиение косихинского фермера Устинова и его семьи. Четверо с битами ворвались в дом фермера ночью, отправив его и жену в больницу с травмами средней тяжести. Владимир Устинов – глава процветающего хозяйства, его заслуги отмечены президентом, человек в предпринимательских действиях спорый, а в суждениях скорый. Пару лет назад рубанувший с трибуны, в период своего выдвижения в Общественную палату страны, что потеть перед президентом от волнения, как губернатор, не собирается. Что, мол, прогибаться ни перед кем не будет и придворным фермером не станет. В итоге до избрания так дело и не дошло.
Фермер убеждён, что нападение связано с его позицией по строительству в районе мегафермы на двести тысяч голов свиней. Она напрочь загадит экологию в Косихе и прилегающих районах, считает он. Если уж и развивать свиноводство – то рационально распределяя нагрузку по более обширным территориям. Как это делают у себя немцы, вводя ограничение в пять тысяч голов на хозяйство.
Кто не знает, есть в Алтайском крае и немецкий национальный район Гальбштадт, основанный немецкими переселенцами ещё до революции в 1908-м. Там и ровные шоссе, как в Европе, и блистающие чистотой фермы.
Однако у людей, продвигающих проект фермы, другие резоны: насытить рынок собственной свининой, тесня импорт и развивая крупные формы. Следуя и личному интересу, конечно же. Пусть и рискуя экологией региона. В конце концов мало ли их, таких Косих, в Сибири, ведь не Ривьера же…
Местное фермерство не по одному только этому вопросу в оппозиции к исполнительной власти и провластным группам влияния в крае.
Сверху по-прежнему убеждают, что свободный рынок – единственное спасение для экономики, и ведут дело к приватизации остатков госсобственности. Алтайская власть любит подчеркнуть: помогать будем сильным.
Разобраться во всём этом хитросплетении фактов, побуждений, интересов и событий непросто. От планового принципа давно уже отказались, а так – слишком много стихийных и могущественных сил и факторов вовлечено в рыночный процесс, ни на каком суперкомпьютере не смоделируешь. Поэтому со стороны это всё выглядит как война всех против всех, битва за средства существования. Она и в сельском хозяйстве война, и в госстроительстве.
И собственнический инстинкт – первейший её источник. И пока полыхает пламя первоначального накопления (а там и вторичного передела и т.д.), хлеба наши насущные так и будут пребывать в состоянии форсмажора, повинуясь обстоятельствам непреодолимой силы. Потому и бессмысленно гадать – кто «устрашал» фермера, те или эти, а равно и удивляться ценовым и прочим безобразиям. Землю же, на которой она ведётся, давно уже и матушкой назвать стыдимся – скорее театром военных действий…
Снижает ли война цены? Смягчает ли нравы? Веселит ли душу? Свободнее ли мы становимся и счастливее ли живём?
Геннадий СТАРОСТЕНКО,
Статья опубликована :
№32-33 (6334) (2011-08-10) 5
Прокомментировать>>>
Общая оценка: Оценить: 4,2 Проголосовало: 5 чел. 12345
Комментарии:
Страны у нас нет…
Новейшая история
Страны у нас нет…
ПРОШЛО ДВАДЦАТЬ ЛЕТ
Арсений ЗАМОСТЬЯНОВ
Название этим заметкам я придумал для красного словца. Конечно, страна у нас есть, да такая, что лучше не бывает, и ей вовсе не двадцать лет. Двадцать лет исполняется новой общественно-политической формации, у которой, на мой взгляд, и впрямь сомнительные перспективы.
Кто лучше знал, понимал и точнее видел Россию времён императора Николая I – язвительный маркиз де Кюстин или восторженный Михаил Николаевич Загоскин? Нас ослепляет то любовь, то ненависть. Вот Егор Гайдар возликовал, увидев зимой 1992 года, как на Лубянской площади, «зажав в руках несколько пачек сигарет или пару банок консервов, шерстяные носки или варежки, бутылку водки или детскую кофточку, прикрепив булавочкой к своей одежде вырезанный из газеты «Указ о свободе торговли», люди предлагали всяческий мелкий товар… Если у меня и были сомнения – выжил ли после семидесяти лет коммунизма дух предпринимательства в российском народе, то с этого дня они исчезли». Странно, что он не возрадовался появлению напёрсточников по соседству с бывшими резиденциями КГБ и ЦК. Тоже ведь борцы с тоталитаризмом – ловкие, деловитые…
Дешёвая водка была мужским наркозом «шоковой терапии» 1992 года. Женщинам телеканалы щедро предлагали латиноамериканские мыльные оперы, юному поколению – небывалую фиесту шоу-бизнеса. А ещё – казино, уголовный синтезаторный шансон, а чуть позже – финансовые пирамиды.
Уже поздней осенью 1991-го все заговорили о «пире во время чумы». Кругом – разруха, нищета, тревога, а новые герои дня – господа в бабочках – с бестактным шиком-блеском отмечали, скажем, юбилей Елисеевского магазина. У хозяев жизни – свои развлечения, от фуршетов до перестрелок, а для чёрного люда – палёная водочка. Всё, как в трактате генерала Крутицкого: «Для дворян трагедии Озерова, для простого народа продажу сбитня дозволить». Какой-то брокер философствовал: «Люди равны только в бане… а в жизни теперь придётся кому-то довольствоваться чёрным хлебом, кому-то ананасами и рябчиками».
В 1995-м ситуация дошла до крайности: одни захлёбывались шампанским, другие – кровью в Грозном. Для одних – открывали ночные клубы, для других – рыли зинданы.
В 1998 году, накануне дефолтного августа, вышла книга Александра Солженицына «Россия в обвале». После возвращения на Родину писатель проводил немало встреч в разных аудиториях, в разных городах России. Самое интересное в этой книге – реплики «из народа», которые Солженицын записал и опубликовал.
«Кто честно работает – тому теперь жить нельзя».
«Курс, диктуемый из Москвы, – на разъединение людей».
«Разрушенный завод можно восстановить, но человека, узнавшего вкус дармового рубля, не восстановишь никогда».
Каждая фраза – ключ, который отпирает архивы смутного времени. И – пожалуй, главная мысль: «Один офицер на встрече в Ярославле сказал: «Новая Россия не поставила себя как Родину». С советской Родиной этого офицера Солженицын сражался не на жизнь, а насмерть, чуть ли не атомную бомбардировку призывал – а тут оказался у развалин и объективно зафиксировал обвал.
Обвал – это одно из определений эпохи, которая началась, пожалуй, в 1988-м, с XIX партконференции и первых кооперативов, а завершилась дефолтом в августе 1998-го. Революционное десятилетие! А народное определение того времени ещё точнее – бардак. То и дело звучал вопрос: «Когда закончится этот бардак?»
Именно со времён первого оживления частной инициативы эстетика борделя утвердилась как магистральная. Вместо жертвенной героики, которая всегда скрепляла государственную идеологию в России, пришёл карнавал, поле чудес в стране дураков (между прочим, телепередача «Поле чудес» ещё до августа воспринималась как легкомысленно-буржуазная антитеза перестроечной «чернухе»). Многие тогда утверждали, что идеология вообще не нужна государству, которое отбрасывает путы тоталитаризма. Всё расставит по местам его величество рынок. Чем меньше мы будем слышать о государстве – тем лучше.
Очень скоро оказалось, что под эти напевы взошло новое чиновничество – сколь многочисленное, столь и безответственное. И новая идеология – идеология национальной неполноценности, криминала, гедонизма.
Перестройка с её неосмотрительным, безграничным правдоискательством, с чернушным реализмом фильмов и книг, с романтикой раскрепощения, с социал-демократическими мечтами сменилась «шоковой терапией». Многие прорабы перестройки в те годы поспешили трудоустроиться на Западе, другие впали в растерянность, но нашлись, конечно, сторонники и у гайдаровского направления, в том числе – и литературно одарённые. Вот Михаил Жванецкий очень даже честно показывал мотивы реформ: «Захотелось зарабатывать. Деньгами дух поддержать. Гайдар сделал деньги». «Смотри, как одиночки себя поднимают, кормят, одевают и этим страну поднимают и ещё другим остаётся. А коллективы только маршируют», «Когда всё на одном уровне – расцвет застоя, барды в лесах, балет и плохой ресторан». Оказалось, что можно не утруждать себя напряжённым созиданием, а деньги придут, стоит только примерить на себя буржуазный бизнес-стиль. Откуда? Из Сибири, завещанной Ломоносовым и Самойловичем, из Топливно-энергетического комплекса, созданного в 1960-е.
А ещё – каждому обывателю в ельцинской России было известно, что деньги даёт (под проценты, конечно) Мишель Камдессю. Песни, пляски и мысли тоже поставлялись к столу из-за рубежа. Началась ненастоящая жизнь, которую не в силах уловить ни литература, ни кинематограф. Возникла оранжерея с бутафорской деловитостью. Рынок рекламы и всяческого гуманитарного сервиса породил человека изнеженного и чёрствого. Наука, производство, культура – всё скоренько опускалось на варварский уровень песни «Я лучше съем перед загсом свой паспорт», которая была не шуткой, а правительственным официозом тех лет.
Есть обманчивый стереотип о советском образе жизни: «Что-то немножко делали, нас чем-то немножко кормили» – это опять Жванецкий. «Мы делаем вид, что работаем, они делают вид, что платят». Конечно, отсутствие конкуренции порождало проблемы. Но самое тяжёлое последствие гайдаровских реформ – как раз в отношении людей к труду, к профессии. Уравниловки нет, но нет и масштабных планов. С 1992-го нас приучили, что вознаграждается не созидание, а суетня. В результате реформ выгоднее было под знамёнами «ограниченной ответственности» красить забор, чем строить дом – минимальные затраты, максимальные приписки. Не труд, а позиционирование, торговля воздухом, шифрование пустоты. Профессионалов мирового уровня становится всё меньше. Любопытно, что оазисами профессионализма стали отрасли, избавленные от рыночной конкуренции с зарубежными монополиями. Скажем, отечественные банки государство берегло, как племенных быков, и правильно делало. Но почему только банки, а не авиастроение или детскую мультипликацию?
Россия стала зоной катастроф, зато двор поражал пышностью. Примерно к 1995 году стал складываться миф о «царе Борисе». Статью и лицом наш первый президент действительно напоминал монарха из карточной колоды в русском стиле. Он полюбил картинные позы, освоил царский апломб в интонациях, с помощью фирмы «Мабетекс» обрёл имперские интерьеры.
Но монументальность получалась бутафорская – в противоположность суровому аскетизму советских традиций. Вельможи и шуты напоминали вертлявых конферансье из фильма «Кабаре» и балета «Золотой век».
Победителям 90-х не особенно были нужны манифесты и оды. Ходили слухи, что к инаугурации (отвратительные всё-таки слова: «инаугурация», «президент», «импичмент») Ельцина один поэт написал нечто вроде приветственной оды: «Вся страна сил полна: выбор сделала она!» Но Чубайс вычеркнул эти пиитические шалости из сценария церемонии. В придворных поэтах нужды не было, как и в идеологах. Интеллигенция повторила путь прежней элиты – аристократии. Как сформулировал Есенин: «И продал власть аристократ промышленникам и банкирам». За власть надо воевать. Её не дают за красивые глаза и подбородки, особенно – власть над умами.
Вообще этой революции не хватило поэзии, символики. Дело, конечно, не в подобострастной халтуре. Пожалуй, самый умный современный либерал представил революционный период 90-х как борьбу метафор.
Вот – август 91-го: «На стороне Кремля были те же атрибуты власти, которые он демонстрировал миру в течение всей советской эпохи. Во-первых, танки, бессмысленные для решения задач, которые ставили перед собой путчисты, но десятилетиями успешно репрезентировавшие державную мощь. Во-вторых, канонизированная русская классика – помимо краткого информационного сообщения и пары невнятных указов ГКЧП сообщило стране о своём приходе к власти трансляцией по всем каналам «Лебединого озера».
Можно описывать события революционного десятилетия как противоборство культурных систем – разумеется, осознавая, что такая концепция не исчерпывает исторического смысла событий. Но всё-таки – как она выразительна!
Мы подбираемся к событиям трагической осени 1993 года. И видим, что Ельцин совершает попытку «привлечь на свою сторону» инерционную силу культурной традиции. Несчастный Пётр Ильич Чайковский снова принимает участие в боевых действиях. Парламент уже в осаде. По улицам Москвы сквозит ветер гражданской войны. Писатель Леонид Зорин замечает существенное, но, увы, позабытое событие: «В то же время перебравшийся в Кремль президент экспроприировал у своих предшественников Чайковского, как отчасти и танки, сохранив в то же время метафорику «вхождения в цивилизованный мир». 26 сентября Вашингтонский оркестр под руководством Ростроповича исполнил на Красной площади увертюру «1812 год»… На самой главной русской площади американский оркестр во главе со всемирно знаменитым музыкантом, изгнанным из России советским режимом, играл классическую русскую музыку. Новая власть пыталась через голову коммунистических временщиков представить себя наследницей вековых традиций российской государственности».
Тот концерт на Красной площади действительно символизировал многое. Кульминацией увертюры «1812 год», как известно, является мелодия «Боже, царя храни». Как и в России начала ХХ века, в ельцинской России сочетались экономический либерализм с поляризацией доходов – и державно-националистический гарнир, придававший во многом марионеточной власти фианитовый блеск латиноамериканских мундиров… Нужно учесть и роль Ростроповича – знаковой фигуры, великого музыканта, связавшего свою судьбу с судьбой новой России. Все эти идеологические фрагменты свидетельствуют о том, что из тумана начала 90-х могла вырасти жизнеспособная культурная система, альтернативная советской. Раз такая система не состоялась, значит, тому было немало социальных и культурных причин.
Революции прошлых времён, как правило, безжалостно сметая прежнюю элиту, выдвигали молодое талантливое поколение, и это давало импульс развитию литературы, искусств – от изящных до воинских. А ельцинская революция упраздняла культуру. По большому счёту новая политическая элита, лишённая сантиментов благодарности, не подмогла даже классической либеральной интеллигенции.
Современные молодые люди, неравнодушные к политике и истории, хорошо знают о «Письме 42-х» – благо в Интернете найти ту филиппику из «Известий» 1993 года можно за полминуты. Но у них может сложиться впечатление, что к расправе над оппозицией призывали некие властители дум. Но тогда, осенью 1993-го, у писателей (и у тех, кто подписал незабываемое воззвание, и у тех, кому оно грозило сумой да тюрьмой), увы, не было ни настоящего влияния, ни авторитета в обществе, к которому мы попривыкли за два века литературоцентризма. Ещё раньше они утратили аудиторию. Властителем дум были тогда Лёня Голубков да ещё, пожалуй, «новый русский» из анекдота и из первых гламурных телепередач коммерческого телевидения. Голубков стал для нашей августовской революции и Бонапартом, и Маяковским, и Эйзенштейном, настоящие полководцы, поэты и кинематографисты недотягивали.
Следующим значимым этапом становления несостоявшейся новой российской государственности Леонид Зорин считает праздник 850-летия Москвы, проведённый с «новорижским» размахом в 1997 году. Он пишет: «В полной мере метафорика примирения была реализована в рамках… идеологической модели, наиболее зримым и наглядным выражением которой стали торжества, устроенные 5–7 сентября 1997 года по случаю 850-летия Москвы».
Нужно добавить, что торжества эти готовились в течение нескольких лет, когда информационная подготовка к юбилею Москвы шла на всех уровнях, а центр города – Манежная площадь – превратился в мрачный котлован, напоминавший всем о центральном объекте будущего праздника. «В сценарии московского юбилея трагическая история России неожиданно предстала как бесконечная и бесконфликтная череда золотых веков. Московский мэр явился на праздник в костюме древнерусского князя. Портрет доброго царя Ивана Грозного был спроецирован на стену МГУ в лазерном шоу французского композитора Жарра».
И – вывод: «Новая весть, объявленная московским праздником, состояла в том, что Россия вступила в общество потребления, и это национальное, державное, православное общество потребления, освящённое историей страны и её религией. В дни торжеств у многих наблюдателей, включая автора этих строк, складывалось впечатление, что заветная идея, призванная объединить нацию, наконец найдена. Будущая Россия виделась тогда страной неофеодального консьюмеризма, управляемой союзом удельных князей во главе с московским князем, играющим роль первого среди равных. Однако и эта идеологическая модель, и её творцы потерпели сокрушительное поражение. Августовский кризис 1998 года, войны на Балканах и на Кавказе вновь востребовали метафоры сильной руки, территориальной целостности и властной вертикали».
Думается, дело ещё и в том, что благополучие и согласие, которыми был напитан праздник 1997 года, были избыточно бутафорскими, фиктивными. «Пир во время чумы» – такой эпиграф пристегнул народ к карнавалу. И ещё: создатели многочисленных шоу, театральных обозрений и песен, вошедших в программу праздника, не проявили ощутимого таланта и трудолюбия. Спортивные комментаторы любят повторять афоризм известного советского футбольного тренера Бориса Аркадьева: «Что такое отечественный футбол? Это – футбол изо всех сил». Творцы праздника Москвы потрудились вполсилы, получили недурственные гонорары – и навсегда выпали из народной памяти.
Заслуживающих внимание посланий «от сердца к сердцу» на деньги мэрии создано не было. Получился именно праздник феодалов, лишённый идеи уважения к народу и труду. Бесстыжий праздник. А мы всё-таки привыкли если не к шедеврам, то к недурственной музыке, литературе, архитектуре, без чего любое благополучие воспринимается выморочным, ложным. Не превратились мы за пять-шесть лет в периферийный улыбчивый народ… А в 1998-м и впрямь в одночасье вся риторика «молодых реформаторов», обещавших возрождение России под пёстрыми флагами либерализма, превратилась в разбитое корыто… И уже не только консерваторы, но и преобладающая часть общества осознала, что России необходимы движения в сторону огосударствления и коллективизма. Разумеется, интенсивность такого движения – величина непостоянная, и на этот счёт всегда будут разные мнения. Но после 1998 года идея всеобщего согласия на почве феодальных развлечений, полных прилавков и расправы над памятниками Ленину из проблематичной превратилась в невозможную.
Август 1991-го так и просился в государствообразующий миф. Чем не Энеида? «Когда за призраком свободы нас Брут отчаянный водил»… Я тоже прельстился августовской исторической симфонией. Каюсь. У тех событий была эпическая фактура – зрелищная, вроде бы не оторванная от реальности. Триколор, который легко перепутать с флагами десятка стран, конечно, слабоват против красного знамени. Но – разбитый троллейбус, баррикады, Ельцин, выступающий с танка, стихия многотысячных митингов. Разве этого мало? Сразу вспоминается: залп «Авроры», взятие Зимнего, петроградская ночь… Похоже!
Поделиться книгой: