Готовность номер один

Старшина построил новобранцев в колонну и сразу же — даже не стал, как обычно, по десятку раз давать команды «Р-равняйсь!», «Отставить!» — отвел в сторону от рулежной дорожки.

Ухо Артамонова уловило тонкое вьюжное гудение. Казалось, вот-вот к аэродрому подойдет невиданной силы смерч и все сметет на пути.

Через несколько секунд солдаты увидели в небе точку. Эта точка росла с необыкновенной быстротой. Уже вырисовывались очертания кабины и выпущенных шасси. А позади клубился легкий дымок.

За самолетом, который, казалось, хочет во что бы то ни стало оторваться от дымового шлейфа, следили сотни глаз. Посадочная скорость была настолько большой, что Артамонову подумалось, будто самолет падает. Солдат даже привстал на цыпочки и ахнул. Гудение переросло в сплошной свистящий рев. Дотянув до полосы, самолет так шаркнул колесами по бетонным плитам, точно хотел пробить их. Запахло жженой резиной, самолет подскочил, словно на пружинах, еще шаркнул и быстро покатился по полосе.

Из-под хвоста выплеснулся и сразу наполнился воздухом парашют, который новобранцы приняли тоже за облако дыма. И с ним самолет несся по полосе.

Теперь солдаты могли рассмотреть ракетоносец вблизи. Ничего подобного им раньше не приходилось видеть, потому что самолеты гражданского аэрофлота отличаются от самолетов военно-воздушных сил, как небо от земли. В первую минуту истребитель напомнил Артамонову тех остроносых бумажных галок, которых он некогда запускал на школьных переменах. Эти галки, с короткими треугольными крыльями, очень быстро у них летали. И он часто думал, почему же авиационные конструкторы не возьмут за образец такую вот галку. Виктор, конечно, не знал, что самолет с маленькими клиновидными крылышками мог бы держаться в воздухе только с помощью очень мощного двигателя. В то время подобные двигатели только конструировались.

Самолет круто развернулся в конце полосы и, зарулив в один из карманов, покатился к ним навстречу. Его огромное, как пасть чудовищного зверя, всасывающее сопло с выглядывавшим изнутри конусом точно хотело поглотить всех. Солдаты невольно отошли в сторону и посмотрели на старшину, словно ища у него защиты. Тузов улыбнулся одними глазами, довольный произведенным на всех эффектом.

Самолет остановился возле подъезжавшего к нему тягача. Летчик выключил двигатель и выглянул из кабины. Выпрыгнувшие из кузова техники тотчас прицепили самолет к машине с помощью специального буксировочного устройства — водила.

Все произошло так быстро, что новобранцы не успели обмолвиться между собой, и только когда самолет уже потащили по рулежной дорожке в сторону заправочной станции, они дали волю чувствам.

Старшина не одергивал солдат, не напоминал, что в строю нельзя разговаривать. Он и сам, кажется, был восхищен тем, что уже десятки и сотни раз наблюдал, но не показывал виду.

Когда самолет, слегка покачиваясь на тонких блестящих ногах, поравнялся с солдатами, сидевший в кабине летчик погрозил старшине пальцем.

Художники почему-то всегда рисуют летчиков мужественными, с орлиным взглядом и каменным подбородком, который должен символизировать волю, решимость.

А этот, удивительно молодой, парень оказался почти ровесником солдат. У него узкое бескровное лицо, маленькие глубоко запавшие глаза и прямой тонкий рот.

— Артамонов! — сказал старшина Виктору. — Это ваш летчик. Он несет сегодня боевое дежурство. Летал на перехват контрольной цели. Стахов его фамилия. Старший лейтенант.

Стахов не понравился Артамонову. Не таким Артамонов представлял себе своего летчика. Было в мелких чертах лица этого офицера что-то ожесточенное, насмешливое. Не чувствовал он к Стахову расположения и сейчас.

Шефы ждали воинов и встретили их у ворот фабрики. Даже приветственный лозунг вывесили.

Секретарь комсомольской организации предложила гостям осмотреть производство. Возражений не последовало.

Ребята, приехавшие впервые, надеялись поближе познакомиться с рабочими и работницами, наладить отношения товарищеские, а еще лучше дружеские. Как знать, может, придется в будущем связать свою судьбу с фабрикой. Особенно это касалось солдат и сержантов. Ведь срок службы небольшой…

Осмотр начали с подготовительного цеха. Провожатые уже успели приодеться, соорудить модные прически и теперь могли соперничать с кинозвездами.

Солдаты посмотрели, как работают модельеры, закройщики, портные. Потом их провели в демонстрационный зал, где шло утверждение новых образцов платья. Всех посадили перед длинным помостом, его здесь называли «языком», с яркой ковровой дорожкой, по которой одна за другой прогуливались, с сумками и без сумок, с зонтиками и без зонтиков, красивые тоненькие, как былинки, или, наоборот, полные манекенщицы.

Члены комиссии останавливали их, заставляли повернуться, пройтись еще, иногда поднять руки, присесть на стул, делали замечания художникам-модельерам, стоявшим с раскрытыми блокнотами в руках.

После душных цехов с бесперебойно стрекочущими швейными машинами, с шипящими утюгами ребятам приятно было посидеть в креслах и посмотреть на девушек, которые фланировали перед ними и обворожительно улыбались.

— Сейчас продемонстрируем серию летних костюмов, — сказал начальник цеха легкого платья членам комиссии, среди которых была добрая половина работников прилавка.

Сидевший рядом с Артамоновым Бордюжа переменил позу, стул при этом так заскрипел, что все заулыбались.

Начальник цеха еще не окончил характеристики первого костюма, когда на помост выпорхнула манекенщица в плиссированной юбочке и блузке с короткими рукавами.

Стахов чуть не подскочил от неожиданности. Он отказывался верить своим глазам: перед ним была Белла! Вот уж где не думал ее встретить. Она с отчаянной решимостью на лице прошла из конца в конец своей легкой и вместе с тем несколько скованной походкой, быстро, даже торопливо повернулась дважды на каблучках плетеных босоножек… Она была похожа на дебютировавшую цирковую артистку, делавшую разминку перед трудным акробатическим номером.

— М… да… м… — шевельнул губами Мотыль.

Стахов пришел в себя, когда Белла уже скрылась в другой комнате.

Если бы в ту минуту его спросили, какого цвета костюм был на Белле, как причесаны волосы, улыбалась ли она, как другие манекенщицы, он не ответил бы, он не сказал бы также, почему оказался за спиной впереди сидящего товарища, почему пригнул голову, когда она проходила в трех метрах от него, устремив вперед широко распахнутые, окаймленные синевой глаза.

У летчика гулко стучало сердце, руки потянулись за папиросой. Сидевшая неподалеку женщина в рабочем халате шепнула:

— У нас не курят.

Стахов скомкал папиросу. По щекам у него разливались красные пятна.

Через некоторое время Белла снова вышла на помост. На этот раз в синем трикотажном платье с чайкой на груди. Черные волосы были уложены тюрбаном. Впрочем, Стахов ничего этого не видел. Он видел только одни глаза, прекрасные, нежные, добрые и вместе с тем какие-то отсутствующие.

— Вот это конструкция, — сказал Шмырин, облизывая губы. — Обтекаемость, как у дельфина.

— У дельфинки, — поправил Бордюжа, хохотнув.

Понемногу волнение Стахова улеглось, краска схлынула с лица. Он стал уже думать, что не случайно говорят, будто он родился в сорочке.

«Надо сегодня же поговорить с Беллой, — решил Стахов. — Скажу ей прямо: не будем, Беллочка, ворошить прошлое. Ведь мог же я поступить безрассудно, это вполне бывает у влюбленных. И ничего — никто не обижается. Влюбленному можно многое простить».

Решив встретиться с Беллой после демонстрации мод, Юрий с нетерпением ждал следующего выхода Беллы.

Но Белла не вышла. И вообще вскоре просмотр окончился. Члены комиссии отправились совещаться в другую комнату. Перед глазами Стахова рабочие, разъединив помост, оттащили половинки в сторону — получилась сцена. На сцене поставили стол и накрыли красным сукном. Появились девушки с подносами, на подносах яблоки, апельсины. Стали обходить гостей, угощая фруктами. И Стахову кто-то сунул в одну руку красное яблоко, в другую — апельсин. Так он и сидел с ними, весь уйдя в себя.

Через динамик пустили танцевальную музыку. На свободном пространстве перед сценой тотчас же закружились пары.

Страница четвертая

— Самое время смотаться в город, — заговорщицки шепчет мне Мотыль. — До концерта провернем все дела.

Я киваю в ответ, и мы по одному, чтобы не привлечь внимание хозяев, спускаемся в раздевалку, где висят шинели.

Выходим на улицу. Поток людей подхватывает нас и несет вдоль тротуара, мимо забора, оклеенного афишами. С пестрых бумажных полотен смотрят обворожительные красивые актрисы эстрады и цирка.

Мотыль — вот смелость! — раскланивается на ходу с совершенно не знакомыми девушками. Его «здрасте» их смущает, но они вроде бы не обижаются. Кое-кто даже улыбается разбитному самоуверенному парню.

Выходим на просторную площадь, оглядываемся.

— Областной театр, — говорит Герман, указывая на желтое здание с лепными украшениями по фасаду. Он бывал в городе не однажды, закупал карандаши для КП, бумагу, а потом ездил за костюмами для самодеятельности.

Герман смотрит на часы:

— До начала вечера в клубе четыре часа. Выработаем программу действий.

— Сначала в фотоателье, — предлагаю я. Родители давно ждут фото из армии.

— Согласен. Ателье за углом.

Мотыль позирует перед аппаратом. Встал вполоборота, скрестил руки на груди, как Гамлет Датский, голову повернул в сторону, глаза вперил в пол — быть или не быть!

Толстенький фотограф щелкает затвором. Герман принимает новую позу — руки за спину, нос кверху, на лице мечтательное выражение. Еще щелчок — и Мотыль садится на стул верхом. Подпирает подбородок рукой, на лице такая меланхолия, такая мировая скорбь, что даже мне грустно делается.

На мясистом носу фотографа выступают капельки пота. Но он рад клиенту.

— Зачем тебе столько фотографий? — спрашиваю у Германа.

— Милый, уважаемый мальчик, одна рыбка клюет на червячка, другая на блесну, а третья на живого малька. Хочешь иметь успех у женщин — помни правила рыбной ловли.

Я вспоминаю московскую Бабетту и пытаюсь изобразить перед объективом аппарата многозначительную улыбку.

Мотыль одобрительно кивает.

Просим сделать фотокарточки побыстрее.

— К вечеру будут, — обещает фотограф, подмигивая. — В порядке исключения и личной симпатии к доблестным воинам.

И вот мы снова на улице. Снова говорливый людской поток несет нас вдоль витрин магазинов. В иные из них заходим, чтобы купить кой-какую мелочишку себе и товарищам: зубную щетку, лезвия для бритья, крем, нитки.

Наконец все поручения выполнены, и мы не знаем, что нам делать. В самом деле: куда, зимой податься в городе? Не в парк же. Может, в кино отправиться или в музей?

— Побродим по улицам для начала, — неуверенно предлагаю я.

— На патрулей хочешь нарваться?

— У нас же увольнительные.

— Наивняк. Придерутся к пустяку и уведут в комендатуру полы драить. Это известное дело.

— Что, уже драил?

— Нет. А ребята драили.

Мотыль достает деньги, пересчитывает.

— Я знаю: тут в одном гастрономе на разлив продают шампань. Безопасное место в смысле патрулей, — говорит он. — И напиток вполне безопасный. Сами боги употребляли его, когда хотели быть добрыми. Двигаем?

Мне не хочется признаваться, что я ни разу не пил вина. Даже когда в армию уезжал — не пил.

— Не стоит, — говорю я. — Пойдем лучше в Краеведческий музей.

— Не смеши. Чего я там не видел? Зверей, набитых опилками, старых костей и ржавых топоров… Все музеи одинаковы. Напоминают о бренности собственного существования, о том, что твоими останками вряд ли заинтересуется даже школьный уголок краеведения.

— Тогда в кино.

— И это не фонтан. Мало тебе двух кинокартин в неделю, которые крутят в солдатском клубе?

Рядом останавливается автобус. Выходят пассажиры, среди которых наше внимание привлекает плотненькая рыжеволосая девушка с круглым и белым, как мрамор, лицом. Таких буйных огненно-красных волос я еще не видел. И вместе с тем в ее облике мне показалось что-то знакомое.

— Зина! — неожиданно окликает ее Мотыль.

Девушка вскидывает тонкие дужки бровей, улыбается и подходит к нам. У нее небольшие, с зеленоватым отливом глаза, черные стрелки от них проведены почти до самых висков. Девчата просто с ума посходили по таким стрелкам. У каждой второй их теперь можно увидеть. Чуть выпяченные губы накрашены бледно-розовой помадой.

«Где же я ее видел?» — мучительно думаю я и наконец вспоминаю: на фото у Мотыля.

— Салют, мальчики! — говорит она, откровенно рассматривая нас. — Почему хмурые? Жутко не люблю таких бук.

Зина чуть картавит, а может, нарочно коверкает слова, произнося их с неожиданной расстановкой, подражая речи прибалтов, что считается у девчат модным.

— Это мой корешок, — говорит ей Мотыль, кивая в мою сторону.

— Догадываюсь, — приветливо улыбается Зина. — Вы не спешите?

— Да нет, кажется, — говорит Мотыль.

— Может; проводите?

Мотыль с церемонной галантностью, в которой сквозит насмешка, берет у нее увесистую хозяйственную сумку и бесцеремонно сует мне. Зина подхватывает нас под руки, и мы идем вдоль улицы. Она что-то все щебечет, замедляя шаг, смотрит в витрины магазинов, словно в зеркала, поправляет пышную прическу. Я поглядываю на нее искоса. Бойкая девица. По манерам простовата. Веселая. Или хочет казаться веселой. Видимо, ей нравится Мотыль. И оттого она чуть возбуждена, говорит громче обычного, привлекая внимание прохожих, не находит места своим рукам.

— Мальчики, хотите я вас напою чаем, — предлагает она у своего дома. — С пирогами.

— С чем пироги? — деловито осведомляется Мотыль.

— С повидлом.

— А почему бы в самом деле не принять это столь своевременное приглашение? — говорит мне Герман. — Время у нас хоть взаймы раздавай. А пирогов я давненько не рубал.

Дома у Зины от ярких красок в глазах рябит. На столе пестрая бархатная скатерть с кистями до полу, ваза с восковыми цветами. А пирогами пахнет — дух захватывает. Я уже отвык от всего этого. Мне даже грустно делается. Стены увешаны цветными фотографиями киноактеров. Среди открыток и Зинины карточки. Она снята в разных позах: в саду, на качелях, в высотном корпусе возле летчиков, облаченных в противоперегрузочные костюмы, на пляже, в лодке. Красные волосы распущены по плечам, собраны на затылке метелкой, уложены короной, заплетены в косы. На всех фотографиях Зина улыбается, показывая белые зубы. Ее позы, пожалуй, несколько театральны, рассчитаны на эффект. И еще в них есть, мне думается, какая-то провинциальность.

— Вот тебе и музей, — усмехается Герман. — По крайней мере, бесплатно. Видно, крепко он втюрился в нее. Ха-ха!

— Кто? — спрашиваю я.

— Старый капрал.

— Кто это? — Мне уже хочется узнать о ней все, все.

Мой вопрос остается без ответа, потому что входит Зина.

У нее несколько расстроенное лицо: оказывается, в примусе нет керосина.

— И вообще в доме нет? — спрашивает Мотыль, мрачнея.

— Вообще есть. В сарайке.