Ужасы. Замкнутый круг

— Почему ты так решил, Генри?

— А можно я шепотом скажу, сэр? — Он подошел ближе. — Джек Харгривз заметил, что он в одной рубашке, рваной, грязной. Решил, что он один из них, сэр.

— Один из кого, Генри? — неприятным тоном переспросила директриса.

— Беглый сумасшедший, сэр, — солгал Генри. — Псих.

— Псих или нет, — сказал сержант, — но если это дело рук взрослых, это преступление. А теперь извините меня, преподобный отец, я соберу вещественные доказательства. После этого здесь можно будет навести порядок.

Он подошел к могиле и соскреб в небольшой конверт немного черной краски, которой были выведены мерзкие надписи. Я заметил, что краска еще не высохла — она легко сошла с белого мрамора. Сержант, принюхавшись, сморщил нос.

Мы оставили его в церкви и поехали обратно в школу; всю дорогу директриса испускала вздохи, словно дракон, остывающий после того, как дышал огнем. Доринда издавала едва слышные самодовольные звуки, похожие на требование извинений от начальства.

Звонок у двери магазина зазвенел, когда я варил кофе. Вошедший оказался молодым сержантом из церкви; он был в форме. Я предложил ему чашечку; он принялся расхаживать по моему магазину, разглядывая вещи.

— Это все уже оплачено, сержант, — предупредил я резко, но как бы в шутку.

— Не волнуйтесь, сэр, — успокаивающим тоном ответил он. — Я сам немного занимался старинными вещами. Прекрасные венские часы… вижу, стоят двадцать фунтов.

Я поднял брови.

— Для вас — девятнадцать, сержант. Или это взятка полицейскому при исполнении обязанностей?

Как ни странно, он рассмеялся и достал чековую книжку.

— Боюсь, я не обычный сержант; у меня по всем предметам «отлично». Это не дает покоя моему суперинтенданту. Он думает, что во мне есть нечто сверхчеловеческое. Сначала он отправил меня в Брэмшилл-колледж,[45] чтобы от меня избавиться, а теперь держит в штаб-квартире, чтобы я разбирался с благородными или со всякими чудными делами, вроде этого случая в Тэттершеме.

— Значит, дело получило продолжение?

— О да. В некотором роде. Мы знаем, что у него есть ключ от церкви.

Я издал удивленный возглас.

— Викарий нанял женщину, чтобы вычистить памятник, затем закрыл церковь; он думал, что у него единственный ключ. Неделю спустя он заглянул туда — оказалось, шутник снова взялся за свое. Он был там еще трижды за последние две недели. Я провел несколько бессонных ночей в ризнице, но, пока я сидел там, ничего не произошло. В первую ночь, когда меня не было, надписи появились снова.

— Вам не позавидуешь, — сказал я. — Отвратительное место. Не хотел бы я провести там ночь в одиночку даже за жалованье суперинтенданта.

— Я был не один, сэр, — криво усмехнулся он. — Со мной был местный бобби.

— И что он об этом думает?

— Ничего. Он новенький — в прошлом году перевели из Строппинга. Боюсь, деревенские бобби сейчас не те, что прежде. Я хотел попросить вас поехать со мной и осмотреть здание еще раз, сэр, если вы не возражаете. Мне нужно ваше профессиональное мнение.

— Вы же знаете, что это не дети.

— Знаю.

Перед тем как уйти, я сунул в карман фотографии, сделанные в церкви. Точнее, одну из них.

Я смотрел на интерьер церкви в ужасе. Казалось, все могилы были осквернены.

Уильям Трентон,

служивший викарием в этом приходе в течение сорока лет,

неутомимый поклонник церковной музыки.

Музыка его очаровывала слух,

а мягкость его манер завоевывала сердца.

MDCCCV

На могиле дрожащей рукой, словно в ярости, было выведено:

Вор, вымогатель, верни десятину,

из-за которой ты погубил Джека Бартона

На надгробии леди Непоколебимой Добродетели и Великого Милосердия нацарапали:

Она распутничала с собственным сыном

Я ходил от одного надгробия к другому.

— Отвратительно! — воскликнул я. — Но не так уж глупо. Кажется даже, что он все о них знал. Свихнувшийся краевед?

— Забавно, что вы это сказали. Я порылся в церковных архивах. Был такой фермер по имени Джон Уилберфорс Бартон, умер в тысяча семьсот восемьдесят третьем году. Лишился земель, покончил с собой, и его запретили хоронить в освященной земле. А леди, о которой это написано, — у нее был сын, который так и не женился. Она его пережила. Так что все надписи имеют смысл. Как будто он знал этих людей лично.

— Все могилы осквернены?

— Он оставил нетронутыми плиты Викторианской эпохи… и учителя, Дора.

— Ах да, столп добродетели, я помню. Но и до него когда-нибудь очередь дойдет.

— Есть одна странная вещь… — Сержант в смущении смолк. — Я показал надписи эксперту по почерку, графологу. Суперинтендант меня чуть не убил, когда узнал, сколько стоило пригласить его из Мункастера. Я заставил всех детей из того класса написать по несколько строчек. Он их изучил — поэтому я и знаю, что это не дети, — и сказал одну забавную вещь. Почерк показался ему очень старомодным. По-видимому, в каждом веке существует свой тип письма… — Он смолк.

— Вы хотите сказать, что он похож на почерк юных джентльменов Георгианской эпохи, которые выцарапывали свои имена на скамьях в Ньюхерсте во время длинных проповедей… — И я тоже замолчал.

Мы взглянули друг на друга в полутьме нефа, затем пожали плечами и сменили тему. Если бы мы этого не сделали, история Доринды была бы иной.

Я извлек свою фотографию с лысой головой, наблюдающей за тем, как рисуют девочки. Я решил, что раз уж наш разговор коснулся такой безумной темы, то можно не бояться заговорить о незнакомце.

— Что вы об этом скажете, сержант?

— Я сам хотел спросить вас об этой фотографии. Вообще-то, я считал, что мальчишки все придумали, чтобы выкрутиться из неприятностей. Свихнутый старикашка, если это действительно старикашка, — это вполне может быть кусок мрамора, рука статуи или что-то в этом духе…

— Давайте подойдем к тому месту, откуда я сделал снимок.

Мы подошли. Среди могил на том месте, где на снимке виднелась голова, ничего не было.

— Это могло быть что угодно. Может, кто-то из детей оставил на выступе пакет с сэндвичами. Он выглядит помятым… помятым и в то же время раздутым — похож на репу. Это может быть даже голова кого-то из детей.

— Лысый ребенок?

— Возможно, так упал свет от вспышки, и кажется, что он лысый. Но если там действительно кто-то был, не хотелось бы мне встретиться с ним ночью в темном переулке.

Мы нервно рассмеялись. Затем сержант сказал:

— Вы не возражаете, если я заберу это? Я сделаю несколько копий. Может быть, кто-нибудь из местных узнает его. Например, те, кто побывал в Музее мадам Тюссо.

И мы снова невесело рассмеялись.

И на этом разговор закончился.

Должен сказать, что официальное открытие нашей выставки в здании администрации скорее походило на вечеринку. Это происходило в дни, когда в средствах не было недостатка; обслуживание было превосходным, виски лилось рекой. Выставка выглядела великолепно; они одолжили у меня негативы и отпечатали фотографии размером квадратный метр, с сильной резкостью; и дети выглядели гораздо более прилежными и трудолюбивыми, чем на самом деле. Но работы были хорошие и хорошо оправлены, а в подходящей рамке любая картинка выглядит на миллион долларов.

Вы также должны вспомнить, что это происходило в те дни, когда детям редко разрешали покидать школу; думаю, графство хотело поощрить творческую работу в начальных классах. В тот вечер там было много учителей, инспекторов, организаторов и советников, и множество чиновников, которые пришли главным образом из-за виски (которое они пили с невероятной скоростью, не моргнув глазом, — должно быть, они обладали большим опытом в этом деле). Ученики 4-го «С» тоже были там; директриса привезла их из Барлборо на автобусе, в сопровождении четырех учителей. Дети выглядели невероятно опрятными; я даже не узнал их, пока они не заговорили.

Доринда, как я помню, приехала прямо из дома в своем белом «мини». Она выглядела счастливой и возбужденной. Вокруг нее образовалась толпа, все поздравляли ее или просто просили напомнить о себе отцу, и я не смог подойти к ней. Но я до сих пор помню, какой она была счастливой…

Обходя экспонаты, я наткнулся на своего полицейского сержанта, он выглядел джентльменом до кончиков ногтей в аккуратном твидовом костюме — теперь, разглядев табличку на его форме, я знал, что его зовут Майк Уоткинс.

— Как ваши венские часы?

— Прекрасно. В отличие от всего остального.

— Значит, так и не поймали своего сумасшедшего краеведа?

— Никто не узнал человека на фотографии. Хотя я заметил несколько чертовски странных взглядов. Вы знаете, мне пришло в голову вот что: ведь это началось после того, как четвертый «си» побывал в церкви.

— Это не они!

— Я знаю, что не они. Но все началось сразу после-как будто они потревожили что-то. Что-то весьма неприятное. Я получил еще одно вещественное доказательство.

Все это время мы прохаживались по выставке. В тот момент нечто старинное, красивое и блестящее среди косоглазых херувимов и размытых копий могильных плит привлекло мой взгляд антиквара. Висячий замок, небольшой, изящный, отполированный до невозможного блеска.

— Погодите, — сказал я.

Мы вместе подошли ближе. Под замком висела записка, нацарапанная довольно небрежно и гласившая:

Сриднивековый замок.

Одолжено из Тэттершемской церкви из склепа дракулы

Дж. Харгривзом и Г. Уинтерботтомом

Замок был не «сриднивековым» и даже не средневековым. Это была элегантная георгианская вещица, украшенная орнаментом из переплетающихся крестов, — замок с решетки, окружавшей алтарь, под которым находился склеп.

Меня охватило ужасное предчувствие.

— Что там у вас за неприятное вещественное доказательство? — спросил я.

Сержант с неловким видом переступил с ноги на ногу.

— Помните, как я соскреб немного черной краски с первой оскверненной могилы? Я отправил ее в отдел судебной экспертизы, но они ничего не могли о ней сказать, поэтому послали ее в министерство внутренних дел. Хорошо, что я взял много.

— Ну и?.. — резко спросил я.

— Ну, и старый сэр Бернард Спилсбери выяснил, что это такое. Это была вовсе не краска — это остатки разложившихся тканей. Животных или людей, они не могут точно сказать… Они очень старые.

— Насколько старые?

Он сглотнул:

— Они считают, им несколько веков…

— О боже, замок, склеп… Кто-то, кто лично знал похороненных в этих могилах… Это безумие, сержант. Если мы о таком заикнемся, нас посадят в дурдом.

Он принял непроницаемый официальный вид — даже лучшие из них умеют это делать.

— У меня имеются доказательства, сэр, что неизвестное лицо или группа лиц проникли в склеп, вскрыли могилы и с помощью останков нанесли граффити на памятники. Все это является преступлением.

Словно из другого мира — из уютного мира хорошеньких девушек, разносивших напитки, из мира искусствоведов и советников, поглощающих виски, до нас донесся чей-то голос:

— Леди и джентльмены, в память об этом уникальном событии председатель совета графства, советник Нил Фогерти, вручит почетные грамоты детям, принимавшим участие в проекте.

Все шло гладко, пока не прозвучало имя «Харгривз Дж.» Но Харгривз Дж. не вышел вперед.

— Я уверена, он был в автобусе, — раздраженно произнесла директриса.

— Может, он пошел в…

— Продолжайте, — велела директриса.

Вручение грамот продолжилось до тех пор, пока не дошли до имени «Уинтерботтом Г.». Его тоже не оказалось в зале; после тщательного обыска гардероба и коридоров ни его, ни Харгривза Дж. так и не нашли.

— Где они? — шипела Доринда; она сразу сообразила отвести в угол старосту класса и трясла ее так, словно хотела вышибить душу.

В конце концов девчонка разревелась. К своему ужасу, мы узнали, что мальчишки сбежали из автобуса, попросив остановиться в Тэттершеме, чтобы сходить в туалет. В туалет отправились все дети; но Джек и Генри не вернулись в автобус. Другие отвечали за них во время переклички. Джек и Генри взяли с собой сэндвичи и фонари. Они собирались устроить в церкви засаду на лысого старика, который писал грязные слова.

В следующий момент Доринда уже бежала к своей машине; мы с сержантом гремели по коридорам администрации вслед за ней.

Мы почти догнали ее на стоянке; она уехала прямо у нас из-под носа.

— Возьмем мою машину! — крикнул я.

Так мы и сделали и, воспользовавшись объездной дорогой, чуть не обогнали ее у Селмерби. Но затем она скрылась в лабиринте извилистых дорожек для верховой езды, с которыми была знакома с детства. И среди этих дорожек ее «мини» оставил мой автомобиль далеко позади.

— Мы потеряли ее, сэр, — сказал сержант Уоткинс. — Высадите меня у следующей телефонной будки, и я позову подмогу прямо к церкви.

Но я не в силах был остановиться. В голове не переставая звучали слова Генри Уинтерботтома о том, что, кем бы ни было существо, оно не интересовалось мальчиками. Оно смотрело на девочек.

В конце концов сержант Уоткинс взял дело в свои руки (на что он имел полное право) и выпрыгнул на каком-то перекрестке, когда я притормозил. По крайней мере, он был настолько любезен, что захлопнул за собой дверь, так что мне не пришлось останавливаться. Но минуты шли; я свернул не на ту дорогу и заблудился. Время уходило.

Прошло полчаса, прежде чем я подъехал к Тэттершемской церкви. Белый «мини» был припаркован у крыльца. В церкви было темно, в большом доме тоже; но в свете луны я заметил, что церковная дверь распахнута. Искусство Генри управляться с замками не изменило ему.

Я вбежал внутрь и оказался в полной темноте.