Герои Таганрога

— А по-моему, не зря. Застрелиться не хитрое дело, — глядя на товарищей, сказал Николай. — Война еще только начинается. Мог бы он и подороже свою жизнь отдать. Хоть одного гада с собой бы в могилу унес...

Подобрав пистолет, Морозов сунул его в карман и вышел. Взвалив на плечи валявшееся неподалеку небольшое бревно, он зашагал к котлам.

Около двух часов возились они в темноте, почти на ощупь связывая плот — единственную надежду на спасение. Обрывками сетей, кусками проволоки крепили доски и бревна. Студеный, пронизывающий ветер пробирался под одежду, но они не чувствовали холода. Желание побыстрее покинуть этот берег придавало силы.

Когда плот был готов, они дружно столкнули его в море. Стоя по колено в воде, Морозов и Рогов придерживали связанные бревна, пока на них взбирался Шкурко. Вторым забрался Рогов, и... жалкий плотик ушел под воду.

— С такой осадкой вам и вдвоем не доплыть на ту сторону, — с сожалением вздохнул Морозов.

— Да... двоих он не выдержит. На нем и одному-то рискованно плыть, — сказал Рогов и спрыгнул в воду.

— Нет. Одному можно. Давайте потянем жребий. Кому счастье улыбнется, — настаивал Шкурко, стараясь удержаться на скользких бревнах.

— Утонуть в Азовском море не такое уж большое счастье, — пошутил Морозов.

— Один выплывет, — настаивал Шкурко.

— Ты уже на плоту. Ты и выплывай. Доберешься — кланяйся нашим. А мы попробуем сушей добраться.

Рогов отдал Шкурко старый брезентовый плащ. Морозов протянул ему единственное весло. Через минуту и маленький плотик и человек растаяли в непроглядной тьме.

А наверху, над обрывом, все чаще разносилось эхо одиночных беспорядочных взрывов да изредка стрекотали автоматные очереди.

Мокрые, продрогшие, побрели Морозов и Рогов по берегу искать новое убежище. Хотелось хоть ненадолго спрятаться от леденящего ветра.

Маленький одинокий домик вырос на их пути. По открытой настежь двери, по выбитому окну было видно, что хозяева покинули его. Споткнувшись о брошенное в прихожей ведро, Морозов ввалился в крохотную комнату. Но и здесь разбросанные в беспорядке табуретки, перевернутый стол красноречиво говорили о спешке, с которой бежали отсюда люди.

Отшвырнув ногой табуретку, Морозов прошел в угол и сел прямо на пол. Рогов примостился рядом. Несколько минут они сидели молча. Николай рукой начал ощупывать пол, отодвинул тяжелый котелок. Огромная усталость навалилась на плечи. Хотелось вытянуться прямо здесь, на этих холодных шершавых досках. Неожиданно рука наткнулась на что-то круглое.

— Картошка! — радостно воскликнул Николай. — Вареная! Только теперь оба почувствовали голод. Рогов проглотил слюну и явственно ощутил запах картошки, которую протянул ему Николай.

— На. Ешь. Кажется, разломил поровну.

Нервы были напряжены до предела. Тревожные мысли будоражили мозг. Морозов проглотил кусочек и отложил картошку в сторону.

— Может, домой на первое время податься? Там мать... и покормит и спрячет.

В памяти возникла кровать с чистой простыней и теплым одеялом.

— Сейчас домой нельзя. На улицах наверняка патрули ходят. Утром спокойнее доберемся. Переждем день-другой в городе, а там и махнем через фронт. Пойдешь со мной?

— Не знаю еще, — сказал Николай. — У меня другая идея. Может, я здесь больше пригожусь...

Так, не смыкая глаз, тихо переговариваясь, пролежали они на голых досках до самого утра.

А когда рассвело, под окном вдруг раздались чьи-то тяжелые шаги. Рогов и Морозов встревоженно прислушались.

— Бежим, — прошептал Морозов.

Но было уже поздно. В дверях показались два немецких солдата с автоматами наперевес. Позади них стоял офицер.

Под громкие крики солдат: «Stehen auf! Schneller! Shneller!» — Рогов и Морозов поднялись с пола. Их вывели на улицу и, подталкивая в спину дулами автоматов, повели вдоль берега к маяку. Так началось для них утро 18 октября 1941 года.

В большом сарае, что высился возле маяка, набралось уже больше сотни людей. Среди них были и матросы, и красноармейцы, и просто гражданские люди, пойманные немцами на берегу. Были здесь и знакомые — живые свидетели того, как от вражеского снаряда погибли на кораблях секретарь горкома Решетняк, заместитель председателя горисполкома Рамазанов. Люди собирались группами, жались друг к другу, рассказывали, как адмирал Белоусов, тяжело раненный, пытался еще командовать дивизионом канонерок.

Вспоминая погибших товарищей, Николай мучительно думал и о себе: что будет дальше, что предпринять? В нем зрело решение остаться в городе. К счастью, его не обыскивали, и пистолет Зимина покоился в кармане брюк. Решив избавиться от оружия, он направился в дальний угол сарая, но его нагнал Рогов:

— Николай, выйдем во двор.

Оказавшись на воздухе, Николай вздохнул полной грудью. Словно парусники, плыли по небу белые облака. Выглянувшее из-за них солнце начало пригревать землю.

— Смотри, никакой охраны, — тихо проговорил Рогов. — Уходи. Двое часовых спустились вон туда, к морю.

— А вы?

— Уходить надо по одному. Я пережду, а потом тоже подамся. Жди меня дома.

Не раздумывая больше, Николай спокойно вышел со двора и, оглядевшись по сторонам, быстро зашагал к городу.

II

Четверо людей находилось в большой, обставленной старинной мебелью комнате. На «семейный совет» собрались братья Кирсановы.

Старший из них, Дмитрий, — невысокий лысеющий человек — стоял у окна. Николай и Юрий сидели за круглым столом и курили. Самый молчаливый, Алексей, — бледный и худой — расположился в кожаном кресле с высокой спинкой.

— Вы знаете, о чем я сейчас думал? — отворачиваясь от окна, спросил Дмитрий. Довольная улыбка появилась на его важном одутловатом лице.

— Где же нам угадать? — с легкой насмешкой отозвался Николай. Это был седой человек с длинным лицом, в поношенном, но тщательно отутюженном костюме. — Наверное, ты думал о том, как была бы счастлива наша матушка, если бы дожила до этого дня.

— Не угадал, милый братец! — довольно воскликнул Дмитрий. — Об этом я думал вчера, когда они драпали. Неужели и мы так выглядели в девятнадцатом?

— Объективности ради следует заметить, что мы — хуже, — сказал Николай.

— Но мы драпали с чемоданами, а они с пустыми руками. Им нечего положить в чемоданы, этим нищим энтузиастам, — ворчливо проговорил самый младший из братьев, Юрий Кирсанов — розовощекий блондин с гладко зачесанными на пробор волосами.

— Неужели за двадцать два года ты не забыл об этих чемоданах? — обернулся к нему Дмитрий.

Юрий побагровел.

— В них заключалось все наше будущее, — раздраженно отозвался он. — До сих пор не пойму, как ты мог их бросить в последний момент? Ведь из-за этого мы не смогли уехать.

— Ты знаешь, что у меня не было другого выхода, — спокойно сказал Дмитрий. — Тогда на пристани они налетели слишком внезапно. Бр-р, я не люблю об этом вспоминать... У меня оставался простой выбор: жизнь или эти дурацкие чемоданы. А ты никак не можешь простить мне, что я не захотел пожертвовать жизнью ради двух дюжин золотых браслетов, портсигаров и прочей дребедени...

— Дребедени? — Голос Юрия повысился, лицо рассерженно запылало. — Ты называешь это дребеденью? От этой дребедени зависела вся наша жизнь.

Николай примирительно похлопал по столу узкой длинной ладонью.

— Тише, дорогие братья, — сказал он. — Сейчас не время ссориться.

— Разве я не прав? — возмущенно обратился к нему Юрий. — Из-за этого мы прожили двадцать два года здесь... А как мы жили? Единственное, что у нас осталось, — это комната со старой рухлядью...

— Сейчас не время ворошить прошлое, — сказал Николай. — Подумаем о настоящем.

— Успокойся, Юра, — вмешался в разговор молчавший до сих пор четвертый брат, Алексей. Он удобно откинулся назад в кожаном кресле, далеко вытянув длинные ноги в старомодных штиблетах со штрипками. — Неужели ты думаешь, что, оставив тебе жизнь, большевики оставили бы и твое золото? Николай прав: пора кончать бесполезные разговоры и подумать о настоящем. Я считаю, что нам сегодня же следует обратиться к немецким властям. Думаю, что для русских дворян у них всегда найдется работа. Вряд ли они рассчитывают установить в России новый порядок без нашей помощи.

— Ты уверен, что мы им понадобимся? — перебил его Николай. Он нервно хрустнул пальцами.

Алексей передернул плечами.

— Двадцать с лишним лет мы ждали этого момента, — торжественно сказал он. — У нас уже не было никакой надежды. Но вот этот момент настал. Наконец-то мы можем что-то сделать для России — для нашей России. Не понимаю, в чем ты сомневаешься. Ты не веришь немцам? Ты не веришь в их освободительную миссию?

Тонкие пальцы Николая забарабанили по столу. Серые водянистые глаза его обратились на брата с едва заметной усмешкой.

— Просто я последовательней тебя, — сказал он. — Помнится, в семнадцатом году ты был самым ярым сторонником войны до победного конца. С теми же немцами.

Алексей приподнялся в кресле, резко подтянул ноги в старомодных штиблетах.

— Тогда нам было что защищать! — почти крикнул он. — Сегодня немецкие армии призваны пройти по России очистительной волной. Они вернут нам то, что было отнято и испоганено большевиками. Это болезненная, но необходимая операция возрождения истинной России.

— А тебе не кажется, что немцы начали эту войну не ради истинной России и благополучия братьев Кирсановых, а ради самих себя и ради собственного немецкого благополучия?

— Поздравляю! — Губы Алексея брезгливо искривились. — Уж не стал ли ты большевиком за эти годы?

— Нет, не стал, — угрюмо сказал Николай. — Я просто не хочу стать жертвой иллюзий. Я не люблю немцев и не верю им. — Он усмехнулся. — Но большевиков я не люблю еще больше.

В прихожей раздался громкий звонок.

— Я открою, — сказал Юрий, вскакивая из-за стола. Настороженная тишина воцарилась в комнате. Лица братьев Кирсановых обратились к двери.

— Петров, — сказал Юрий, возвращаясь в комнату.

В дверях показался высокий мужчина с хмуроватым волевым лицом и тщательно прилизанными назад волосами. По его твердой прямой походке, по вскинутой голове угадывалась военная выправка.

— Здравствуйте, господа! — сказал он, проходя к столу. — Рад видеть вас в полном здравии. От души поздравляю с долгожданным днем. — Он вздохнул и перекрестился. — Я с такой завистью смотрел сейчас на автоматы немецких солдат, — продолжал он, здороваясь за руку с каждым из Кирсановых, — что невольно поймал себя на мысли: с каким наслаждением я стрелял бы вчера в спину этим удиравшим скотам, будь у меня в руках оружие.

— Браво, господин Петров! Браво! Эта же мысль родилась и у меня! — воскликнул Дмитрий, продолжая стоять у окна. — Мимо нас только что провели группу пленных. Я смотрел на улицу и завидовал этим немецким парням с автоматами. Только я бы не нянчился. Я расстреливал бы каждого коммуниста.

— А о чем ты думал вчера, когда отсиживался в погребе? — перебил старшего брата Николай.

— Смею тебя заверить, вчера я прятался не от большевиков и тем более не от немцев. Я укрывался от шального снаряда, от дурацкой бомбы. К тому же я был безоружен.

Дмитрий обиженно замолчал.

— А я не мог лишить себя удовольствия, — задумчиво произнес Петров, — и весь день просидел у окна, наблюдая их бегство. Я жалел лишь о том, что этой картины не видит генерал Корнилов, под знаменами которого я имел честь служить. Старик умер бы со спокойной душой.

— Особенно если узнал бы, что его боевой офицер почти двадцать лет служил рядовым бухгалтером в большевистском горздравотделе, — съязвил Юрий Кирсанов.

— А вам хотелось, чтоб я сдох с голоду? — спросил Петров.

— Ну, полноте, полноте. Юрий же шутит, — вступился за брата Дмитрий. — Он у нас младший, ему с детства прощалось многое.

— Право же, мне непонятна неуместная шутка Юрия Васильевича.

— Извините, Александр Михайлович! Это у меня от радости. Времечко-то какое! Дождались наконец. Дожили. — Юрий встал и примирительно протянул руку Петрову.

Пожимая ее, Петров улыбнулся, сверкнув золотыми зубами, и, уже присаживаясь к столу, сказал:

— Господа! Я пришел к вам как русский дворянин и обращаюсь как к дворянам. Мы должны действовать сообща. Отдавая должное нашим освободителям, мы вместе с тем имеем возможность предъявить и свои права. Я думаю, немецкое командование должно пойти нам навстречу. Ведь без нашей помощи они вряд ли сумеют восстановить порядок.

— Что вы предлагаете, господин Петров? — спросил младший Кирсанов.

— Мне неловко идти одному. Поэтому я предлагаю всем вместе явиться к немецкому коменданту и предложить свои услуги.

— А по-моему, всем рисковать незачем. Можно пойти господину Петрову и одному из нас, — предложил Николай. — Немцы есть немцы.

— Хорошо! Если вы боитесь, с господином Петровым пойду я, — сказал Юрий. — Только сделаем мы это завтра. Пусть все поуляжется.

— Возражений нет? — спросил Петров, окидывая взглядом в отдельности каждого из Кирсановых. Братья согласно закивали. Петров одобрительно улыбнулся. И так как возражений не было, он раскланялся и направился к двери.

— Завтра утром я за вами зайду, — бросил он Юрию с порога.

— Мне тоже пора. Хочу побродить по городу, подышать свободным воздухом, — сказал Юрий, когда за Петровым захлопнулась дверь.

Быстро накинув серый поношенный плащ, Юрий вышел на улицу.

* * *

Майор Альберти был в отличном расположении духа. Еще вчера он получил приказ за подписью фон Клейста о назначении ортскомендантом Таганрога и понял, что на долгое время осел теперь в тылу. Правда, забот прибавилось. С самого утра его начали осаждать по вопросам расквартирования воинских частей. Кроме того, согласно инструкции необходимо было в срочном порядке организовать местное самоуправление, подобрать людей, способных наладить в городе нормальную жизнь. Многое, очень многое нужно сделать, но все это мелочи по сравнению с тем, что он пережил на передовой в последние дни боев.

Адъютант только что повесил большой портрет Гитлера на стене его временного кабинета и застыл у двери, ожидая дальнейших распоряжений.

— Кто меня хочет видеть? — спросил майор Альберти.

— Начальник гарнизона назначил бургомистром Таганрога господина Ходаевского. Этот русский пришел засвидетельствовать свое почтение.

— Кто еще?

— Еще несколько русских предлагают свои услуги.

— Хорошо! Пригласите бургомистра.

Через минуту в кабинет вошел толстый седой мужчина и, вежливо поклонившись, представился ортскоменданту. Из-за его спины выглядывал Юрий Кирсанов.

— Господин комендант, — начал бургомистр на ломаном немецком языке, — я позволю себе представить вам потомка старой дворянской фамилии...

— Можете говорить по-русски. Сейчас мне особенно нужна практика, — перебил его комендант.