Убей свою любовь

– Значит, так, – решительно оборвала я. – Сидишь дома, как зайчик, никуда не высовываешься – ни в клуб, ни в лавку за бухлом, понял? Задерни шторы, закрой дверь и замри до завтра. Сегодня не могу, а с утра подскакивай к нам – поговорим. И не трясись, – заверила, предвосхитив братский вопль по поводу безопасности мероприятия, – я за тобой свою охрану пришлю. Все.

Я отключила телефон и вздохнула. Все вышло именно так, как планировалось, – при малейшей опасности мой братец вновь не постеснялся перевалить свои проблемы на меня. Ну, что ж... Я помогу ему их решить – в обмен на информацию. А информацию потом вручу мужу – пусть разбирается. Хватит с меня.

* * *

Дома пришлось наскоро подлизаться к Галине и попросить помочь приготовить японский ужин. Обычно Галя возражала против такой кухни – считала, что есть сырую рыбу и прочие изыски нельзя, но я сказала, что планирую романтический ужин вдвоем с Сашей, и она, безмерно уважавшая моего мужа, согласилась.

– Ты молодец, Сашенька, что приятное хочешь сделать. А то ходит он уже сколько дней мрачнее тучи, – вынимая пакет с рисом для суши, посетовала Галя. – Такой человек хороший, а все время в заботах, все время в суете – лишнего не присядет. И с утра вон все шестом своим машет, прямо жуть...

– Ну, почему жуть? – Я ловко стянула у Гали из-под руки очищенную морковку и захрустела, забравшись на один из столов кухонного гарнитура. – Он себя в форме поддерживает, ты же знаешь – это вместо гимнастики.

– Все равно – страх божий глядеть, – Галя ловко шинковала морковь, одновременно поглядывая на закипающую в большой кастрюле воду. – А отец что – уезжает куда-то?

– Почему?

– Ну, раз вы вдвоем хотите.

– Да нам и в своих комнатах не тесно, – улыбнулась я. – Папа же к нам не заходит без приглашения. Ну, вот мы у себя тихонько посидим. Ты не волнуйся, я потом посуду всю вниз спущу и помою.

– Ой, да ладно тебе – помоет она! – отмахнулась Галя. – В машину поставь, а уж я утром сама включу, что ты будешь тут по ночи... Да и до того ли будет, – она лукаво улыбнулась. – А посуду ты ж будешь японскую брать, с тех тарелок, кроме вас, никто и не ест. Так что брось в машину – и все.

– Спасибо, Галочка! – Я слезла со стола, обняла Галю сзади за талию и прижалась к теплой спине, обтянутой трикотажной кофточкой в мелкий красный горох. – Давай, я буду пока салатом заниматься.

Галя выложила передо мной грецкие орехи и орехокол, и я принялась добывать ядрышки для салата со стручковой фасолью. Это было весьма непростое упражнение для моей руки, но я постепенно приспособилась и, прижимая орехокол к столу, довольно быстро начистила приличную горку. Буквально за два часа мы успели соорудить совершенно шикарный, почти ресторанный ужин из любимых Сашкиных блюд. Галя мастерски нарезала копченого угря, которого мы с Никитой привезли из города, украсила его натертым тонкими длинными полосками дайконом и красными листьями салата – сервировка ничем не уступала той, что обычно делается в японских ресторанах. Я ухитрилась даже достать мелких осьминогов, потому рис с ними тоже был приготовлен, как и роллы с семгой и сливочным сыром. В общем, с помощью Гали я вполне справилась. Осталось все красиво расставить и самой переодеться в новое платье. Я остановила выбор на белом – крайне редко носила этот цвет, потому решила попробовать.

Конечно, романтичный образ не вполне сложился – короткая, почти под ноль, стрижка не соответствовала платью с пышной легкой юбкой и бантиком на ремне, но уж что есть... Конечно, туфли бы тоже на каблуке, но увы... Да и не носила я их особенно никогда, предпочитая обувь удобную. Ну, ничего...

Когда Сашка вернулся с работы и поднялся в комнату, то на пороге замер и пару минут стоял молча, рассматривая меня. Я стояла у подоконника с сигаретой в пальцах и тоже не шевелилась, наблюдая, как его изуродованное лицо озаряется восхищенной улыбкой, а глаз наполняется влагой:

– Аленька... Какая же ты красивая...

– Ой, брось, – смущенно проговорила я, хотя внутри все заныло от восторга – ему понравилось!

Но он меня не слышал, в два шага преодолел расстояние от двери до окна и взял у меня сигарету. Затушив ее, не глядя, в пепельнице, Сашка осторожно поднял меня на руки и прижал к себе:

– Малышка моя, я еле дождался конца рабочего дня – все гадал, что за сюрприз меня ждет. И теперь вижу – самый лучший сюрприз на свете.

– Это еще не все, – я ухмыльнулась и указала пальцем в сторону соседней комнаты, которая у нас использовалась как гостиная и соединялась со спальней дверью-ширмой.

– А там что? – с любопытством спросил муж, направляясь в указанном направлении, и, открыв дверь, снова замер. – Алька, ну, ты даешь! Что же – Галя расстаралась?

– Обижаешь, парниша. Я тоже участвовала. – Я поцеловала его в щеку. – Отпусти меня, будем ужинать.

– Погоди, малышка, я только переоденусь быстро – не могу есть суши в костюме.

Он поставил меня на пол и скрылся в гардеробной, откуда вышел уже в домашних штанах-хакама и коротком кимоно. Мне очень нравился этот его наряд, Сашка становился совершенным таким японцем, возлежащим на матах перед столиком на низких ножках. Это я, кстати, тоже предусмотрела, благо и стол, и мат в доме имелись – муж привез откуда-то, и сегодня я решила воспроизвести самурайский ужин по всем правилам, заставив Никиту притащить все принадлежности в нашу комнату. Ну, разве что сама в кимоно не обрядилась, но это настолько не мое, что лучше и не пробовать.

Дождавшись, когда муж расположится удобно на мате, я опустилась на колени, прикусив изнутри щеку от боли в искалеченной ноге, и вынула из чаши с горячей водой небольшой глиняный кувшинчик с сакэ, подогретым по всем правилам:

– Желает ли мой господин расслабиться после трудного дня?

Очевидно, вид мой – коленопреклоненный и с опущенной головой – вдохновил мужа подыграть мне. Он медленно проговорил:

– Буду рад, – и протянул маленькую чашечку для напитка.

Я чувствовала себя настоящей гейшей, ублажающей любимого клиента, старалась изо всех сил и видела, что Сашка доволен моими ухищрениями.

И, как настоящая гейша, я должна была еще и развлечь моего господина пением или танцами. Увы – ни тем, ни другим я блеснуть не могла, зато в запасе у меня имелся большой запас стихотворений, написанных когда-то давно одним моим приятелем-байкером. А потому...

Лунный светПосеребрил дома,Засиял гирляндой на березах,Обнял,Укрывая от мороза,Потому что мир сошел с ума.Потому что всеНаоборот.Осмелевший ледЛаскает пламяИ течетСчастливыми слезами,Умирая ночи напролет.Потому что молнияСамаОказалась в сердце пораженной,ЗамерлаСеребряной иконой,Потому что яСошла с ума.Подмигнула буряКораблюИ тихонечкоВзяла на руки,Потому что не быватьРазлуке.Потому чтоЯТебяЛюблю[1].

Я закончила читать и, переведя дыхание, посмотрела на мужа. Он сидел, откинувшись к стене и закрыв глаз, и, казалось, не дышал. Я даже испугалась – что это с ним? Но, едва я сделала движение к нему, как Сашка открыл глаз и проговорил:

– Алька... что ж ты делаешь-то со мной? Я ведь старый уже, нельзя мне так волноваться.

– А я волную тебя? – Я пересела к нему и обняла.

– Не стыдно спрашивать? – Его руки по-хозяйски расстегнули ремень, а затем и застежку на боку платья. – Ну-ка... – Я привстала, помогая ему, и платье было тут же отброшено в сторону. – Я никогда не видел женщины прекраснее тебя, Алька. Ты ведь исключительно красива...

Я не стала напоминать о своих ужасных шрамах на руках и животе – к чему? Он и так их видел, но это не мешало ему. В любви Сашка был настолько восхитителен, насколько может быть взрослый, опытный человек, относящийся к процессу как к священнодействию, а не к банальному совокуплению. Он прикасался ко мне так, словно мое тело – хрустальный сосуд, могущий в любую секунду выскользнуть и разбиться. Мне не с чем было сравнить – он был первым и единственным моим мужчиной – но, думаю, вряд ли с кем-то мне было бы так же хорошо, как с ним. Его пальцы казались то легкими перьями, нежно ласкавшими меня, то стальными прутьями, прожигавшими насквозь, – но и то, и другое заставляло меня замирать от восхитительных ощущений. Сегодня я впервые за долгое время плакала от счастья в его руках – таких сладких слез я не лила никогда в своей жизни. А главное, мне не приходилось скрывать и стыдиться их, потому что это не было проявлением слабости. Сашка понял это и оставил меня в покое на короткое время, давая всласть выплакаться и ощутить новый прилив желания. Мы занимались любовью всю ночь, не выпуская друг друга из объятий. Наверное, уже давно я не была так счастлива.

* * *

Утреннее солнце лучом щекотало нос и правый глаз – этот пучок света пробился через небольшую щель в сдвинутых шторах и теперь настойчиво мешал мне нежиться в постели. Я сонно пробурчала что-то о несправедливости жизни и зарылась головой под подушку. Даже не проверяя, я могла сказать – мужа рядом уже нет, он во дворе упражняется с шестом. Неуемный – мог бы хоть в субботу полежать на час подольше. Но нет – мой самурай не пропускал тренировок даже в дождь и снегопад, что уж говорить о таком прекрасном утре.

Я окончательно проснулась, досадуя на солнце за столь раннее и беспардонное пробуждение, села в постели и потянулась. В чуть приоткрытую дверь из кухни тянуло запахом свежей выпечки – блины, не иначе. Есть пока не хотелось, хотелось соку и еще поваляться. К счастью, вернулся муж – черная футболка в пятнах пота, на лбу тоже капли.

– Проснулась, малышка?

Я потянулась к нему руками, но Саша отрицательно покачал головой:

– Я мокрый, Аленька. Сейчас в душ схожу и приду. Подождешь?

– Нет. Иди, как есть – я хочу тебя, такого.

– С тобой стало опасно, – ухмыльнулся он, но подошел и присел на край кровати, а я тут же обхватила его за шею и притянула к себе.

– Я так люблю тебя, Саш, – уткнувшись в него, прошептала я. – Ты самый лучший – знаешь?

– Мне всегда было интересно – почему ты меня выбрала, а? Ты – молодая, с такими возможностями, вдруг обратила внимание на меня – я ж тебе в отцы годился.

– Я терпеть не могу, когда ты начинаешь кокетничать. Прекрасно знаешь – ты настолько привлекателен, что я не могла не заметить этого. И сейчас замечаю. И ревную, – неожиданно для себя призналась я и почувствовала, как напрягся Сашка. – Ты даже представить не можешь, как я ревную.

– Алька, это же глупо. Ревность – удел слабых и неуверенных в себе, уж кому-кому, а не тебе! – Он чуть отстранил меня и заглянул в глаза. – Я сто раз говорил тебе, что для меня ревность не является доказательством любви. Скорее – доказательством недоверия, а этого я не выношу. Я честен перед тобой, и мне неприятно слышать, что ты сомневаешься.

Я не могла объяснить ему, что ни в коем случае не сомневаюсь, нет – просто вижу, какими взглядами провожают его женщины на улице, как смотрят сотрудницы в банке. Это разрезало мое сердце надвое. Да, я не сомневалась в его верности – но куда деть это противное чувство сосущего холодка под ложечкой? Я никогда не смогу родить ему детей – а любая из этих женщин сможет. И кто может дать гарантию, что однажды Сашка не захочет наполнить свой дом детским смехом и топотом ножек? Что ему не осточертеет возиться со мной, вместо того чтобы учить сына, например, основам боя на шестах? Но поговорить с мужем об этом я не могла – тема считалась в нашей семье запретной и давно закрытой. Но это ведь только на словах – а кто может поручиться за то, что происходит в голове моего супруга? Никто...

* * *

Говорят, что дети не помнят себя до трех лет. Наверное, это правда – ведь я помню себя где-то с четырехлетнего возраста, а до этого – нет. Я отчетливо, как на фотографии, вижу себя, маму, папу, братьев – и мне лет пять, мы все вместе идем куда-то, и в волосах у меня большой синий бант в белый горошек, и я то и дело висну на руках отца и Семена, между которыми иду, а мама недовольно хмурится и требует, чтобы я прекратила баловство. Но до этого я не помню совершенно ничего, даже какого-то пятна вроде события или просто какого-то предмета, например любимой игрушки. Это почему-то пугает меня и вызывает ощущение пустоты. Как будто я не жила до четырех лет. Вот не было меня – и все тут. Но тогда откуда же я взялась? Не с Марса же, правда? Я не верю в инопланетный разум...

* * *

Братец в сопровождении Никиты и Андрея явился аккурат к обеду – помятый, с ввалившимися глазами, щетиной и трясущимися руками, которыми он то и дело взъерошивал и приглаживал волосы. Внимательно приглядевшись, я вдруг поняла, что Семка их красит. Жуть...

Акела и отец были в городе, поехали навестить Бесо, а я отговорилась, сославшись на приезд брата, с которым якобы хотела обсудить смену интерьера в его клубе. Вранье лепилось на ходу, я даже не поверила собственной удаче – отец и муж беспрекословно прожевали этот бред. Из меня дизайнер интерьера как примерно из Семена офицер спецназа, но ладно. Не желая растягивать удовольствие от общения с истерично настроенным братцем на остаток дня, я сразу с порога ухватила его за рукав и уволокла в комнату, толкнула там в кресло и приказала:

– Давай, колись.

– Да что говорить-то... вроде ни с кем ничего...

– Так, если ты намерен мне здесь святую невинность разыгрывать, тогда сразу говорю – вали домой, разговора не будет! – отрезала я. – Ни с чего ничего не происходит – не забыл простую старую истину? Если в тебя шмаляют – значит, кому-то где-то на мозоль наступил.

Семен уставился на меня мутными от ужаса глазами, и я испытала легкое чувство брезгливости – ну, что за наказание, и это – мой брат, сын моего отца! Слизняк...

– Ну?! – подстегнула я, боясь не выдержать и влепить брату оплеуху, что было бы совсем уж лишним.

– Саш... да не знаю, вот честно! Вроде как все чисто...

– Чисто?! – зашипела я, вцепившись в подлокотник кресла, в котором сидел Семен, и наклонившись к самому лицу отшатнувшегося в испуге брата. – Чисто, урод ты?! А наркота в твоем клубе – она чья?! Снова за старое?! Мало тебе пули в легком? Мало того, что я из-за тебя теперь инвалид?! Мало, сволочь?! Снова взялся?!

– Саня... Саня, да ты что? Какая наркота? – забормотал Семен, и вот тут я уже не смогла удержаться и влепила-таки ему такую смачную затрещину, что он ударился головой о спинку кресла.

– Урод! Ты еще врать мне будешь? Да про твои финты с коксом уже даже Акела знает! А если он знает – ты, надеюсь, понимаешь, что это скоро и до папы дойдет? Рассказать, что дальше будет? Клубешник твой сожгут к едрене-фене, а тебя, голубчика, вздернут за те самые причиндалы, которые тебе вчера едва не отстрелили! Еще неизвестно, что было бы лучше! – Я перевела дыхание, оттолкнулась от кресла и, отойдя к окну, почти спокойно приказала: – Говори, у кого берешь. Только в этом случае я попробую тебе помочь. И не вздумай соврать – сама лично башку продырявлю.

Я внимательно наблюдала за тем, как на лице Семена отражаются самые разные эмоции – от сомнения до ужаса, и ждала. Он не может уехать отсюда, не рассказав, – потому что это я знаю, кто на самом деле стрелял в него, а он – нет. И этот вопрос не будет давать ему покоя, заставит бояться даже собственной тени, шороха в квартире или шагов за спиной на темной улице. А это – не самое приятное ощущение, когда ты чувствуешь чужое дыхание всей кожей, а, повернувшись, не видишь источник опасности. Семен не выдержит такого прессинга, у него не тот характер, а в подобной ситуации и более крепкие люди пасовали и сдавались.

– Саш... не хотел тебя втравливать...

– Ой, да не разыгрывай ты тут святого Себастьяна! – поморщилась я. – Терпеть не могу лицемерия – ты меня и так втравил уже, что дальше некуда, поэтому не надо петь длинных жалостных песен. Вываливай.

Семен полез в карман за сигаретами, извлек почти пустую пачку и закурил. Я видела, что он мнется, собирается с силами и мыслями, но, вполне возможно, просто ищет способ обмануть меня. А вот это уже совсем дрянь дело.

– Сема, не тяни время. Я не собираюсь до скончания века копаться в твоих проблемах, понимаешь? Я устала, у меня есть собственная жизнь, а ты никак не можешь понять этого. Если так – давай разбегаться в разные стороны. Живи, как знаешь, решай проблемы, как можешь. Но тащить из тебя слова клещами – нет, уволь, не буду.

Я устало опустилась в кресло и потянулась к бутылке с минеральной водой. Все, если он и сейчас ничего не скажет – я действительно умываю руки, сдаю все, что знаю, Сашке, и вот тогда мой драгоценный братец Саймон поймет, что такое сидеть голым задом на раскаленной сковороде. Акела церемониться не станет, а за наркоту так и вовсе, потому что это прямое нарушение папиного категорического требования – чтобы никто из его людей не смел связываться с этим.

– Я никогда его не видел... – простонал брат, решившись, и закрыл руками глаза. – Никогда – только голос слышал по телефону. И знаю, что его зовут Рамзес.

Опять всплыло это имя... Рамзес, Рамзес, Рамзес... Очень уж настойчиво человек с этим именем лез в нашу семью, это из-за него едва не погиб мой отец и погиб старший брат, а теперь вот ввязался в наркоторговлю и средний. Определенно, у этого Рамзеса что-то личное к нам...

– А как же ты забираешь товар и передаешь деньги? Или у вас по-другому купля-продажа осуществляется?

– Он оставляет сумку в камере хранения на вокзале, а я потом перевожу деньги на счет, каждый раз разный. Мне номер сообщают с очередной партией.

– Охренеть можно – конспирация, – пробормотала я. – И ты, разумеется, никаких документов не хранишь?

– Я возвращаю все бумаги из банка, когда забираю сумку из ячейки...

– Умно. Только все равно рискованно – можно ведь и ксерокопии снять. Ну, правда, это не про тебя – ты ж у нас на умственную деятельность не способен, – не удержалась я от колкости в адрес Семена и даже угрызений совести не испытала, глядя на совсем растерянное лицо старшего брата.

– Саня...

– Да что «Саня, Саня»! – передразнила я со злостью. – И что ты от меня теперь хочешь? Ни одной зацепки, ничего – как я смогу вычислить твоего поставщика?

– А ты почему уверена, что это он? Какой смысл ему убивать меня?

– Идиот ты потому что! Хотели бы тебя убить – уж поверь, не промахнулись бы. Что, кстати, за новая телка у тебя?

Семен покраснел и опустил глаза:

– Откуда знаешь?

– Большой секрет! – фыркнула я, покручивая в пальцах стакан с минералкой. – Трудно проследить, с кем ты из клуба под утро приползаешь!

– Тебе зачем это?

– Чтобы было! Ну, так и кто наша избранница?

– Менеджер по работе с клиентами, в банке «Сириус» рабо... – И вдруг Семен осекся и закрыл рот ладонью.

Я откинулась на спинку кресла и захохотала:

– Развели тебя, как кролика! Даже не думала, что ты настолько глуп, Сенька! Ты спишь с человеком, который тебя контролирует! С человеком, который отслеживает все, что ты делаешь, и проверяет, чтобы ты не оставил себе на память ненужных бумажек и ксерокопий! Все именно так, как я и думала. Ой, а не дураки те, кто тебя товаром снабжает, ой, не дураки...

Семен выглядел полностью уничтоженным и деморализованным – ну, еще бы! Я вот только не понимаю, как можно было не сложить три и два и не понять, что к чему. Ведь именно через этот банк и шли все платежи, и у Семена даже не хватило соображалки, чтобы понять – его новый мальчик причастен. Нет, я решительно отказывалась признавать родство с этим безмозглым пингвином...

– Саша... и что же делать теперь? Он же... Сергей... он же мне реально... того...

– Женись! – фыркнула я.

– Сань, я ведь серьезно! – взмолился брат. – Как мне быть теперь? Выгнать его?

– Не вздумай! Ты что! Он мне нужен, как воздух! Даже не вздумай дать ему понять, что ты в курсе! Возьми себя в руки и старайся держаться как ни в чем не бывало, это очень важно, понимаешь? Когда у тебя по графику следующий платеж?

– Через два дня, я уже... – он осекся, и я договорила:

– ...уже почти все реализовал, а сегодня-завтра планируешь окончательно расторговаться, поскольку выходные, да? Говнюк ты, Семка.

– Не морализируй, Сашка. Я им насильно не пихаю!

– Ты молчал бы, идейный! Ты зарабатываешь на чужой болезни, ты их в могилу сводишь коксом своим, ты... да что я распинаюсь! – Я встала из кресла и указала братцу на дверь: – Давай вали отсюда. Сиди дома, не высовывайся до понедельника, а в понедельник с утра я позвоню.

Он понуро кивнул и вышел, а через несколько минут взревел мотор его машины. У меня же осталось отвратительное чувство, как будто я пожевала грязную тряпку вместо вкусной плюшки.

Только после отъезда Семена я вдруг спохватилась, что не узнала никаких точных данных его возлюбленного, кроме имени и места работы, но потом здраво рассудила, что банк «Сириус» – не из крупных, и филиалов у него явно нет, и среди менеджеров по работе с клиентами вряд ли сто Сергеев. Словом, полученной информации мне вполне хватит. Осталось только решить, как обойти мужа и не дать ему повода для подозрений, а вот это как раз самое сложное.

Ярость переполняла меня настолько, что я побоялась сорваться, а потому позвонила Никите и попросила выгнать из гаража небольшой корейский грузовичок-«воровайку», отданный каким-то коммерсантом папе за долги. В кузов его аккурат помещался мой «Харлей», а скорость – это как раз то, что сейчас позволило бы мне расслабиться и сбросить напряжение.